Секс и виски

      Мандраж достигает своего пика часам к пяти вечера. Дин ловит себя на том, что в третий раз за день идет в душ. Останавливается. Зло бьет кулаком по стене. Гонит постоянно возвращающуюся мысль, что отступить еще не поздно. Потому что уже поздно в любом случае. Отказаться от договора сейчас — значит сдаться и проиграть. Дин стискивает зубы. Пытается убедить себя в том, что жаждет унизить Михаила. Что еще будет наслаждаться ситуацией. Не преуспевает. Ощущает почти отвращение. Решительно бьет кулаком снова. На стене остается едва заметная вмятина. Сердце пропускает удар, когда за спиной открывается дверь. Дин резко разворачивается. Сэм, который входит в номер, бросает на него мимолетный взгляд. Опускает на стол бумажные пакеты и коробки с едой.       — Персикового пирога не было. Так что придется пережить вишневый, Дин, — в голосе Сэма слышится легкое злорадство. Дин понятия не имеет, откуда оно там взялось. Ну не может же Сэм всерьез злиться за то, что он напомнил ему о пироге трижды, когда отправлял за едой. — Эй, все в порядке? — интонация Сэма меняется стремительно, а в его взгляде появляется беспокойство. Дин не хочет знать, как он выглядит, если Сэм настолько всполошился. — Дин?       — Да супер, — неискренняя улыбка, фальшивая жизнерадостность. Дин хочет поморщиться, но заставляет себя продолжать улыбаться. Потому что отступать уже поздно в любом случае, и он пойдет до конца. А это значит, что Сэма надо предупредить, что уикенд он проведет в гордом одиночестве. Дин улыбается шире. Знает, что Сэм не поведется на фальшивые уловки, но уповает на то, что тот сделает вид, что не заметил. Как делает не так уж редко, когда чувствует, что давить не стоит. — Слушай, Сэмми, тут такое дело… Я сваливаю на выходные. Ты же вроде еще не успел нарыть нам дело?       — Нет, но… — Сэм трясет головой. Беспокойством от него теперь просто разит. Дин сжимает губы. — Так, стоп. Дин, что происходит? Куда ты собрался?       — Оторваться с девчонкой, — ответ слишком агрессивный. Но наталкивает на мысль, что лучшая защита — это нападение. Дин хватается за нее и не меняет тон. — Надеюсь, ты не начнешь мне читать морали, святоша?       — С девчонкой? — Сэм высоко вскидывает брови. Рассматривает его пару секунд, а потом неожиданно смеется. — Господи, Дин я поверить не могу, что ты сам не свой, потому что не знал как мне сказать, что тебе кто-то действительно понравился.       — У нее просто классные сиськи, — Дин, успев проникнуться собственной ложью достаточно, выпаливает ответ без лишних раздумий. Думает, что это даже не так плохо, что он выглядит так, словно обороняется. Отчаянно гонит мысли, что сисек у его компании на выходные точно нет. При мысли о том, что точно есть, Дин ощущает легкую тошноту. Пытается утешить себя глупой надеждой, что Михаилу все-таки приглянется какая-нибудь девчонка в качестве сосуда. — Короче, Сэмми, не твоего ума дело. Вернусь утречком в понедельник. Будь хорошим мальчиком. Много не пей, девочек не…       — Дин, — с возмущением обрывает Сэм. — Хватит. Лучше расскажи что-нибудь о своем новом объекте обожания. И когда ты только успел?       — Вчера в баре, — один из отрепетированных в мыслях ответов легко отскакивает от зубов. Дин подхватывает уже собранную сумку. Минимум вещей, максимум оружия. Дин надеется, что Сэм не решит сунуть в нее свой любопытный нос. — Ну, я погнал.       — Подожди, подожди. Как ее хоть зовут? — Сэм явно интересуется с искренним интересом, и Дин мечтает крепко выругаться.       — Ми… — имя автоматически почти срывается с губ. Дин перебирает в голове все известные ругательства. Не узнает сам себя: так лажать уж точно не в его стиле, какой бы дерьмовой ни была ситуация. Сильнее сжимает ручки сумки. До боли в суставах. — Мишель, — Дин выпаливает первое подходящее имя, которое приходит на ум. Ловит мысль, что так можно будет называть Михаила, чтобы позлить. Заталкивает ее вглубь сознания. Берет беспечный, чуть насмешливый тон: — Допрос окончен? Я могу ехать, Шерлок?       — Судя по тому, как ты нервничаешь, фамилия у нее видимо Трахтенберг, — Сэм вроде бы шутит. Его интонация говорит о том, что это просто шутка. Но в мозгу клинит, позорно клинит, и Дин понятия не имеет, в чем тут может быть шутка и что в ней смешного. — Эй, что я такого?.. — растерянно начинает Сэм, который явно замечает, что что-то не так.       — Трах… что? — тупо переспрашивает Дин. Прикусывает язык. Но уже, разумеется, поздно. — Проехали, — попытка спасти положение его явно не спасает.       — Актриса, — Сэм добавляет пояснение тоном а-ля «Это же очевидно, чувак». Хмурится. — Ты сам говорил, что она горячая штучка. Дин, ты уверен, что ты в порядке?       — Ага, — Дин старается быть убедительным. Очень старается. Дыхание успокаивается медленно. Все равно остается чуть учащенным. Дин заставляет себя собраться. — Ну, не балуйся тут без меня, Сэмми. И присмотри за Касом, если он объявится, — быстро добавляет Дин, уже идя к двери, когда вспоминает, каким потрепанным Кастиэль выглядел с утра перед тем, как улететь.       — Можно подумать, с тобой можно, — напряженно хмыкает Сэм. Дин чувствует взгляд, который жжет его спину. — Дин, просто будь на связи, ладно? — торопливо просит Сэм.       Дин не находит сил ответить внятно. В горле стоит ком, который возник, как только он двинулся к выходу из номера отеля, что означало приближение неизбежного. Машет рукой. В любимой Импале не становится спокойнее. Наоборот. Дин гонит настойчивую и крайне упрямую мысль, что каждый ярд, который он проезжает, приближает его к встрече с Михаилом. Невольно постоянно бросает взгляды на сумку, которую забросил на заднее сидение. Среди прочего оружия в ней упаковано и святое масло. Это несусветная глупость, но она почему-то успокаивает. Пусть и только чуть-чуть. Полноценные вздохи не даются. В груди словно застрял спазм. Дин твердит себе, что он может это сделать. Говорит себе, что он пообещал Сэму вернуться в понедельник. И не может подвести брата.       Неприметный съезд с основного шоссе Дин почти пропускает. Сдает назад, пользуясь тем, что машина, которая идет за ним сзади, находится на значительном расстоянии. Сворачивает на проселочную дорогу и едет по ней, забыв даже пожалеть Импалу, которая подпрыгивает на ухабах. Место выбрано после скрупулезного изучения карты. Соответствует главным критериям: значительная удаленность от отеля, где они остановились с Сэмом, и отсутствие домов в округе. Дин останавливает машину, когда выезжает на небольшой пустырь. Выходит из нее. Вокруг тишина. Даже звуки шоссе долетают едва-едва. Далеко слева угадывается болото, отмеченное на карте. Дин сглатывает. Осталось только одно. Молитва. И это определенно гребаная проблема.       — Архангел Михаил, — начинает Дин. Кривится. Это невыносимо. Делать вид, что что-то в порядке, когда не в порядке ничего. Пара вздохов только разжигают злость. Но именно она неожиданно не дает сдаться. Дин стискивает зубы. Вспоминает напутствие Михаила о том, что молитва должна быть похожа на молитву. Недобро ухмыляется. Протест внутри нарастает. — Нафиг. Михаил, если ты меня слышишь, то тащи уже сюда свою пернатую задницу. Место… — Дин дергает из бардачка карту, разворачивает ее и внимательно смотрит на крестик, который поставил сам. Пробегает взглядом по прилегающим к местности объектам, чтобы дать больше ориентиров. — Ну, а если твое пернатое высочество не слышит, тебе же хуже.       — У меня нет проблем со слухом, Дин, — спокойный тон Михаила мгновенно заставляет злость усилиться. Дин круто разворачивается. Вздрагивает, когда в первое мгновение думает, что Михаил все-таки не отпустил отца. Понимает, что они тогда бы здесь не стояли. Пытается рассмотреть сосуд Михаила внимательнее, но тот вдруг идет к Импале. Открывает дверцу со стороны пассажира. — Полагаю, ты не планируешь провести весь уикенд именно здесь.       — Что ты сделал с отцом? — все-таки спрашивает Дин, хотя уже почти на сто процентов уверен, что теперешний сосуд Михаила всего лишь кто-то очень похожий. Игнорирует, очевидно, объяснение Михаилом его намерения сесть в машину. — Ты сказал, что отпустишь его.       — Я сдержал свое слово, — спокойствие в голосе Михаила теснится холодом. — Ты ведь все еще существуешь. Как и наша реальность. Это старший внук Каина. Я носил его в давние времена, когда спускался на Землю. Пришлось приложить некоторые усилия, чтобы восстановить тело. Как видишь, у меня получилось.       — Поднятый из гроба и отряхнутый от могильной пыли костюмчик. Чудесненько, — бормочет Дин скорее самому себе, чем Михаилу, но тот все равно смотрит тяжелым взглядом.       Однако ничего не отвечает и садится в машину. Дин резко встряхивается. Понимает, что он так зациклился на моменте самой встречи, что даже не задумывался о том, что им придется где-то находиться. В голове мелькает паническая мысль, что выходные можно провести и в Импале. Дин зло ее отбрасывает. Занимает свое место водителя. Прикидывает, где в округе могут найтись отели. Слабо вздрагивает, когда представляет, каким взглядом на них будет смотреть портье. Понимает, что он не сможет привычно сказать, что они братья. Объяснений, почему портье вообще должен смотреть как-то не так, нет. Страх иррационален. Но легче от этого не становится. Дин стискивает зубы. Напоминает себе, что пути назад нет. Прокладывает в голове маршрут до ближайшего населенного пункта.       — Ты желаешь начать прямо здесь? — без интонации спрашивает Михаил и поворачивает голову в его сторону.       — Что? — Дин резко стряхивает задумчивость. Действительно не понимает вопрос с первой попытки. Понимает со второй. Сглатывает до боли. Внутри разгорается паника. Он вообще не хочет ничего начинать. Но это уже не имеет значения. Сарказм требует значительного усилия над собой: — Перебьешься. Понимаю, что не терпится, но придется подождать. Я не позволю осквернять детку.       — А с Анной это не было осквернением? — эмоции в голосе Михаила так и не появляются, и смысл вопроса не сразу доходит до сознания.       — Какого?.. — Дин вскидывается моментально, едва понимает, о чем говорит Михаил. Встречает невозмутимый взгляд. Злость закипает. Заглушает страх перед грядущим. Вообще любой страх. Дин резко вспоминает, какие возможности дает ему их уговор. Цедит слова сквозь зубы: — Значит так. Слушай и мотай себе на перышки. Умничать будешь со своим Захарией. А со мной ты будешь делать то, что я скажу. Усек?       — Конечно, Дин, — невозмутимость Михаила и не думает заканчиваться. Злость раскаляется настолько, что перед глазами мерещатся красные пятна. — Я могу предлагать какие-либо идеи? — неожиданно уточняет Михаил следом.       — Что еще за идеи? — агрессивно спрашивает Дин, когда любопытство не иначе как чудом мимолетно берет верх над злостью.       — Например, где мы можем провести уикенд, — без промедления дает ответ Михаил, а в следующее мгновение Дин понимает, что Импала словно куда-то проваливается, и они вместе с ней.       — Что за хрень? — Дин моргает, когда соображает, что видит через лобовое стекло совсем не ту местность, что еще мгновение назад. Быстро выходит из машины. Оглядывается. Озеро с темной водой, к которому примыкает лес, выглядит возмутительно безмятежным. А деревянный причал и такой же дом — необъяснимо уютными. Хлопок дверцы машины отвлекает от разглядывания и подсказывает, что Михаил ее покинул. Дин медленно разворачивается. Открывает рот. Закрывает. Открывает снова. Опасным тоном интересуется: — А тебе не пришло в голову, что надо спросить разрешения, прежде чем куда-то нас переносить?       — Я спросил, — Михаил смотрит с непониманием. Почти невинным взглядом. Дин не верит ему ни на гран. Медленно обходит капот и останавливается в паре футов от Михаила. — Мне показалось, что у тебя не было идей, где бы мы могли провести время. Это место неплохой вариант. Здесь уединенно. Есть все условия для комфортного проживания. Это ведь важно для людей. Но если тебе не нравится, то, разумеется, я сделаю так, как ты скажешь, и перенесу нас куда угодно еще.       — Ты… — Дин делает еще шаг вперед и старается не думать, что расстояние между ними слишком сократилось.       Михаила хочется ударить. Прямо по невозмутимой физиономии, которая вроде напоминает об отце, но при этом воспринимается абсолютно чужой. Дин сжимает кулак. Все не так настолько, насколько только может быть. Ощущение, что вопреки уговору парадом все равно рулит Михаил, доводит до бешенства. Дин отказывается признавать, что за ним скрывается отчаяние. Но формально придраться не к чему. Михаил не спорит, всячески демонстрирует готовность подчиниться и, кажется, готов соблазнять его сам. В горле сохнет. Неутихающая злость слепит и толкает к поступкам. Дин привычно не разбирается, почему он злится. Удовлетворяется поверхностными причинами. Их более чем достаточно. Жестко говорит себе, что должен указать Михаилу на его место, занять которое тот согласился сам.       Дин разжимает кулак. Поднимает руку и грубо сжимает волосы на затылке Михаила. Знает, что надо сделать. Это просто. Просто поцелуй, чтобы расставить все по местам. Дать понять Михаилу, что он действительно может сделать с ним что угодно и в любой момент. Или встретить отрицание и выиграть в самом начале. Дин готов молиться на подобный исход, но спокойствие Михаила не оставляет на него надежды. Дин облизывает губы. Повторяет себе, что это просто. Твердит это в мыслях как заклинание или мантру. И ненавидит себя, когда понимает, что он не может это сделать. Просто не может. Дело даже не в отвращении, которое поднимается из глубин разума при мысли, что он поцелует мужчину. Дело в каком-то непонятном, неизвестно откуда взявшемся ощущении глобальной неправильности. Дин чувствует легкую тошноту и разжимает пальцы. Это выше его сил.       — Дин, — взгляд Михаила словно неуловимо смягчается. Что-то мелькает в нем. Будто намек на эмоцию. Быстро исчезает. Но остается запомнившимся стоп-кадром в сознании. Дин неожиданно для себя легко вздыхает. И даже злость странно притихает. — В доме есть бар. Насколько я могу судить, там прекрасный ассортимент напитков. На кухне есть пицца и другая еда. Конечно, я не смею настаивать. Просто предлагаю идею.       — Да прекрати же ты… — срывается Дин, но заставляет себя замолчать. Потому что закончить фразу — это опровергнуть самого себя. Михаил демонстрирует подчинение и послушание, как и должен. И доказать, что все это качественная фальшивка, никак нельзя. Дин растягивает губы в улыбке. Грубо бросает: — Чудная идея. Жратва и виски — это то, что надо.       — Отлично, — Михаил никак не реагирует, по крайней мере внешне, на резкий тон. Указывает рукой на озеро. — Я бы хотел искупаться. Но, разумеется, только с твоего позволения.       — С моего… — Дин почти срывается на крик. Гонит мысль, что обрек себя на пару дней настоящего Ада. Но она упрямо возвращается. Дин хватается за понимание, что надо либо играть по правилам и делать хорошую мину даже при плохом раскладе, либо не играть вообще. Меняет улыбку на циничную и значительно более расслабленную. Подпускает в голос превосходства: — Ну, раз уж неймется, вали. Но если ты мне понадобишься, то я не собираюсь ждать.       — Как скажешь, Дин, — Михаил даже слегка склоняет голову. Едва-едва заметно. Выдерживает идеально ровный тон. Но Дин не может отделаться от уверенности, что за ним скрыта насмешка. — Я услышу тебя с любого расстояния, — будто напоминает Михаил и идет к воде.       Дин проклинает все на свете, начиная с собственного упрямства, которое не позволило отступить в разговоре с Михаилом в прошлом. Заставляет себя зашагать к дому. Чувствует спиной обжигающий взгляд. Резко оборачивается. Михаил стоит к нему спиной и снимает рубашку. Дин шумно втягивает в себя воздух. Цепляется за мысль, что ему надо срочно выпить. Это не решение, но отличный способ немного расслабиться и перевести дух. Гостиная по-настоящему уютная, и Дин замирает на долгие несколько секунд. Рассматривает камин и удобные даже с виду широкие кресла. Скользит взглядом по большому бару у стены. Присвистывает. Навскидку в нем собраны дорогие и разные напитки. Ноздри щекочет запах пиццы. Ударить Михаила хочется с новой силой. Так нестерпимо, что рука буквально чешется.       Это не должно быть так. Как должно, Дин не знает. Но точно не так. Почти мило? Сделка с Михаилом предполагала подчинение с его стороны, но не заботу. Дин сжимает кулаки. Разворачивается к двери, в которую только вошел, но так и не переступает порог. Михаил не имеет права о нем заботиться. Он должен ему это растолковать. Но сейчас между ними достаточная дистанция, чтобы можно было хотя бы спокойно дышать, и нарушать ее не хочется катастрофически. В голову влетает мысль, что Михаил мог позаботиться о своем комфорте. Немного успокаивает. Дин вертит ее во все стороны. Михаил ангел. Он не нуждается в еде и алкоголе. Но, возможно, решил скрасить ими свое вынужденное времяпровождение с человеком на Земле. Мысль идет дальше. Перерождается в подозрение, что Михаил хотел так отвлечь от главного его.       Дин усмехается и подходит к бару. Изучает взглядом коллекционные бутылки виски. Вспоминает, сколько стоит каждая из них. И дает себе слово, попробовать из каждой. Потому что такая удача может не выпасть больше никогда. Усмешка становится шире и превращается скорее в ухмылку, когда Дин думает, что вот оно — его лекарство от тошноты. В памяти всплывают редкие случаи, когда он перебирал в баре и разглядывал парней. Конечно, ничего такого в этих взглядах не было. Дин не забывает себе напоминать. Просто желание убедиться, что он круче их. Но отвращения они не вызывали точно. И сейчас в этом видится спасение. Дин берет первую попавшуюся бутылку и сверкающий бокал с сушилки над узкой стойкой. Падает в кресло, которое оказывается умеренно мягким.       Бутылка пустеет быстро. Слишком быстро. В голове приятно шумит уже после третьего бокала. Напиток выдержанный, крепкий и по-настоящему вкусный. Не чета всему тому пойлу, которым они разживаются обычно. Но главное его достоинство сейчас в том, что он прекрасно опьяняет. По телу разливается расслабленность, а злость даже берет передышку. Дин доливает себе остатки из бутылки. Тупо смотрит на бокал. Тот заполнен на две трети, и это слишком большая порция. Но пить ее за один глоток необязательно. Аргумент кажется весомым. К двери Дин идет, слегка пошатываясь. Почти незаметно. Обычно для достижения такого состояния опьянения ему нужно больше. Но виски действительно хорош. В голове настойчиво бьется мысль, что он должен доказать Михаилу, что сделке быть.       На улице легкие сумерки. Дин задумывается, что, возможно, пил не так быстро, как ему казалось. Забывает мысль уже через миг. Пытается сосредоточиться, но взгляд залипает на небе, расцвеченном розовыми и фиолетовыми разводами. Облака между цветными протяженными полосами кажутся неуместными вкраплениями. Слишком белыми. Слишком правильными. Мысли приводят к Михаилу. Дин моргает. Отводит взгляд от безупречной красоты. Смотрит на поверхность озера. Михаила нигде не видно. Тревоги Дин не чувствует ни на йоту. Потому что ну что может случиться с пернатым архигондоном в обычном озере? Но раздражение ощущает с лихвой. Если Михаил ему нужен, он должен быть перед ним. Такой был уговор. Дин болтает в бокале виски, идет к причалу и по нему. Зовет:       — Эй, тушка с перьями. Где тебя носит?       — Дин. Ты меня звал? — вопрос неожиданный, но не настолько неожиданный как то, что Михаил без предупреждения появляется в паре футов от него. Обнаженный. Дин давится глотком, который успел сделать, и кашляет. Михаил сводит брови: — Что-то не так?       — Все прекрасно, — цедит Дин. Усилием воли сдерживает кашель. Смотрит куда угодно, но только не на совершенное тело рядом. И нет, конечно, он не считает его совершенным в том самом смысле. Просто объективная оценка: все подтянуто, ни грамма лишнего жира, гармоничные пропорции. Так и не скажешь, что тело принадлежит тому, кто жил во времена, когда люди не знали, что такое спорт. — Я… А знаешь, проехали, — быстро произносит Дин, когда понимает, что весь воинственный настрой улетучился, а разум почти полностью прояснился. Опьянение хочется вернуть. Дин залпом опустошает бокал, заполненный еще наполовину. На глазах выступают слезы, когда горло обжигает. — Хоть утопись в этом озере, — великодушно разрешает Дин сдавленным тоном и движется обратно к дому.       Вторая бутылка виски идет даже лучше первой. Страх, что Михаил пойдет за ним или просто появится посреди гостиной голый, отпускает по мере того, как минуты проходят, а единственной компанией остается бутылка. Разум затуманивается окончательно. Дин не пытается поймать отрывки мыслей, которые вспыхивают и гаснут в голове. Почти забывает, что он вообще здесь делает. Хрипло смеется, когда вдруг понимает, что не знает, где это здесь. Соседний штат? Другой материк? Чужая планета? Это неважно. Дин думает, что ему нужно разнообразие. Равновесие нещадно сбоит, но до бара несколько ярдов. Дин их героически преодолевает. Текила привлекает изображением ковбоя на этикетке. Ром — красивой надписью «Блэк Бакарди», которая будит смутные ассоциации. Дин не запоминает, что и в каком порядке пьет. Вкусы разнятся в начале, но смешиваются в один букет потом.       — Позволишь составить тебе компанию? — голос Михаила как гром среди ясного неба.       Дин моргает. Перед глазами все подплывает, но то, что Михаил полностью одет, различить получается. Это кажется важным. Дин думает, что он пьян. Пьян так, как не был, пожалуй, ни разу в жизни. И это слишком четкие мысли. Только должной тревоги они все равно не вызывают. Сознание успело перестроиться в какой-то момент, и теперь Михаил не враг, а его раб. Какие-то остатки здравого смысла заставляют понять, что это слишком беспечное отношение к ситуации. А за беспечность он всегда расплачивался жестоко. Но Дин отмахивается. Он чертовски пьян и чертовски устал. От кошмара вокруг, который устроил своими руками. От необходимости нести чертов груз ответственности без права даже на малюсенькую передышку. От демонов, ангелов и наступающего апокалипсиса.       — Ага, валяй, — невнятно разрешает Дин, когда вспоминает, что Михаил задавал вопрос. Приподнимается в кресле, дотягивается до руки Михаила и дергает его к себе. Толкает так, чтобы тот оказался сидящим на широком подлокотнике. Пьяно интересуется: — Виски? Текила? Или у пернатых какая-нибудь своя небесная амброзия?       — Напиток не имеет значения. Я не почувствую его вкус, — размеренно поясняет Михаил, но бутылки на столике разглядывает с интересом. — Я не чувствую ни вкус еды, ни алкоголя.       — Как ты живешь, чувак? — искренне ужасается Дин. Пытается представить, что не мог бы ощутить вкус старого доброго виски. Передергивается. Проверенное средство расслабления спасает от тяжелых мыслей и усталости после очередной охоты регулярно. Дин отказывается думать, что могло бы быть иначе. — Хотя пофиг. Ты просто обязан это попробовать, — Дин тыкает пальцем в бутылку рома, опустошенную им чуть больше, чем на треть, когда неудобное для восприятия признание Михаила забывается.       — Конечно, Дин, — безупречно вежливый ответ. Дин стискивает зубы. Чертова вежливость Михаила бесит, бесит, бесит. — Как скажешь.       — А если я скажу себя клинком пырнуть, тоже ответишь «Конечно, Дин»? — уже на передразнивании Дин понимает, что говорит что-то совсем не то. Что правильно как раз то, что Михаил ему беспрекословно подчиняется. Но алкоголь толкает озвучивать вообще все, что приходит в голову яркими вспышками, или просто озвучивает за него. Дин не разбирается. Неожиданно увлекается обдумыванием идеи, которая, кажется, могла бы стать решением проблемы апокалипсиса. — Нет, а серьезно, чувак. У тебя же есть клинок, да? Ангелы от клинков типа обычно копытятся. Но ты же архигондон.       — Кто? — рука Михаила, которая тянется к бутылке рома, замирает в воздухе. Дин жмет плечами. Язвить почему-то вдруг не хочется, хотя рядом с Михаилом хотеться должно базово. Дин неожиданно вспоминает разговор с Сэмом перед отъездом. Почти хрюкает от смеха и обещает себе, что обязательно применит обидное прозвище. — У меня есть клинок, Дин, — Михаил, очевидно, приходит к выводу, что ответа на свой вопрос не дождется, и начинает отвечать на вопрос, заданный ему. — В моих руках мой клинок может заставить меня… скопытиться, — тон ровный, словно Михаил говорит о чем-то совсем незначительном.       — Серьезно? — Дин выпрямляется в кресле, подбирается и даже ощущает, как слегка развеивается алкогольный дурман.       — Я абсолютно серьезен, Дин. Архангела нельзя убить обычным ангельским клинком. Но можно клинком архангела в руках архангела. Применение к себе обычно не рассматривается по очевидным причинам, но оно не нарушает условия, — более подробно объясняет Михаил и наливает ром в бокал, который успел где-то взять.       — Ну ты и… Мишель, — бормочет Дин, не понимая, как можно так легко выдавать такую важную информацию врагу. В голове проносится мысль, что, возможно, Михаил его врагом не считает. Дин от нее отмахивается, относя к выкрутасам пьяного сознания. Потому что их статус очевиден. Ведь очевиден же? — Мишель, — протягивает Дин еще раз и ухмыляется, когда воображение подкидывает образ сексапильной красотки-актрисы, которую упоминал Сэм.       — Кто? — Михаил повторяет свой же вопрос, но на этот раз тон у него странный. Он больше не безразличный и не холодный. В нем угадываются какие-то эмоции, но Дин никак не может понять какие. Трясет головой. — Полагаю, это какое-то прозвище, — заключает Михаил после нескольких секунд тишины. Делает большой глоток из своего бокала. В его лице не меняется ничего. Дин закатывает глаза. Ром действительно великолепный. Дин уверен в этом, хотя и перестал различать вкусы напитков некоторое время назад. Внутри нарастает обида от понимания, что разделить это знание с Михаилом, оказавшимся его единственной компанией, не получится. Дин проводит рукой по лицу. Ловит неожиданно ясную мысль, что недопустимо пьян. Михаил делает еще глоток. И по-прежнему не проявляет никаких эмоций. Говорит: — Дин, я разумеется ни на чем не настаиваю, но, думаю, тебе не помешает сон. Возможно, тебе стоит лечь?       — Ээ, нет, чувак. Надеешься легко отделаться? — Дин громко и трудно сглатывает, когда до него доходит, что именно он сказал. Момент просветления накрывает. Дин отчаянно трясет головой, когда понимает, что только что сам отказался от прекрасной возможности хотя бы на сегодня избежать более близкого контакта с Михаилом. Тут же ловит мысль, что он пил как проклятый именно ради того, чтобы суметь на этот контакт пойти. Напоминает себе, что на кону. Это на удивление помогает собраться не с мыслями, но с силами. Сознание вновь удачно туманится. — Иди-ка сюда, — требует Дин и резко дергает Михаила за край куртки.       Тот явно не ожидает действия и практически заваливается на него. Между их лицами вдруг оказывается не больше дюйма расстояния. Слишком близко. Дин думает, что свою роль алкоголь все-таки выполнил: сейчас при взгляде на губы Михаила внутри хотя бы не поднимается тошнотворное отвращение. И целует. Потолок не рушится на голову. Желудок не переворачивается. Не происходит вообще ровным счетом ничего странного. И Дин вдруг не понимает, почему он вообще так цеплялся за мысль, что это будет ужасно и отвратительно. На практике это даже не иначе, чем с девушками. Губы мягкие, чуть теплые. Организм, уже несколько недель недополучающий сексуального удовлетворения, реагирует на невинный поцелуй вспышкой слабого возбуждения. Не предвкушение удовольствия, но надежда, что оно будет получено.       Дин отстраняется, когда четко понимает, что нет такого алкоголя, поглощение которого заставит его зайти дальше. И это тупик. Потому что есть уговор. Потому что он должен сделать то, что должен. И желательно придумать что-то настолько жестокое или отвратительное, чтобы Михаил отказался это выполнять. Но в голове ни единой здравой идеи, а напротив глаза, которые сейчас кажутся темно-зелеными. Может, из-за мягкого, чуть приглушенного освещения, может, почему-то еще. Дин не разбирается. Хватается за мысль, что в любом случае должен продолжать. Целует снова. На этот раз умышленно агрессивно. Теряется, когда получает ответ. И не то чтобы Михаил хоть сколько-то нежен. Внизу живота живо зарождается маленький торнадо. Посылает волны возбуждения в пах.       Но даже это не пугает так, как невыносимо странное ощущение, которое возникает в районе солнечного сплетения. Дин запускает пальцы в короткие волосы Михаила, чуть оттягивает их. Автоматически отмечает, что языки затеяли битву не на жизнь, а на смерть. И отчаянно пытается понять, как реагировать на растущую уверенность, что в груди бьется будто бы живая птица. Создает во всем теле необъяснимое ощущение воздушной легкости, взмахивая крыльями. Заставляет трепетать каждую клетку тела. Опьянение спадает так стремительно, как определенно не может быть. Дин глотает стон, когда Михаил обнимает его за шею одной рукой и скользит по спине другой. Это все не может быть правдой. Не может, просто не может, происходить в реальности. Но происходит.       — Дин, — Михаил подается назад слишком резко. Отнимает руку от его спины. Перемещает вторую с его шеи на грудь. Словно хочет предотвратить попытку вновь приблизиться. — Я думаю, что нам…       — Ты что-то сделал, — обвиняюще обрывает Дин. Несуществующая птица в груди беснуется, и это почти физически больно. Дин сглатывает. Часто дышит. Говорит себе, что есть только два варианта: либо он словил миг сумасшествия от передозировки алкоголя, либо Михаил как-то на него воздействовал. Злится. — Ты мне что-то внушил.       — Я не делал ничего, Дин, — Михаил слегка качает головой. Говорит иначе. Дин заставляет зрение сфокусироваться. Всматривается. По выражению лица Михаила по-прежнему не понять ничего. Но в его взгляде есть что-то неявное, что вдруг помогает четко осознать, что тот растерян. И Дин внезапно ощущает страх. Почти животный, немного дикий страх. Потому что обычный вроде бы поцелуй только что превратился во что-то, чего не понимает не только он, но и архангел, которому положено знать все. Дин облизывает губы. Хмель выветривается все быстрее, и это нисколько не помогает сохранять спокойствие. Михаила со своих колен, на которых тот, по сути, сидит, Дин грубо спихивает. На корню душит сожаление, когда Михаил едва не летит на пол, но умудряется поймать равновесие и выпрямляется. Скользит взглядом по комнате, избегая смотреть Михаилу в глаза. Хватит с него на сегодня этого непонятного дерьма. — Дин, — окликает Михаил.       — Я иду спать, — Дин чеканит слова. Отзывается слишком поспешно, опасаясь, что Михаил успеет сказать что-то еще, на что придется отвечать. — А ты, — Дин вскидывает палец, теряется снова, ощущает непривычную неловкость и скомкано заканчивает, — найди себе какую-нибудь комнату. Подальше от меня. Их тут вроде дофига.       — Конечно, Дин, — тон Михаила выравнивается как по щелчку. Это бесит. Но никаких сил даже просто думать об этом прямо сейчас Дин не чувствует. Быстро поднимается по лестнице на второй этаж, умышленно громко топая. И стискивает зубы, когда в спину прилетает уже почти привычное дополнение: — Как скажешь.