Три мертвеца.

Колоритная советская тяжесть. Вечер над Москвой распластался куда заметнее от перехода на зимнее время. Снежинки облепили окно тихой и уютной советской квартирки. Внутри обычно царил полный покой, хозяин, предпочитавший работать круглые сутки, не часто оставался на ночь в своём доме, что тут говорить про шум? Иногда тишина раскалывалась пополам, оставляя за собой играющий на фоне ящик, трещащие на кухне чашки, а иногда голоса. В этой квартире вам бы никто не открыл, в этой квартире Миша скрывался от внешнего. Иногда Миша скрывался и от внешнего, и от Димы, так правильно сейчас лежавшего на груди. Иногда он забирался пальцами в кудрявую шевелюру нейрохирурга, массируя голову. Иногда он целовал его в щёку чуть повыше щетины. Иногда опускал голову обратно, устремляя взгляд в темноту за окном, прикрытую полупрозрачным тюлем шторы. Январь. Михаэль уже по-обычному опустил руки на оголённые лопатки Дмитрия Сергеевича, стягивая ладони вниз, к поясу, терпя тяжёлое дыхание где-то в районе шеи. Штокхаузен скинул с себя тушку академика, переворачивая его на спину и поджимая под себя. Он осматривал и трогал тело, изученное вдоль и поперёк. Лез в чужое бельё, сжимая плотную и тёплую кожу. Дима, принявший правила, покусывал Мишину мочку уха, придерживаясь за плечи. — Закрой двери, — Больше профессиональная деформация, в очередной раз напоминавшая о том, в какой стране сейчас находились двое мужчин, упивавшихся теплотой мужского, запрещённого, тела. Тогда Штокхаузен рывком поднялся, прикрывая дверь, ведущую из спальни в остальную часть квартиры. Тут же вернулся обратно, продолжая ластиться к своему начальству. Раздалось тихое “Ох, спасибо“, когда Миша особенно тяжко надавил на промежность. Касаниям мешала только ткань, прикрывающая полуобнажённые тела. Дима, прекрасно осознавший это, стянул с себя трусы кратким движением, откладывая их на полку у кровати. Нейрохирург же выверенным движением спустил с себя пижамные штаны, приподнимая таз Сеченова и закидывая его ногу к себе за спину, чтобы вжался сам. Через время Миша на пробу двинулся внутри, наблюдая за тем, как лицо Димы искажается, и он заходится в шипении.

— Я, — Толкнулся ещё раз Миша, — тебя люблю.