Секс и виски

      — Что ты сделал с Джоном? — Мэри явно в ужасе, но упрямо храбрится. Дин ощущает гордость за мать. — Кто?.. Что ты такое?       — Тихо. Тшш, — Михаил прикладывает палец к губам, а затем касается уже двумя пальцами лба Мэри. Та падает как подкошенная. Дин различает, что она дышит. Прикрывает глаза от облегчения. Предполагает, что Михаил просто ее усыпил. Сглатывает, когда тот поворачивается и медленно идет в его сторону. Чуть улыбается. Распространяет ауру самоуверенности. Дин стискивает зубы. — Давно нам следовало встретиться с тобой и поболтать. Как ты считаешь?       — Вылечи его, — требует Дин, с трудом выпрямившись, и указывает пальцем на Сэма, который лежит мертвый у стены.       — Сначала, — Михаил вскидывает палец и выдерживает значительную паузу, — поговорим. А затем, — Михаил смотрит на Сэма долгое мгновение странным взглядом, — я вылечу твоего драгоценного малютку Сэмми.       — Как ты оказался в моем отце? — требовательно спрашивает Дин, стараясь не показать растерянность, и смотрит Михаилу в глаза.       — Я пообещал спасти его жену и он ответил «да», — спокойно сообщает Михаил и возвращает сдержанную улыбку.       — А мне-то все хором твердили, что я твой единственный сосуд, — с сарказмом выдает Дин и не понимает, почему ощущает жгучую обиду.       — Ты мой истинный сосуд, но не единственный, — размеренно поясняет Михаил.       — Как это понимать? — быстро спрашивает Дин, с ужасом думая, что Михаилу может подойти и Сэм, несмотря на то, что он сосуд дьявола.       — Ваш род, — с превосходством знания начинает очередное пояснение Михаил. Дин ловит острое желание врезать ему по лицу, чтобы хоть немного сбить спесь. — Он восходит к Каину и Авелю. В твоей семье способность предается от отца к сыну.       — Зашибись, — обреченно бормочет Дин, когда смысл того, что он услышал, отпечатывается в мозгу. К горлу подкатывает тошнота. Настоящая она или иллюзорная, Дин не разбирается. Продолжает, потому что надо что-то говорить. От этого все еще зависит жизнь Сэма, которого Михаил может воскресить. — Седьмая вода на небесном киселе. Чего ты от меня хочешь?       — Неужели ты сам не знаешь? — Михаил не усмехается явно, но его голос звучит откровенно насмешливо.       — Ты же в курсе, что «да» я не скажу, — уверенно выдает Дин. Ощущает легкий холодок страха, когда Михаил пристально смотрит на него и приближается. Взгляд давит. Кажется, может подчинить. Заставить принять чужую волю. Дин ищет отрезвления. Срывается на крик: — Так чего тебе от меня надо?!       — Я всего лишь хочу, чтобы ты понял, — теперь Михаил говорит с нажимом, — что нам сделать предстоит.       — Я понимаю, — тут же реагирует Дин. Скользит взглядом по лицу Михаила, когда больше не может выносить глаза в глаза. Лицо по-прежнему Джона. Но сейчас иное настолько, что кажется почти чужим и незнакомым. Дин с наигранной снисходительностью играет бровями и заставляет себя продолжать говорить: — Вы поцапались с братом. Так сходи к психоаналитику, дружище, — иронично рекомендует Дин и вновь повышает голос: — А мою планету оставь в покое.       — Ты ошибаешься. Люцифер бросил вызов нашему отцу, предал меня. И все же, я убить его хочу не больше, чем ты Сэма, — тон Михаила меняется резко. Дин моргает. Беспомощно шевелит губами, когда от Михаила вдруг веет чем-то настолько горьким, человеческим и понятным, что его почти хочется поддержать. Дин стряхивает порыв как наваждение. Сглатывает. Не понимает себя. И тщательно прячет страх. Михаил неожиданно отходит. Поворачивается к нему спиной. Смотрит на Сэма. Дин невольно смотрит тоже. Михаил продолжает все тем же иным тоном: — Знаешь, я ведь практически сам вырастил брата. Я заботился о нем так, что большинству людей и представить сложно, и я все еще его люблю. Но я убью его, потому что так надо и это мой долг.       — Тебе так повелел Господь, да? — с грубой издевкой уточняет Дин и мысленно выдыхает, когда сочувствие к Михаилу испаряется.       — Да, — подтверждает Михаил и вновь поворачивается к нему. Смотрит в глаза. Дин мысленно проклинает привычку ангелов смотреть пристально и не мигая. Нагоняя невольное ощущение жути и заставляя ощущать неловкость. — Он с самого начала знал, чем все закончится.       — И ты безропотно исполняешь его приказы, — горько произносит Дин, и в этом нет вопроса.       — Да, потому что я хороший сын, — соглашается Михаил, явно абсолютно уверенный в своей правоте.       — Дружище, поверь тому, кто знает по собственному опыту — это тупик, — Дин все равно пытается, хотя и видит, что не переубедит.       — Ты возомнил, что знаешь лучше моего отца? — превосходство возвращается в голос Михаила легко. И бесит. Дин сжимает кулаки. Вздергивает подбородок. — Ничтожный человечишка, — превосходство почти перетекает в презрение. Почти. Но это почему-то прибавляет не злости, а отчаяния. — С чего ты взял, что у тебя есть выбор?       — Потому что верю, — Дин лжет, но делает это настолько убедительно, что почти верит сам себе, и торжествует, когда во взгляде Михаила все-таки проступает злость, — что могу сам распоряжаться своей ничтожной жизнью.       — Ты ошибаешься, — выражение лица Михаила меняется как по щелчку. Практически ярость сменяет легкая усмешка, исполненная превосходства и уверенности в своей правоте. — Откуда знаю я? — со снисходительной интонацией риторически спрашивает Михаил. Вновь отворачивается. Отходит. Проводит по воздуху рукой. — Сам посуди, как миллион случайностей сложились в мозаику одну, — Михаил выдерживает паузу, становится к нему боком, мерит его взглядом, — и Мэри познакомилась с твоим отцом, они влюбились, завели детей. Подумай о том, как каждое из миллиона случайно принятых тобой решений, с каждым шагом приближало тебя к твоей судьбе. Знаешь, почему? — Михаил подходит обратно к нему. Останавливается совсем близко. — Случайностей на свете не бывает. И нет выбора. Все подчинено идеально выстроенному плану. Свобода воли — иллюзия, Дин. Вот почему ты скажешь «да». Не падай духом, — неожиданно более легко и почти жизнерадостно продолжает Михаил. Обращается так по-свойски, словно они старые друзья. — Могло быть и хуже. Я не такой как мои братья, и ты не превратишься в «овощ», когда я покину твое тело.       Дин захлебывается ощущением безнадежности. Сжимает губы. Михаил непоколебимо уверен в своей правоте. Уверен в том, что все будет так, как он говорит. Это душит. Косит уверенность. Уничтожает. На неуловимое мгновение Дин хочет сдаться здесь и сейчас. Потому что сил бороться, кажется, не осталось ни капли. И это его дно. Гордость взвивается мигом. Обрушивается осознанием, что если он готов дать согласие быть костюмом поехавшего пернатого ублюдка, то терять ему уже точно нечего. Мертвый Сэм на полу это подтверждает. Потому что его воскрешение зависит от Михаила. И нет никакой гарантии, что тот снизойдет до такой милости. Злость мчится по венам. Зажигает тело опасным огнем. Туманит разум. Дин цепляется за любопытную мысль.       — Почему вообще я? — он смотрит на Михаила в упор. Отказывается моргать. Не чувствует больше ни капли страха. Знает, что это не достижение, а локальная катастрофа. Потому что именно в таком состоянии у него обычно отключается инстинкт самосохранения. Но сейчас на это глубоко наплевать, как и на любые возможные последствия. — Почему мой род?       — Почему вы являетесь сосудами? — с некоторым недоумением уточняет Михаил и будто бы даже теряется.       — Ага, — кивает Дин. Не позволяет себе радоваться маленькой победе. Растерянность здорово сбивает с Михаила спесь. — Что, это тоже потому, что Господь так повелел? Он что, завел каталог, — Дин делает паузу и умышленно выбирает определение, которое употребил сам Михаил, — ничтожных человечишек и распределил их на всех пернатых? Каждой твари по паре? Или у нас какие-то особенные тушки? Что? Тайный ген в ДНК? Задорные соски? Или мы просто симпатяги? Что делает меня твоим истинным сосудом?       — Душа, Дин, — Михаил смотрит так, словно не верит, что можно не знать настолько очевидную истину.       — Чудненько, — Дин задумчиво кивает головой. — Значит, если что-то… ну, скажем, высосет мою душу, то я стану тебе бесполезен?       — О чем ты говоришь? — от Михаила веет напряжением, а с его лица исчезает улыбка. Дин прищуривается. Довольно усмехается. Вот это — победа. И он намерен смаковать ее хотя бы те жалкие секунды, что у него есть, пока Михаил не заговорит снова. — Я объяснял тебе только что. Свобода воли…       — Сейчас я тебе кое-что объясню, — обрывает Дин. Подходит к Михаилу почти вплотную, умышленно нарушая личное пространство. Смотрит в глаза. Не моргает. Игнорирует странное ощущение в груди. Впитывает усилившуюся растерянность Михаила. — Слушай и мотай себе на перышки. Я найду штригу и заставлю ее выпить мою душу. Если нет, переверну Америку, но отыщу крокотту. Сыграю с ней в игру, и на ее счастье проиграю. Заключу сделку с любым демоном, который сумеет спрятать мою душу так, чтобы ты искал ее вечно. Но «да» я тебе не скажу. Никогда. Ясно? И плевать, есть свобода воли или нет. Вот и проверим.       — Ты этого не сделаешь, Дин, — Михаил говорит с прежним превосходством, даже слегка усмехается. Но чутье подсказывает, что это лишь бравада. В голову приходит мысль, что они похожи. Дин морщится и гонит ее прочь. — Ты не посмеешь, — уверенно добавляет Михаил. Выразительно смотрит на Сэма. — Ты не оставишь брата.       — Мой брат мертв, — припечатывает Дин. Не понимает, к кому в этот момент беспощаден больше: к Михаилу или к самому себе. — Ты, может, ждешь, что я стану ползать на коленях и умолять тебя его вернуть. Так обломись, дружище. Я до смерти устал от всего этого дерьма. От двинутых пернатых. От твоего жалкого прихлебателя Захарии, который таскается за нами как законченный маньячила. От всего твоего пернатого стада тупых баранов, которое идет на веревочке за пастухом. Только пастуха нет. Свалил в туман. От демонов, которые гоняются за Сэмом как свора голодных собак за куском мяса. Так как ты считаешь, — Дин умышленно копирует интонацию Михаила в начале разговора, наслаждается его мрачнеющим на глазах лицом, и щедро добавляет сарказма, — мне еще есть, что терять? Лучше уж я сдохну с верой в свободу воли, которой нет, чем пойду у тебя на поводу и стану твоей шкуркой.       — Ты вынуждаешь меня забрать тебя на Небеса, Дин, — строго говорит Михаил. Возможно, рассчитывает напугать. — Там я смогу за тобой присмотреть и не позволить тебе поступить неверно. Надеюсь, я сумею донести до тебя и необходимость…       — Валяй, — прерывает Дин. Пропускает мимо ушей большую часть слов и не испытывает никакого желания дослушивать рассуждения Михаила. С вызовом откидывает голову назад. — Да, давай. И что тебе это даст? Ты можешь запереть меня в каком-нибудь райском уголке, но мой ответ не изменится. Или, погоди. Дай угадаю. Ты пошлешь этого ублюдка Захарию пытать меня до тех пор, пока я не соглашусь. Снова облом, дружище. По сравнению с Аластаром твой Захария младенец в пеленках.       — Прекрасно, — роняет Михаил холодным тоном. Даже не пытается скрыть злость. Дин упивается пониманием, что сумел вывести Михаила из равновесия и этим сбить с него самоуверенное превосходство. Отмахивается от мысли, что победу не стоит праздновать раньше времени, как это несколько минут назад делал Михаил. Миг торжества стоит того, чтобы игнорировать здравые мысли. — И что же в таком случае сделать нужно мне, если я желаю получить твое согласие? — неожиданно спрашивает Михаил.       — Чего? — Дин моргает и отказывается верить своим ушам. Ищет подвох. Не видит, где тот мог притаиться. Быстро понимает, что это отличный повод добить. Нанести контрольный удар. С наслаждением чеканит слова, проговаривает их почти по слогам: — Ничего. Мне от тебя ничего не нужно.       — Всем что-то нужно, Дин, — взгляд Михаила становится острым как лезвие клинка. Кажется, об него можно порезаться. Дин облизывает губы. Вдруг понимает, что Михаил правда поверил в его угрозы. Не понимает, верит ли в них он сам. Но отступать уже некуда. — Твоему отцу, к примеру, оказалась нужна живая жена. Если нельзя договориться, всегда можно предложить человеку что-то, что ему желанно больше свободы.       — То есть купить его? — ядовито выплевывает Дин. Ярость туманит разум сильнее прежнего. Михаил не отвечает, но высокомерие в его взгляде само по себе ответ. И осточертевшее уверенное превосходство. Дин цепляется за мысль, что нельзя найти то, чего нет. И Михаил не сможет предложить ему ничего. И холодеет, когда в голову влетает мысль, что тот все равно будет пытаться. Дин представляет себе очередные преследования и уговоры. Прокручивает картинки, в которых ангелы убивают Сэма, чтобы сделать козырем его возвращение к жизни. Или Бобби. Захлебывается отчаянием и желанием закричать. Хватается за идею, которая является озарением. У Михаила нужно потребовать то, чего он дать не сможет. И ответ на поверхности: унижение перед человеком. Дин утверждается в мысли, когда вспоминает почти презрение, с которым Михаил говорил про ничтожного человечишку. Превосходство, самоуверенность и спесь, которыми от Михаила разит, довершают картину. Дин усмехается. — Значит, теперь ты желаешь купить меня? И я могу попросить все, что пожелаю? — уточняет Дин.       — Я бы поправил формулировку и исключил из нее слово «купить». Но в целом ты верно понял суть моего предложения, Дин.       — Чудно, — Дин внутренне ликует. Собирается с духом, чтобы выпалить то, что не желает представлять даже в кошмарном сне. Но именно поэтому считает самым эффективным из всех вариантов, которые успели прийти в голову. Желание избавиться от Михаила раз и навсегда подстегивает. — Значит, если я захочу, чтобы ты побыл моей сучкой, скажем, на ближайший уикенд, я это получу?       — Что? — выражение лица Михаила бесценно. Дин мстительно сохраняет в памяти каждую мелочь. Лелеет мечту, что позже будет представлять это раз за разом и наслаждаться своей победой. Михаил смотрит даже не растерянно. Ошеломленно. С безмерным удивлением спрашивает после долгой паузы: — Ты говоришь о сексе?       — А что, Луну с неба было бы попроще? — Дин приторно улыбается. Уверенно блефует дальше, подпустив в голос фальшивого сочувствия и яда одновременно: — Ну так что? Ты моя послушная сучка все выходные. Я могу сделать с тобой что угодно. И в понедельник ты получишь свое заветное «да».       — Ты желаешь власти надо мной, — медленно заключает Михаил. Впервые за весь разговор сам избегает его взгляда. Ощущение победы кружит голову. Дин отмахивается от мысли, что сам не до конца понимает, в чем именно победил. И как они дошли от рассуждений о великом божественном плане до безумного торга. Михаил сцепляет руки за спиной. Делает пару шагов в сторону. Возвращается на прежнее место. Все еще не смотрит ему в глаза. Безразлично уточняет: — Значит, ты готов пообещать, что дашь мне согласие, если я подчинюсь тебе и на пару дней стану твоим… рабом?       — Конечно, — легкомысленно соглашается Дин. Въедливо и с наслаждением уточняет: — Моей послушной сучкой. В любом смысле. На весь уикенд. И я даю слово, что после я скажу тебе «да». А слово я держу, — для убедительности добавляет Дин и предвкушает момент, когда Михаил откажется и наверняка даст волю злости.       — Я знаю. В этом мы совпадаем, Дин, — по-прежнему безразлично говорит Михаил. Непререкаемо добавляет: — Не после. В понедельник.       — Да, да, в понедельник, — нетерпеливо соглашается с поправкой Дин, когда предвкушение достигает апогея.       — Хорошо, — роняет Михаил и наконец-то смотрит ему в глаза. Тяжелым и опасным взглядом. — Мы договорились.       — Что? — тупо переспрашивает Дин. Мгновение верит, что он ослышался. С ужасом понимает, что сейчас его выражение лица не менее бесценно, чем до этого было Михаила. Ощущает, как пересыхает горло. Судорожно сглатывает. Бессмысленно спрашивает снова, отчаянно надеясь получить другой ответ: — Что ты сказал?       — Что слышал, Дин, — взгляд Михаила тяжелеет еще. Хотя больше некуда. — Мы договорились. Мне повторить еще раз?       — Ты вообще догоняешь, на что согласился? — выпаливает Дин, чувствуя, как внутри поднимается истерика. — Я могу тебя убить.       — К счастью это не так просто, — ровно отзывается Михаил. — Но ты, разумеется, волен попытаться. Я отдаю себе отчет, на что согласился.       — Ты… — слов просто нет. Дин судорожно хватает ртом воздух. Старается сделать это незаметно. Выдавливает: — Ты псих.       — Неужели? Ты только что заключил соглашение, которое приводит в ужас тебя самого. А умственные отклонения, по-твоему, у меня? — Михаил усмехается, но без превосходства. Отходит. Равнодушно роняет: — Насколько я осведомлен, люди считают началом уикенда вечер пятницы. В таком случае ближайший уикенд начинается завтра. Мне стоит ориентироваться на это? Или ты одумался достаточно, чтобы это обсуждение утратило актуальность?       — Стоит, — твердо отвечает Дин. Гордость, злость и упрямство не позволяют отступить после вопроса Михаила. — В семь.       — Прекрасно, — тон у Михаила ровный, но догадаться, что во фразе скрыта ирония, несложно. — Оставлю выбор места для встречи за тобой. Помолись мне. И я приду. Ах да, — Михаил оборачивается в ту сторону, где лежит Сэм. Подходит к нему и садится на корточки. Касается его лба пальцами. Раны исчезают мгновенно. А через секунду исчезает и сам Сэм. Михаил выпрямляется, подходит к нему и поднимает руку. — Он дома. Цел и невредим. Твой черед, Дин. До скорой встречи.       — Погоди, погоди. А что с моим отцом? То есть ты же не собираешься заявиться завтра?..       — Твой отец будет как новенький. Я окажу любезность твоим родителям, Дин, — перебивает Михаил. — Я сотру им память. Они забудут и тебя, и меня. Я позволю им вернуться к счастливой семейной жизни. Мать твоя получит то, о чем мечтала. Вернется к мужу своему. Отец…       — Но тогда она войдет в детскую, — с отчаянием восклицает Дин, путаясь в собственных мыслях.       — Безусловно, — соглашается Михаил. Усмехается почти так, как до их сделки. — Чему быть, того не миновать. На все воля божья. И не беспокойся, Дин. Твой отец останется в своем времени. С женой своей, которую любит. Я подберу себе другой сосуд дома.       — Какую-нибудь красотку? — хватается за луч надежды Дин. Тут же небрежно бросает: — А что? Тебе разве не пофиг, чья тушка?       — Думаешь, я стану облегчать тебе задачу? — Михаил усмехается снова. Его взгляд жжется. — Я уверен, что это лишнее, Дин. И будь так любезен, приложи усилие, чтобы твое обращение ко мне было хотя бы немного похоже на молитву.       Пальцы Михаила касаются лба. Последним, что Дин запоминает, становится пронзительный взгляд. Через миг стоит в номере отеля, из которого они отправлялись в прошлое. Сэм бросается к нему. Что-то говорит. Дин не слышит. Осознание, о чем именно он договорился и с кем, обрушивается резко. Ложится на плечи неподъемным грузом. Спирает дыхание. Дин обдумывает возможность пойти на попятную. Сжимает кулаки, когда понимает, что не сделает этого. Потому что отступить вот так, значит оказаться слабее Михаила, которого он пытался загнать в эту ловушку. Значит проиграть и утратить уважение к себе. Значит попрать гордость. Дин лихорадочно ищет хотя бы проблеск надежды. Хватается за уверенность, что может потребовать что-то, что Михаил откажется выполнять. Мысль немного успокаивает.       — Черт, Дин, — Сэм почти кричит. Дин моргает. Замечает, что Сэм держит его за плечи и с силой трясет. — Да скажи же хоть что-нибудь.       — Все супер, Сэмми, — Дин фальшиво улыбается. Хлопает Сэма по плечу. Ищет взглядом алкоголь. — Надо срочно выпить.       — Да, — нетипично легко соглашается Сэм и, кажется, даже немного успокаивается. — Расскажешь, что я пропустил?       — Ничего, — спешно заверяет Дин. Кашляет. Льет найденный виски Сэму в бокал, а сам прикладывается к горлу. Опустошает бутылку почти на треть. Давит панику. Собирается с мыслями. — Появился Михаил. Грохнул Анну, отослал куда-то Уриила. Или тоже грохнул. Усыпил маму. Завел привычную шарманку. Я должен сказать ему «да» и бла-бла-бла.       — Погоди, что? — Сэм сглатывает. С ужасом оглядывает свое тело и особенно внимательно место ранения. — Дин, ты же не?..       — Нет. Конечно нет, Сэмми. За кого ты меня принимаешь? — Дин активно возмущается. Почти верит себе. Почти. — Послал его лесом.       — Хорошо, — Сэм выдыхает с облегчением. Слабо улыбается и салютует ему стаканом. — Но мама с папой…       — Этот пернатый ублюдок стер им память, — Дин хватается за тему, которая неприятна, но кажется очень безопасной.       — Дерьмо, — выдыхает Сэм. — Хотя знаешь, может, все на самом деле так и должно было случиться. Мы должны были родиться.       — Может, — Дин жмет плечами, гонит мысли о завтрашнем дне, прикладывается к бутылке и перестает слышать дальнейшие рассуждения Сэма.