Секс и виски

      Аластар привычно беспощаден. Дин задыхается, когда раскаленные длинные иглы, дюймов двенадцать, не меньше, прошивают кожу на бедрах крупными стежками. От боли из горла рвется крик, но оно травмировано настолько, что получается только слабое сипение. Аластар заканчивает с иглами и берет длинные металлические штыри. Дин широко распахивает слезящиеся глаза. Он знает, что будет дальше. Аластар приставляет первый штырь острием к его колену. Маниакально улыбается и вбивает его чистой силой. Дин кричит. В мыслях он кричит громко, исступленно, отчаянно. Но в реальности разорванные голосовые связки оставляют только возможность едва слышно сипеть. Это невыносимо. Аластар довольно кивает головой и переходит ко второму колену. Дин зажмуривается. Мечтает умереть, но такой роскоши ему не положено.              — Дин, — настойчивый зов заставляет картинку расплыться. Дин бьет вслепую. Раньше, чем понимает, что голос не принадлежит Аластару. Удар попадает кому-то в плечо, которое почему-то кажется каменным. Дин трясет ушибленной рукой. Резко просыпается окончательно и садится в кровати. Видит в неярком освещении от светильника на прикроватной тумбочке, который он вроде бы гасил, Михаила. Мгновенно вспоминает, где он, с кем и почему. Жмурится. Реальность у случившегося кошмара выигрывает не особо. — Полагаю, плохой сон? — нейтральным тоном, спокойно спрашивает Михаил.       — Не твоего ума дела, — огрызается Дин, потому что сорвать на ком-то отчаяние, привычно прячущееся за злостью, остро необходимо. Михаил, который далеко не друг и бесит новым проявлением заботы, подходит отлично. Да и не то чтобы другие варианты есть. Дин не позволяет совести себя заткнуть. — Я, кажется, сказал тебе найти себе комнату. Или у тебя уши засорились?       — Ты кричал, Дин, — холодно роняет Михаил. Будто бы оправдывается, но на самом деле нисколько. Поднимается на ноги. Дин злится сильнее. — Я подумал, что стоит убедиться, что ты в порядке. Я учту, что в следующий раз мне не нужно так делать.       — Просто оставь меня в покое, — грубо требует Дин, почти срываясь на крик. Не понимает своего отчаяния, которое усиливается, когда Михаил не говорит ничего, только очень плотно сжимает губы и идет к двери. — И не смей вламываться ко мне, пока я тебя не позову, — злее прежнего бросает Дин вслед.       — Как скажешь, — лишенный любых эмоций ответ долетает из коридора, а затем тишину нарушают только удаляющиеся шаги.       Дин запускает в стену подушку. Следом — электронные часы, которые оказываются под рукой. В мозгу отпечатывается, что они показывали четверть пятого утра, прежде чем моргнули и погасли после удара. Дин спускает ноги на пол. С силой проводит руками по лицу и плетется в ванную. Голова на удивление не болит, хотя и должна, но в горле высохшая пустыня, а во рту омерзительный привкус. Дин опирается ладонями о бортики раковины, кривится, когда видит свое отражение в зеркале, и открывает воду. Крутит в голове мысль, что отсутствием головной боли он обязан Михаилу. Жадно глотает воду просто из-под крана. Чистит зубы до тех пор, пока мерзкий привкус не уходит без следа и не заменяется чуть горьковатым вкусом мяты. Плещет водой на слишком бледное лицо.       Душ привлекает все больше и больше с каждым мгновением. Дин пожимает плечами. Не видит, почему бы его и не принять. Вода не способна смыть кошмар, как и не способна избавить от фантомного ощущения следов пыток на теле, но способна хотя бы расслабить напряженные мышцы. Дин выбирает чуть ли не максимальную температуру. Кабинка быстро заполняется паром. Он ассоциативно напоминает туман, который окутывал сознание после безумного количества алкоголя. Дину кажется, что незначительно пьян он до сих пор. Но это в любом случае не исправить быстро. Вода нагревает кожу и непонятным образом остужает мысли. Злость уходит, словно смывается, и обнажает досаду на себя. Дин неохотно признает, что был с Михаилом чересчур груб. И то, что он может вести себя с ним как угодно, не кажется оправданием.       Война упрямства и совести разгорается и набирает обороты, пока Дин заканчивает с душем, безжалостно растирает слишком чувствительную после него кожу полотенцем и идет обратно в комнату. В шкафу, куда Дин заглядывает без какой-либо надежды, находятся пижамные штаны и футболки. Предположить, откуда они там взялись, несложно. Дин хмурится. Находить объяснения, зачем бы Михаилу, которому вообще чужды человеческие заморочки, заботиться о комфорте, становится все сложнее. Дин раздраженно бьет кулаком по дверце шкафа, когда совесть все-таки побеждает и требует если и не извиниться, то хотя бы попытаться сгладить ситуацию. Потому что цепляться за мысль, что ему можно все, что угодно в рамках сделки, означает унизить не Михаила, а себя. Дин натягивает вещи и выходит в коридор.       Каждый шаг дается сложно. Какая-то часть хочет просто повернуть назад, закрыться в комнате и выкинуть Михаила и всю ситуацию в целом из головы. Но проигрывает другой части, которая не желает отступать от уже принятого решения. Дин облизывает губы и заставляет себя прислушаться. Дверей на этаже достаточно, и за какой из них Михаил неизвестно. Конечно, можно просто позвать. И Дин даже себе не может объяснить, почему этого не делает. Просто это не так. Не лепится к ситуации. Думать иначе не получается. Даже не скрип половицы, а его отголосок, который выхватывает слух, заставляет остановиться. Дин в упор смотрит на обычную дверь. Облизывает губы снова и делает шаг вперед. Несильно ударяет по ней согнутым пальцем пару раз. Открывает, не дожидаясь разрешения войти. Михаил, который стоит у окна, оборачивается.       — Аластар в моих снах появляется чаще, чем горячие цыпочки, — это не извинение. И даже не объяснение. Но иначе Дин не может. — Не то чтобы больной ублюдок во сне это круто. Так что, типа спасибо, что разбудил, — Дин морщится и от собственного тона, и от какого-то нелепого подбора слов.       — Полагаю, я должен ответить типа пожалуйста, — без интонации отзывается Михаил, поворачивается к нему полностью и складывает руки за спиной. Дин психует, но заставляет себя сдержать резкую фразу. Гонит левую мысль, что разговоры это дерьмище. Неожиданно чувствует себя неловко под пристальным взглядом Михаила, который рассматривает его так, словно он какой-то неизвестный миру феномен. Зубы сжимаются до боли в челюстях. — Дин, мы можем кое-что обсудить?       Дин почти нервно смеется, когда соображает, как перекликаются его мысль о разговорах и вопрос Михаила. Думает, что просто развернуться и уйти — это прекрасная идея. Сейчас он Михаилу ничего не должен. Все ровно наоборот. Но Дин знает, почему не уходит. Значительно протрезвевшее сознание вновь и вновь цепляется за момент странного ощущения в груди. Дин следом цепляется за вопрос: дело в алкоголе или в Михаиле? Потому что за всю жизнь он ощущал много разного, но что-то настолько сильное и почти физическое — впервые. Способ получить ответ на вопрос очевиден. Дин облизывает губы. Выветрившийся алкоголь унес с собой и смелость. Отвращение, когда взгляд останавливается на губах Михаила, копошится совсем слабо. Обещает даже сойти на нет. Наверное. Но смелости это ничуть не прибавляет.       — К черту разговоры, — выдает Дин, когда в голову приходит идея, как решить то, что он не может заставить себя полезть к Михаилу первым. Хотя и должен. Дин кашляет пару раз, когда в горле вновь пересыхает. Но теперь это вовсе не последствие злоупотребления алкоголем. Сделав глубокий вздох, Дин напоминает себе, что он может заставить Михаила сделать что угодно. Ловит его взгляд, где вновь не прочесть ничего, и требует: — Поцелуй меня.       Михаил приподнимает брови. Чуть-чуть. Медленно идет к нему. Дин отвлеченно думает, что все мимические жесты Михаила словно незаконченные. Словно и не жесты они вовсе, так, намек на них. Расстояние между ними стремительно сокращается. Собственное требование перестает казаться хорошим выходом. Внутри уверенно занимается паника от понимания, что он будет целоваться с мужиком. Сколько бы ни осталось в организме алкоголя, его явно недостаточно, чтобы хотя бы попытаться оправдать перед самим собой подобное. Дин держится за мысль, что он ничего делать не собирается. Это Михаил будет его целовать. Остается мелочь — заставить себя забыть, что по его же требованию. Дин облизывает губы, когда Михаил останавливается буквально в шаге, но не спешит что-либо делать.       От пристального взгляда, который скользит по лицу, куда-то ниже и снова по лицу, кожа покрывается мурашками. Дин сжимает губы. Невольно дергается, когда Михаил поднимает руку и проводит по его щеке пальцами. Без нажима, медленно, почти мягко. Скользит ниже. Через линию челюсти на шею, а затем к ключице. Дину не по себе. По-настоящему не по себе. Это похоже на вдумчивое изучение. Во взгляде Михаила привычно нет эмоций. Но чутье подсказывает, что его ведет любопытство. Дин открывает рот. Происходящее совершенно точно не поцелуй. Это вызывает смесь облегчения и раздражения. Последнее уверенно крепнет. Резкий комментарий куда-то теряется, когда Михаил неожиданно вновь поднимает руку выше и гладит большим пальцем его нижнюю губу.       — Это… — в голосе Михаила нет яркой интонации, но есть что-то похожее на задумчивость.       — Это так ты делаешь то, что я говорю? — грубо спрашивает Дин, когда до него доходит, что мурашки переросли в дрожь, а в паху грозит потяжелеть с минуты на минуты. Это дико и странно. Об этом нет времени думать. Зато злости не нужно время, чтобы разгореться. Дин дергает головой, что позволяет уйти от прикосновения. — Я вроде вполне четко сказал тебе, что сделать. Проблемы со слухом появились?       — Нисколько, Дин. Я лишь выполняю твой приказ так, как считаю нужным, — непробиваемое спокойствие Михаила уже знакомо взвинчивает злость сильнее мгновенно. — Если тебе не нравятся мои действия, я бы попросил тебя давать более детальные разъяснения.       — Да пошел ты на хрен, — выплевывает Дин, когда ощущает необъяснимую жгучую обиду, и разворачивается к двери.       — Это тоже приказ? — вопрос прилетает в затылок параллельно с тем, что сильные пальцы до боли сжимают запястье.       Едкий и агрессивный ответ есть. И Дин хочет его озвучить. Но забывает вообще обо всем, когда Михаил дергает его за руку на себя. Рывок сильный и явно рассчитанный. Дин невольно разворачивается на ходу и врезается в Михаила, который кажется несокрушимой скалой. Поцелуй властный, жесткий и грубый. Глубокий и напористый. Ему хочется воспротивиться в первое мгновение. А потом невидимая птица в груди расправляет крылья, и неважным становится все. Дин уверен, что это ненормально. Само ощущение абсолютно ненормально. Никто не должен чувствовать в себе не пойми что, если он не одержим и не псих. Почти физически блять чувствовать. Земля словно уходит из-под ног на миг. Дин пытается сориентироваться. Понимает, что прижат спиной к стене. Руки Михаила бесцеремонно проникают под футболку.       — Стоять, — паника усиливается настолько, что Дин разрывает сильно затянувшийся поцелуй мгновенно. Птица бьется в груди так яростно, что Дин с трудом подавляет желание опустить взгляд и убедиться, что плоть не выгибается вовне. Это какой-то бред. От взгляда Михаила, пронизывающего, тяжелого, жаркого, черт бы его все побрал, становится не по себе с новой силой. — Пусти меня, — хрипло требует Дин.       — Или что? — впервые доводящее до белого каления спокойствие сменяется почти вызовом.       — Или победа за мной, — цинизм, с которым Дин отчаянно старается произнести фразу, рассыпается до того, как он начинает говорить.       Михаил смотрит ему в глаза долгое мгновение. Медленно убирает руки. Немного демонстративно закладывает их в карманы джинс. Дин с опозданием соображает, что Михаил в той же одежде, что и был, только скинул куртку. Вспоминает, что ангелам сон не нужен. Так, словно и впрямь успел забыть эту очевидную истину. На краю сознания бродит понимание, что он успел забыть даже про охоту и Сэма. Всего-то за несколько часов, проведенных неизвестно где, зато известно с кем. Михаил не двигается с места. Дин понимает, что отойти на достаточное расстояние можно только держась стены. Такое позорное отступление он себе позволить не может. Ситуация становится все более идиотской с каждой секундой. Чертова птица в груди бьется изо всех сил. Будто рвется к Михаилу.       Дин трясет головой. Бред, бред, бред. Бред настолько, что даже спрашивать Михаила в очередной раз о воздействии не хочется. Дин твердит себе, что это не первая странная хрень в его жизни. Но знает, что эта самая странная. Все, начиная с нелепого спора в прошлом, продолжая вчерашним вечером здесь, и заканчивая дикими ощущениями при близком контакте с Михаилом, — все это одна большая и самая странная хрень. Хотя бы потому, что он уже даже не может заставить себя почувствовать отвращение. Совсем. В теле гуляет слабое возбуждение. В голове крепнет опасное желание повторить поцелуй. А отвращения не находится нигде. Хотя оно должно быть. Просто должно. Дин нервно облизывает губы. Ловит взгляд Михаила, направленный на них.       Что-то переключается в голове. Просто берет и переключается. Щелкает как тумблер, который гасит свет. Потому что во взгляде Михаила мелькает жадное желание. Только на миг. Но перепутать невозможно. Дин заслуженно считает, что он собаку съел на взглядах. Нередко и вовсе умудрялся снять девчонку исключительно игрой в гляделки. И сейчас он готов поставить свою жизнь на то, что Михаил хочет его поцеловать. Не потому, что есть уговор. Вопреки тому, что нет приказа. Хочет сам. Осознание очень странно отзывается внутри. Они все еще враги. Наверное. От их уикенда зависит едва ли не судьба всего мира. Но открытие легко заставляет об этом забыть. Дин неожиданно для себя смотрит Михаилу в глаза. Прямо и с вызовом. Не чувствует больше никакой паники. Но медлит.       Михаил делает даже не шаг к нему. Скорее просто чуть подается корпусом навстречу. Но этого хватает за глаза. Дин держится только одной мысли: он чертовски устал. Думать, волноваться, паниковать, пытаться просчитать последствия, держаться каких-то планов. Это все к Сэму. А он просто будет делать то, что знает и умеет: действовать и импровизировать. Дотянуться до руки Михаила легко. Дин дергает его к себе, возвращая ему его же жест. Не думает, когда буквально впивается в призывно приоткрытые губы. Он действительно чертовски устал думать. Рука привычно взлетает вверх. Пальцы вплетаются в волосы. Они слишком короткие. Это почти заставляет вспомнить, что в его объятиях не очередная красотка из бара. Руки Михаила вновь оказываются под футболкой, и мысль удачно затирается.       Птица в груди больше не бьется. Будто бы широко взмахивает крыльями. По телу разносится странное ощущение. Его словно накачивают жидкой эйфорией так легко, словно она может продаваться как гелий. Слабый вопрос, поехала ли у него крыша, Дин душит в зародыше. Сейчас на это глубоко наплевать, как и на странные ощущения и образы в сознании. Дин понимает и не понимает одновременно, что делает, когда разворачивается и вжимает в стену Михаила, не прекращая его целовать. Плевать на все. Желание разгорается с полуоборота. Годы давно похоронили доступную по юности возможность заводиться до предела от первого же поцелуя и чувства предвкушения. Но сейчас все именно так. Это пьянит похлеще виски. Руки съезжают по спине Михаила слишком низко.       Дин замирает на миг. Разрывает поцелуй. Откуда-то вылезшая мысль, что это он тут завелся до предела, а Михаил с ним по принуждению, почему-то портит весь настрой и практически уничтожает его. Дин почти решает, что свалить не просто из комнаты, а отсюда вообще, отличная идея. Вспоминает, что на кону. Внутри нарастает отчаянная безысходность. Подбородка касаются пальцы. Это возвращает в реальность. Дин моргает. Смотрит на Михаила. Чуть смуглая кожа слабо сияет, словно подсвеченная изнутри. В глубине темно-зеленых глаз, цвет которых врезался в память еще вчера, горит свет. Это мелочь, но она словно отделяет все происходящее от земного и обыденного раз и навсегда. Дин тянется пальцами к щеке. Касается светящейся кожи. Она мягкая и горячая.       В голове полный бардак. В груди, где снова беснуется чертова несуществующая птица, впрочем, тоже. Дин хочет закричать. Зайти дальше не хватает решимости. За это Дин себя почти ненавидит. Потому что это означает сдаться. А этого делать нельзя. Никогда. Дин пытается напомнить себе об уговоре. Только на него сейчас так наплевать. За считанные минуты все неуловимо изменилось и стало чем-то, что пока не получается даже понять. Но одно Дин признает, мысленно скрипя зубами: здесь и в это мгновение для него дело точно не в уговоре. Это правда, и она пугает до чертиков. Михаил вдруг едва заметно улыбается уголком губ. Снова только намек на полноценное действие. Дин ловит глупую мысль, что стоит радоваться, что хотя бы на поцелуи Михаил не намекает.       Улыбка будто становится еще заметнее. Дин соображает, что Михаил вообще-то легко может считать его мысли. К щекам медленно устремляется жар. Дин твердо решает, что ситуацию, которая становится откровенно неловкой, надо сдвинуть уже хоть куда-то. Открывает рот, на ходу ища, что сказать. И тонет в поцелуе, которым Михаил уверенно накрывает его губы. Жарко, жадно, властно. Дин путается в ощущениях. Думает, что из необходимости так не целуют. Вспоминает желание, на миг промелькнувшее во взгляде Михаила. И мысленно посылает все куда дальше, чем в преисподнюю. Отвечает на поцелуй и пытается отступать куда-то к кровати, утягивая Михаила за собой. Цепляется ногой за ковёр. Хмыкает в поцелуй, когда сильные руки без труда удерживают от падения.       Они неожиданно начинают спешить. Пытаются разве что еще не съесть друг друга в лихорадочных поцелуях. Почти не берут между ними перерывы. Путаются в футболках, пытаясь стянуть их, не прекращая целоваться. Буквально падают на кровать, до которой каким-то чудом все-таки доходят. Хотя пройти-то и надо было всего пару ярдов. Это вдруг какая-то другая вселенная. Весь мир сужается до комнаты, освещенной только мягким, рассеянным светом торшера, и них двоих. Все ново, но ощущается так, словно было всегда. Это могло бы напугать, но Дин слишком занят, чтобы об этом думать. Он улучает момент, перекатывается по кровати и подминает Михаила под себя. Ждет не сопротивления, но зеркального отражения действия. Потому что каждый поцелуй так и остается схваткой за главенство.       Они все еще в брюках. Эта своеобразная преграда выглядит символичным последним рубежом. Дин отказывается понимать то, что рьяно жаждет его преодолеть. Птица в груди счастлива. В теле — воздушная легкость, в голове — преимущественно пустота. И то, и другое определенно устраивает. Дин моргает, когда осознает, что Михаил так и не попытался сменить позу. Только запрокинул голову, позволяя кусать и целовать шею. Дин и не думает отказываться от предоставленной возможности. Сияющая кожа манит к себе сильнее, чем яркое пламя мотыльков. Дин кусает и целует. Ловит тихие вздохи то слухом, то губами. Но легкое непонимание все равно скребется внутри. Дин усилием воли отвлекается от своего занятия, приподнимается на руках и смотрит в глаза Михаила.       Внутри екает. Дин не может объяснить или доказать, но он абсолютно уверен, что вот сейчас Михаил готов ему уступить. По-настоящему, а не так, как он якобы уступал, поддаваясь его требованиям. И дело не в уговоре. Это не выглядит капитуляцией ни на йоту. Это выглядит так, словно здесь и сейчас, на мгновение или на часы, они не враги. Это что-то сдвигает в сознании. Паранойя заставляет допустить мысль, что Михаил может искусно притворяться. Да только плевать. Даже если это так, подумать об этом можно будет позже. Дин не знает, что он будет делать и как, но джинсы Михаила расстегивает уверенно. Замирает, когда в голову влетает мысль, что Михаил веками не спускался на Землю. Дин не сразу понимает, чем она цепляет. Машинально тянет джинсы с бедер вниз.       Озарение как прострел молнии в голове. Дин вспоминает Кастиэля и самый веселый по итогу поход в бордель в своей жизни. На Небесах ангелы человеческим порокам явно не предавались. На Земле у Михаила не было возможности. И при этом он держится очень уверенно. В этом слишком легко узнать себя. Дин сглатывает. Вспоминает, сколько раз он успешно изображал уверенность, которой не ощущал ни капли. Восхищение невольное и абсолютное. И становится последней каплей. Сознание просто начисто игнорирует все сомнения, которые еще пытаются пробить себе дорогу. Дин целует, впервые за сегодня не пытаясь искусать и без того изрядно покрасневшие губы Михаила, на которых заметны даже мелкие ранки. Думает, что он сам вряд ли далеко ушел. Жар не позволяет замечать.       Адреналин еще бурлит в крови, но проигрывает здоровому желанию подарить удовольствие и получить его самому. Рука сжимает возбужденный член Михаила через ткань боксеров увереннее, чем Дин от себя ожидает. Это все равно странно. Но прелесть достигнутого состояния сознания в том, что странности просто ложатся новой реальностью. Может, позже их захочется обдумать. Может, они просто приживутся. Дин не разбирается. Звук, который издает Михаил, настолько похож на стон, что подумать об этом намного важнее. Дин думает. Быстро приходит к выводу, что хочет услышать его снова. Невольно засматривается. Кожа Михаила продолжает сиять. Волосы растрепаны, а приоткрытые губы, сильно выделяющиеся на лице яркостью, наводят только на мысли о грехе. В нём сейчас от грозного архангела будто бы ничего.       Собственное возбуждение становится откровенно болезненным. Дин втягивает воздух сквозь стиснутые зубы. Избавить Михаила от белья, а себя от пижамных брюк не плевая задачка, но все же выполнимая. Пусть к щекам и приливает кровь. Но дальше смелость просто заканчивается самым подлым и предательским образом. Дин почти паникует. Понимает, что если бы какая-нибудь девчонка обломала его вот так, убеждение, что он убивает только тварей и никогда не убивает людей, подверглось бы серьезному испытанию. Они оба возбуждены настолько, что остановиться — настоящее преступление. Дин пытается заставить себя собраться. Даже цинично думает, что ему вообще не должно быть никакой разницы, одна дырка или другая. От мысли и от самого себя тошнит настолько, что даже возбуждение спадает.       — Дин, — естественная тишина царит так давно, что от звучания голоса Дин почти вздрагивает. Моргает, когда Михаил берет его за плечи и тянет на себя. Обхватывает ногами его бедра, когда он оказывается лежащим на нем полностью. Лица слишком близко, и взгляды скрещиваются по-особенному остро. — Или ты отпустишь свои желания и перешагнешь страхи, или станешь причиной того, что я впервые за все свое существование нарушу свое слово.       — Вообще-то, умник, сначала надо… — Дин злится, когда голос срывается, а слова убегают от него в разные стороны как тараканы от яркого света. Но он не может, просто не может озвучить то, чего волей-неволей нахватался в интернете. Отступить, впрочем, не может себе позволить тоже. Все-таки пытается: — Ну, знаешь, надо…       — Тебе, — Михаил давит на слово голосом, а на его ягодицы — пятками. Дин слабо дергается, когда от движения его болезненно ноющий член, вернувшийся в состояние полной и абсолютной готовности за секунды, вжимается ровно между ягодиц Михаила. — Не надо делать ничего, кроме очевидного, Дин. Надеюсь, с этим тебе помощь не нужна?       Это первый раз, когда Михаил позволяет себе открытый сарказм. Тон у него остается ровным, но взгляд становится будто бы недобрым. Дин окончательно и навсегда убеждается, что ангельское терпение — это миф, придуманный людьми. Терпения у Михаила сейчас явно ни капли. И Дин мало сомневается, что если что-то не сделает он, то сделают с ним. Вопрос Михаила, который задевает самолюбие, к действию только подталкивает. А такой Михаил заводит до того предела, где возбуждение на пике мешается со злостью и отключает осторожность. Михаил, похоже, собирается сказать что-то еще. Дин, не раздумывая, затыкает его глубоким поцелуем. Слишком развратным, даже с учетом того, что они не держались невинности и до этого. Направляет себя рукой и входит сразу и до упора.       — Твою ж… — невнятно бормочет Дин, не размыкая их губы до конца, когда какими-то совершенно сумасшедшими ощущениями в теле взрывается каждый нерв.       Глаза Михаила на миг наливаются светом полноценно. Ярко и слепяще настолько, что они словно оказываются в эпицентре вспышки. Дин жадно хватает ртом воздух, когда ровно на тот же миг ловит ощущение, что грудную клетку сейчас разорвет изнутри. Мифическая птица или просто что-то живое и сокрушительное в своей безупречной силе будто рвется к Михаилу. Чутье звенит, предупреждая не об опасности, но о том, что пути назад не будет. Обдумывать настолько серьезный посыл нет ни сил, ни желания. Позже. Миг заканчивается. Дин вскидывает голову, все-таки прекращая временно терзать губы Михаила. Глаза в глаза. И слов просто не остается вновь. Но сейчас они лишние. Понимают это явно они оба. Дин продолжает смотреть в глаза и начинает двигаться.       Думает, что хотя бы стыд он еще должен чувствовать. Но куда там. Нарастающий внутри жар сжигает в себе все и грозит в итоге сжечь и его. Ему хорошо до безумия. До мелкой дрожи под кожей и острого желания смеяться. До потребности целовать Михаила и оставить его себе навсегда. Чему-то невидимому в груди еще лучше. Оно словно переродилось из птицы в какую-то другую зверушку, ласковую и теплую. Члену, охваченному жаркой теснотой, не просто хорошо, а замечательно. Сознание плывет и туманится. Дыхание путается. Дин тонет в свете в глубине глаз Михаила, который загадочным образом кажется зеленым. Срывается на не особо ровный, но мощный и быстрый темп. Едва не срывается в пропасть удовольствия, когда слышит негромкий, но протяжный и невозможно чувственный стон.       Стеснения не остается. Рука уверенно сжимает член Михаила. Чуть дрожит, когда тот стонет снова. Чуть громче. Дин внезапно ловит дикую мысль, что выбиванием новых стонов из Михаила он готов заниматься долго. Примерно всю жизнь или ближайшую вечность. Остатки разума в голове, непонятно как там задержавшиеся, сигнализируют о том, что что-то очень сильно не так. Дин отмахивается. Просто одна странная мысль в угаре наслаждения. Что она может поменять в трезвом восприятии? Хоть как-то синхронизировать движения руки и члена удается далеко не сразу. Дин отказывается признавать, что новая порция стонов побуждает сильно замедлить этот процесс. Кровать будто качается. А может, вокруг них качается сама реальность. Дин бы не удивился.       Понимание, что кожу на спине легонько жжет и ощутимо покалывает, настигает с опозданием. Дин соображает смутно, но связывает жжение с тем, что Михаил скребет по его спине короткими ногтями, а покалывание — с силой. Она от Михаила расходится легкими волнами так явно, что не ощутить ее невозможно. На грани держит только бешеное желание заставить Михаила взорваться раньше. Дин до одури хочет видеть его в тот момент, когда он познает такое земное удовольствие как оргазм. Больше Дин хочет только насладиться знанием, что мир удовольствия открыл для Михаила он. Дин сжимает руку на члене чуть сильнее. Ускоряет темп. С нажимом гладит большим пальцем головку и проходится им по уздечке. Замирает, когда Михаила выгибает практически дугой.       Он хочет поймать каждый миг, но из-за незначительной смены позы член словно проникает еще глубже и оказывается сжат еще сильнее ритмично сокращающимися мышцами. Это слишком. Дин летит в пропасть оргазма вслед за Михаилом и изумленно моргает, когда тот с силой давит на его затылок, притягивает к себе и долго целует. Смешавшиеся в поцелуе стоны оседают щекотной вибрацией где-то в горле и до боли острым чувством намного глубже. В голове не остается ни одной мысли. Когда-то через миллион лет или через несколько секунд заканчивается поцелуй. Когда-то Дин находит в себе силы осторожно выскользнуть из расслабленного тела Михаила и скатится на кровать. Когда-то за окном медленно вступает в свои права рассвет. По венам лениво бежит эйфория.       Между ними точно ничего похожего на глупости вроде любви. Между ними чистый кайф и почти наркотический угар. В них легко забыться и потеряться. Но реальность неумолимо берет свое. Дин стряхивает сонливость, которая успевает навалиться, когда в голове появляется первая четкая мысль о том, что он сделал и с кем. Дин сглатывает. Эйфория от невероятного оргазма еще частично глушит страх и здравый смысл, но эффект развеивается все стремительнее. От мысли, что с Михаилом придется как-то общаться дальше, становится нехорошо. Дин неровно вдыхает, рвано выдыхает. Мотает головой, не отрывая ее от подушки. Твою ж блять мать. Он только что переспал с мужиком. И ладно бы просто с мужиком, но нет. Ему понадобился в постели архангел всея вселенной.       — Не думай, — тон у Михаила такой, словно они поменялись местами, и приказы здесь теперь отдает он.       — Не смей лезть ко мне в голову, — тут же требует Дин. Резко распахивает глаза. Ловит взглядом намек на улыбку на лице Михаила. Вздрагивает от неожиданности, когда тот вдруг кусает его за шею, следом оставляет поцелуй поверх укуса и исчезает. — Какого?.. — начинает вопрос Дин.       Не заканчивает его, когда Михаил появляется через несколько секунд с коробкой пиццы и парой бутылок пива. Бутылки чуть запотевшие. Дин облизывает губы и садится в кровати. Мгновенно вспоминает, что собирался запретить Михаилу о нем заботиться. Знает, что должен это сделать. Только рука уже тянется к одной из бутылок, а пересохшее горло сжимается от предвкушения. Дин сдирает крышку и делает большой глоток. Холодная жидкость ощущается блаженно. В голову влетает коварная мысль, что с запретами можно повременить. Запах пиццы, который щекочет ноздри и заставляет желудок заурчать, располагает мысль прижиться. Дин вспоминает, что ел что-то последний раз примерно вчера утром. Хватает себе сразу два куска пиццы. Едва не обжигается. Глотает вопрос, когда Михаил успел ее разогреть.       Чувствует на себе взгляд и невольно на него отвечает. Замирает, когда замечает, что в глазах Михаила явно искрится смех. Это что-то, что сознание отказывается принимать. После непробиваемого спокойствия и невозмутимости живые эмоции кажутся чем-то категорически Михаилу неподходящим. Дин так и не доносит до рта кусок пиццы. Вдруг понимает, что он сидит на кровати с архангелом. Пьет пиво после очешуенного секса. Собирается съесть пиццу. В его жизни было много странностей. Она, по сути, только из них и состоит. Но эта конкретная легко отодвигает остальные и залетает на вершину топа с первой попытки. Дин не понимает, злиться ему или пытаться сбежать. Отмахивается, когда внутренний голос ехидно подсказывает, что от себя не убежишь.       — Не думай, — вновь повторяет Михаил. На этот раз фразу сопровождает не намек на улыбку, а она сама, хотя и очень сдержанная. Дин серьезно задумывается, не уснул ли после кошмара снова. — Ешь, — это не настояние, а скорее предложение.       Дин сжимает губы, когда даже возмутиться не получается. Желудок бодро выдает новую руладу голодного ворчания. Дин мысленно соглашается, что ворчать тот имеет право и все основания. Все-таки вгрызается в кусок пиццы. Она вкусная и все еще теплая. Внутри против воли крепнет благодарность. Дин знает, что должен думать не о том. Должен помнить об уговоре. Должен… На все долги сейчас от души наплевать. Даже если об этом придется пожалеть. Мысли неохотно успокаиваются. Живо сворачивают в другом направлении. Что-то должно измениться. Не может не измениться после того, что произошло. Будь на месте Михаила какая-нибудь девчонка, все бы было просто и понятно. Оторвались — разбежались. Но на месте Михаила Михаил. И это совсем иначе.       Второй кусок пиццы повторяет судьбу первого, а Дин ищет взглядом салфетки. Не находит. Мысленно забивает и нацеливается на третий кусок. До ванной несколько ярдов, и руки явно проще будет вымыть. Реальность с тем, что все должно стать как-то иначе, соглашаться не спешит. У Михаила не вырастает вторая голова. Рассвет за окном не пытается вдруг смениться закатом. Дин медленно принимает мысль, что мир не рушится. Ни окружающий, ни его собственный. Просто в сознании странно и со скрипом приживается понимание, что они с Михаилом переспали. Прямо взаправду. Дин невольно скользит взглядом по лицу Михаила. Все по-прежнему: по его выражению не понять ничего. Дин чуть щурится, когда Михаил неожиданно снова исчезает. Возвращается через миг с его телефоном в руках.       — С чего ты взял, что можешь брать мои личные вещи? — Дин вспыхивает мигом, едва в голову приходит мысль, что Михаил сделал свои выводы из того, что произошло между ними.       — Он издавал звуки. Ты явно не слышал. Я подумал, что это может быть важно, — спокойный ответ сильно гасит пыл и даже заставляет почти устыдиться.       — Издавал звуки, — Дин закатывает глаза. Передразнивает куда мягче обычного. Запрещает себе это обдумывать. Бросает мимолетный взгляд на экран. Затем смотрит уже на четвертый кусок пиццы в своей руке, который откладывать совсем не хочется. Поддается порыву сгладить свою резкость, и не хочет знать, откуда такой вообще взялся. — Ткни в значок сообщений. Надеюсь, чтобы сообразить, как он выглядит, тебе помощь не нужна? — мстительно уточняет Дин раньше, чем успевает придержать язык.       — Полагаю, я как-нибудь справлюсь, — Михаил прищуривается едва-едва. Недобро. Дин закатывает глаза снова. Эти жесты наполовину начинают раздражать. Отправляет в рот пиццу и вглядывается в экран, когда Михаил открывает сообщение. Оно от Сэма. Дин дергается. Ловит себя на том, что вновь абсолютно успел забыть, что есть какая-то другая жизнь, кроме той, что здесь и сейчас. Это напрягает. Дин трясет головой и пробегает глазами текст сообщения. Почти давится пиццей. Сэм спрашивает как дела, беспокоится и интересуется «Как там твоя Мишель?». Взгляда Михаила, который, очевидно, прочел вопрос, Дин избегает, но все равно чувствует его всей кожей. Михаил явно смотрит на него внимательно. Уточняет: — Значит, твоя Мишель, Дин?       — Да блять, — злость легко вспыхивает как защитная реакция, когда Дин чувствует себя так неловко, как от силы чувствовал пару раз в жизни. — А что я, по-твоему, должен был ему сказать? Эй, Сэмми, я сваливаю на выходные с Михаилом. Да-да, тем самым, который гребаный архигондон. Мы тут договорились потрахаться, чтобы решить судьбу мира. Так что ли?       Злость улетучивается так же быстро, как появляется. Дин моргает. Понимает, что именно успел выпалить. Щеки предательски краснеют. Из горла рвется нервный смех. Дин бросает мимолетный взгляд на Михаила, хотя и уверен, что не хочет на него смотреть. Моргает, когда понимает, что тот смеется. Скорее, конечно, усмехается, но даже так это что-то совсем уж невероятное. Дин облизывает губы. На всякий случай оглядывается. Мир все еще не спешит рушиться. На смех пробивает сильнее. Взгляд бесцельно скользит куда угодно, лишь бы подальше от Михаила. Падает на перепачканные руки. Дин видит в этом отличную возможность сбежать и привести мысли в порядок где-нибудь в одиночестве. Соображает, что даже не натянул брюки, уже на полпути в ванную. Но сил на смущение нет.       Холодная вода, которой Дин долго умывается, едва вымыв руки, остужает горящие щеки, но не проясняет мысли. Зеркало упрямо отражает довольного жизнью парня. Это неправильно, черт бы его все побрал. Последнее, что он должен делать, это быть довольным тем, где он и с кем. Дин зло сжимает кулаки. Делает глубокий вздох. Хватается за спасительную мысль, что думать надо на свежую голову. Точно. Ему просто нужна еще пара-тройка часов сна. То, что он возвращается в комнату Михаила, вместо того, чтобы пойти к себе, Дин осознает только тогда, когда переступает порог и ловит пристальный взгляд. Попятиться назад хочется нестерпимо. Гордость, разумеется, не позволяет. Дин улыбается так нагло, как только может. Плюхается на кровать.       — Я написал Сэму, что все в порядке, — сообщает Михаил так, словно это что-то обыденное.       — Ты сделал что? — Дин открывает рот, закрывает и по-новому постигает смысл выражения «потерять дар речи». Михаила и телефон сознание отказывается соединять категорически. Совсем. Злость при этом требует поставить на место сейчас, раз и навсегда объяснив, почему личные вещи трогать не стоит. Дин разрывается между желанием прочистить уши, ущипнуть себя и вмазать Михаилу от души. Выхватывает телефон. Машинально читает лаконичное сообщение, которое гласит, что дела у него отлично, а Мишель девчонка что надо. Тупо смотрит на экран долгие несколько секунд. Медленно набирает воздуха, а затем чеканит: — Так делать нельзя.       — Почему? — вернувшаяся в голос Михаила невозмутимость доводит до бешенства мигом. — Разве человек не ждет ответа, если задал вопрос? — любопытство естественное, но Дин почему-то уверяется, что Михаил притворяется. Рука уходит в замах привычно, без особого согласования действия с мозгом. Михаил перехватывает ее в воздухе и неожиданно оказывается опасно близко. Это должно разозлить сильнее. Но почему-то гасит большую часть запала. Дин сглатывает. Понимает, что это надо прекратить. Он слишком неправильно реагирует на близость Михаила, да и на него самого. Только в голове ноль идей, как это сделать. — Мне не составит труда исцелить ушиб, который ты так стремишься получить, Дин. Но, думаю, у меня есть идея, как ты можешь выразить свои эмоции менее… агрессивно.       — Да что ты? — злости еще хватает на то, чтобы огрызнуться, но категорически не хватает, чтобы оттолкнуть Михаила, когда тот уверенно накрывает его губы поцелуем и утягивает за собой в горизонтальную плоскость пространства.