Три мертвеца.

Дима давно считал, что если с Мишей "не дай боже" что-то случится, не переживёт. Он жил им, его любовью к немцу можно было окутать Петербург три раза.

      Серою сыростью встречал мир мою скромную натуру, и я стоял, пряча руки меж пуговиц шинели, куря небрежно табак. Я стал часто курить, справляясь с неким наваждением, — жизнь подбрасывала яркие картины с моим окровавленным телом рядом с тем, что я когда-то любил называть "Миша". Во снах я исправно видал то, чего был самым нелицеприятным способом лишён больше полутора года назад, когда Штокхаузена-таки настигла граната без чеки, — Оставшись со своей нагой натурой посередь отголосков старой жизни, я остался один. Совершенно один. Тогда, посередь столицы своей прекрасной родины, я впервые решил, что был бы рад оказаться на месте тех, кто сумел уйти в злополучную аварию. Пропади она пропадом. В то же время и порешил, что пора избавляться от своего полу-живого состояния полу-человека.

***

      Несложно догадаться по моему привычному теперь раскладу дней, что граница была пересечена налегке. Дорожный кожаный портфель совсем не тяготил меня, внутри содержалась всякого рода мелочовка, которой делиться в таких записях ну совсем стыдно! Лица сменялись вокруг меня на протяжении всего путешествия. А путешествовал я совсем недолго, решил обойтись дражайшей Германией, чтобы, видимо, совсем себя убить. В угрюмого цвета поездном составе, а конкретно в маленьком душном купе я повстречал маленькую и крайне внимательную офицерскую собачку, птенчика полковника - фрица и несколько любезных пышногрудых дам. Я германского* толком не знал, пара заученных при живом Михаэле фраз помогли расспросить нового немецкого знакомого о чужой жизни. Мне кажется, уши человеческие никогда больше не слыхали такого ужасного акцента. Не представляю, как смогу просуществовать в Германии хоть чуть-чуть. Купе неприятно потряхивало, когда мы проезжали Познань. Там и распрощались, не мог я более выносить чужого навязчивого общества.       На перрон высыпались дружной компанией из семи человек. Двое поляков любезно помогли мне сориентироваться в дороге, и тогда я, подхватив портфель под руку, отправился своим ходом в город, откуда попасть на границу с Германией было куда легче. Солнце неприятно светило почти весь путь, а я же, заядлый бумажный работник, устал от долгой ходьбы. Через часов шесть начало смеркаться, заря освещала вытоптанную трассу в Бук. Я ухмылялся в несуществующие теперь усы своим планам на дальнейшее. Ждал. И шагал.

***

      Дима-таки попал на немецкую границу, долго стоял на рассвете, смотрел сквозь пальцы на всходящее солнце. Он потратил на дорогу сюда девять суток, старался добраться скорее, не мог объяснить "Отчего?", но давно уже всё для себя предопределил. Дима встретился с Мишей в шесть пятнадцать утра, тело Димы нашли через восемь часов, Дима понял, что не сможет смириться ещё полтора года назад, когда Миша ушёл. И он на память оставил свои сигареты, портфель выкинул в реку.