Хроники Рэдли

Вдохновление на эти записи пришло ко мне одним туманным вечером. Таким туманным, что невозможно было увидеть и виноградных лоз поросших за моим ветхим окном. В тот день я подумал о памяти, которой от меня, любителя постоянных странствий, практически совсем не осталось. Я был в ужасном разочаровании, ведь всякий путешественник имеет что-то, чем может себя показать. Какой-либо яркий трофей или сувенир, какие-то фото в рамках и прочие предметы обихода. Только вот я не совсем обычный путешественник, да и странствия мои были не ради того, чтобы мир познать или что-то эдакое диковинное получить. Была у меня своя, многим непонятная цель. Своё хобби и тайный интерес который я хранил в секрете по сей день. А потому, оставлю я после себя эти записи, а вы же, те, кто возьмется их прочитать, сами решайте, хотите ли найти того кому они пригодятся, ведь до сих пор во мне живет убеждение что странноватое моё увлечение не только мне одному любо. *** Итак, первая история моя будет самой грубой из тех, что я собираюсь вам поведать, дабы не обременять вас тяжестью в дальнейшем. Случилась она когда мне перевалило недалеко за тридцать. Прознав про козни и множественные злодеяния одного мерзавца, я сунулся в поместье Бэрлоков, и с иссуплением просился у них на важную роль, которую отведено было выбрать именно им, поскольку были они последними, кто пострадал от лапы преступника. Спустя два долгих и утомительных часа, за которые я описал свой опыт и попытался вывести плюсы своей кандидатуры, уже стемнело, но своего я всё же добился. Так я в первый и единственный раз стал экзекутором, или же, проще говоря, палачом. Подвал, который я попросил себе выделить, пестрил фонарями и разного рода инструментами. Все они мне не принадлежали, я не успел хорошенько подготовиться и всё обставить, но мне было достаточно и небольшого столика, где я позже вывалил всё мне необходимое. Мой несчастный пленник к тому времени уже был в подвале, но глаза его были туго повязаны шелковой лентой. Он услышал шквал звуков и содрогнулся, заходясь истерическими вопросами, “что”, “как” и “почему” , поскольку не ожидал ничего более обычной гильотины. Однако на такой метод казни я бы и не стал проситься. Вместо этого я решил отплатить ему его же грехами. Семью грехами Сэмьюэля. Я расскажу о них в процессе своей деятельности, а пока же вам стоит знать вот что. Сэм – енот-полоскун. Возрастом недалек от меня тогдашнего, порядка двадцати пяти лет. Картержник, вор, убийца, подстрекатель и последний жид. В последние годы свои он стал настолько самоуверен и горд укрытием любого своего дела, что потерял бдительность и попался на глупейшей вещи, забравшись поживиться на продовольственный склад. Там он наелся вдовль и распластался на мешках с крупой, полностью уверенный в том, что старожил-охранник явится только в девять и внутренний будильник его не подведет. И в целом-то ничем бы не ошибся, если бы не одно но. Поставили в тот день на стражу новенького и очень боязливого сурка. Тот, заметив преступника, затаился и не стал ловить его, но хорошенько запомнил и после часто следил за ним, горя желанием снять свой выговор за потерю продуктов. Тогда увидел он весь кошмар, который вытворял Сэм без зазрений совести. *** Итак, начнем с того, что всякой своей жертве Сэм любил ограничить доступ к движению. Звучит вполне естествеено и логично. Нужно же связать свою жертву прежде чем вытворять задуманное. Да только Сэм очень уж любил поиздеваться и при связывании придумывал для бедных такие позы, каких худшему врагу не пожелаешь. За этот первый грех он находится сейчас в той позе, которая удобна для меня. Не сказать что она слишком жестока, и всё-таки можно её постыдиться. Стоит он на коленях, но лапы при этом достаточно раздвинуты друг от друга, оголяя его бедра и гениталии. Позади, ближе к стопе, они прикованы к столу, ближе к его краю, где каждый палец оттянут прочной нитью так, что лапы не сжать, да и никак не пошевелить ей. На поясе ремень, он немного тянет его вперед, а передние лапы задранны над головой до упора и тянут уже назад. Незавдное положение, но не критическое. Я считываю его подходящим. Первый грех искуплен. Вторым грехом была боль, которую он причинил своим жертвам, однако перед кульминацией, ради которой я принялся за работу мне не хотелось позволять этому греху искупиться ни сейчас, ни потом. Порезы, которые он оставлял на телах жертв, были жестокими и очень уродливыми. Я не мог и вообразить как мучались они тогда, при жизни. Для правильного искупления я должен был бы хорошенько пройтись по нему плетью и не оставить на нем живого места, но я ограничился обычными ударами и выбирал места, которые не помешали бы моим дальнейшим планам. Чтобы возместить их качество, я бил долго и усердно, выслушивая хныканье и вопли. Основная часть ушла на живот. Каждым выбросом кулака я выбивал из него воздух, затем я выворачивал лапы, на которых предварительно ослаблял веревки. Иногда у меня удавалось вызвать судорогу и меня это радовало, ведь невозможность пошевелиться делала её более длительной и мучительной. Иногда я даже надавливал на кубик, образовавшийся в икре, чтобы продлить её и получить новую порцию жалобных обещаний исправиться или заплатить. Искупление должно быть правильным. Закончил я довольно легко – несколькими металлическими прищепками на его морде. Уши, щеки и нос его ещё долго горели после этих клещей. Перед третьим грехом я позволил ему отдохнуть и местами даже приложил лёд. Третий его грех был моим любимым. Я игриво пообещал ему что, раз он верещит от боли как юная девица, я выберу метод помягче. Он не знал, что всё так и задумывалось, а я радовался вышедшему сценарию. Почему же этот грех был моим любимым? Да потому что он представлял собой мой тайный интерес, любимого скелета в моем шкафу. В чем же мой интерес? А в том, чтобы пощекотать кому бы то ни было нервишки, причем пощекотать отнюдь не в переносном смысле. Заставить похихикать, как следует подергаться и в конце концов начать молить о пощаде – всё это про меня. Различие между мной и Сэмом здесь в том, что открыв этот метод пытки он применял его для убийства, за что в скорем и поплатится. Я же всегда лишь играл со своими жертвами, да и жертвами их назвать можно было далеко не всегда, поскольку многим я должным образом отплачивал за своё удлвольствие. Начал я с того что нежно побегал коготками по его бокам, сочтя их наименее чувствительными. Как же я тогда ошибался, ведь всё тело его, где бы я к нему не прикоснулся, отзывалось буйными жестами сопротивления и хохотом. Я как следует насладился этим уже после того как исследовал его живот, подмышки, бедра и лапы, пытаясь выявить наиболее слабое место. Тогда, поняв, что такового нет, я скользил пальцами по всему его мохнатому телу, заставляя его прыгать, вилять, трястись и умолять прекратить пытку. Когда это слегка наскучило мне и уже порядком истощило его я взял со стола щётку, смазал её маслом и принялся забавляться с его лапами, натирая то ступни с подушками, то когтистые пальцы. К тому моменту из-под повязки его уже текли горячие слёзы от смеха, а морда сильно раскраснелась и я решил, что останавливаться не буду. Мной овладел азарт, но я должен был отплатить и за остальные грехи, поэтому делал это в сочетании с нынешней пыткой. Четвертым грехом было нечто более вульгарное, но всё же более быстрое, чем кровоточащие раны. Иногда Сэм попросту душил своих жертв или натягивал на них ошейник, заставляя затем как-либо напрягаться и неминуемо терять кислород. Задушить его самого я, конечно же, не мог. Меня ждала целая ночь удовлетворения своей прихоти. Однако и о долге я не забыл и даже сознавал что отойти в тот мир преступнику придется именно этим путем. Для начала я заткнул его нос и продолжил своё любимое дело. На этот раз я начал начесывать щеткой его подмышки и слушать томный, сбивчивый хохот. Совмещать смех и дыхание было крайне трудно, да и ремень на поясе я подтянул ещё немного. Истерические крики и визги его часто переходили теперь в кашель, но я не останавливался, а лишь менял свою дислокацию. Вот я усердно мну его бок обеими лапами, вот бегаю пером по животу, а вот уничтожаю его лапы колесом Вартенберга. Когда он уже слишком дико задыхается, я прекращаю и вынимаю затычки, вместо которых помещаю на его морду маску с небольшой трубочкой, дышать сквозь которую едва ли возможно. Он всеми силами сохраняет тот немногий запас воздуха что у него остается и жалобно пищит и скулит уже от каждого проведения коготком по любому участку тела. Я наклоняюсь и нашептываю ему на ушко все его дела, которых заучил более пятидесяти. За каждое из них мой палец выполняет длительный пируэт по его шкурке. В конце концов, он теряет сознание и я считаю четвертый грех искупленным. Пятым грехом он избавлял себя от стресса и напряжения. Иногда он использовал его и как простую игру, будучи настоящим, неотъемлемым извращенцем. Он то доводил свои жертвы до оргазма множество раз, пока их сердца не останавливались, то мучил их приспособлениями, удерживающими от сладкого конца. Тот же инструмент в виде тонкого кольца красовался сейчас на его приборе. Я надел его в то время пока убийца был в отключке, поэтому очнувшись он далеко не сразу понял что произошло. Повязка на его глазах была ещё сыровата от слёз и я решил заменить её, открыв себя своей жертве. Взгляд его был возмущенным и яростным. Была в нем и какая-то доля детской наивной обиды. Стоило мне попытаться надеть новую повязку, как замелькал во взгляде и страх. Он судорожно завертел головой и я не стал настаивать, ведь на самом деле наблюдать за ожидавшим его наказанием было куда хуже и вызывало куда больше смущения. Я выбрал пёрышко побольше и забегал им по члену, приводя енота в замешательство и ступор. Со временем его прибор полностью поднялся и тогда он смог хорошенько рассмотреть кольцо. Сэм явно узнал его. Да, я украл кольцо из его же инвентаря. Он прижал уши и начал пытаться объяснять мне нелепость ситуации, просить прощения и суда, требовать прекращения издевательств. По мере рассказа морда его всё багровела и багровела, поскольку лапа моя, облаченная в перчатку, уже скользила туда-обратно, приближая неминуемый процесс выброса семени. Его слова были мне скучны, и поскольку одна из моих лап оставалась свободной, я решил заставить его замолчать. Снова нацепил прищепку на нос, а потом принялся забавляться с его лапой, насколько мог до неё дотянуться, не прекращая процесса. Он же ещё некоторое время сопротивлялся, стараясь воззвать к скупой логике, но был сломлен и единственные слова которые я слышал через полчаса были мольбами о пощаде, да и те были редки, ведь их заглушали его же громкие и мучительные стоны. Член его мягко пульсировал и требовал законного освобождения наработанного материала. Я же периодически прекращал и заставлял его немного отойти, а затем возвращался с новой силой и усердием. Занимался я этим ещё порядка трёх часов, а затем всё же подарил ему долгожданный конец. Пятый грех был отведен. Перед шестым грехом я хорошенько подкрепился и выспался. Подопечного моего также обслужили звери из дома господ, у которых я просил этот подвал. Они омывали и кормили его, а он покорно принимал это, будучи слишком измотанным за прошлую ночь. Лапы его порядком затекли и я позволил ему ненадолго сменить положение и поспать, предварительно усыпив его снотворным из шприца, которому он, на удивление, также не сопротивлялся. Следующие несколько дней должны были стать пыткой для нас обоих. Да, шестым грехом был измор. Иногда Сэм заставлял своих жертв не спать так долго что те теряли рассудок. Иногда они сами кончали с собой, иногда он помогал им, не упуская момента позабавиться над ними. Конечно же иссякнуть Сэм должен был быстрее чем я сам, ведь помимо обычной бессонной ночи его ожидали игры со мной. Весь вечер и первую ночь я мучил его тело, шаркая, водя и бегая по нему когтями, которые хорошенько наточил к тому дню и поэтому был уверен что всё тело его под шерсткой уже красноватое и куда более чувствительное чем раньше. Я доводил его до момента когда он вот-вот был без сознания множество раз и возвращал к себе нашатырем и прочими средствами. Поливал его лапы сиропом и истирал их шершавым языком. Заставлял его инструмент напрягаться и вибрировать от напряжения приносимое моими ловкими движениями. К полудню следующего числа смех его стал жалким и усталым, даже жалобные стоны были крайне редкими он лишь боролся за каждый вдох и мотал головой, надеясь стряхнуть заливпвшие глаза слёзы. Шестой грех был в процессе искупления, а моё дело уже подходило к концу. Седьмой грех Сэма я, пожалуй, просто выдумал. И покажется он вам слишком незначительным, а всё же играл он для меня большую роль, ведь затрагивал сущность мою, мой собственный грех и мою тайну. Седьмой грех был не действием, а попросту фактом. Фактом того, что использовал он все эти удовольствия во зло. В мире много странных зверей, включая меня, и для каждого одно или пара из тех действий что я совершал являются предметом удовольствий. Однако из-за таких как Сэм, использующих эти удовольствия во зло, нас считают просто психами. Никто не принимает нас такими какие мы есть и стараются всё изменить. Но не будем разводить философию. Просто остановимся на том, что Сэм является черным пятном в культуре необычных влечений. За седьмой грех он поплатился своей жизнью и это была самая длительная пытка, которую я когда-либо совершал. Как я и говорил ранее, мы провели за этими занятиями весь вечер Х7-го числа, всю ночь и половину дня Х8-го числа, всё это длилось беспрерывно и уже как следует вымотало моего пленника, но дело моё уже подходило к концу и я решил разойтись на всю. Над лапами Сэма я установил валик с жесткой щетиной и мне было достаточно вращать его одной рукой чтобы заставить задние конечности енота дрожать от щекотки. Сам же я занимался передней частью, то дергая нить с пушинкой, которую я обвел вокруг его тела, то подводя его друга к очередному выбросу семени. На шее его я затянул ошейник, не сниимая маски с тонкой трубочкой. Член периодически смазывал особыми маслами для более скорого эффекта. Когда Сэм был уже на грани безумия и существовал где-то в мире, где не было ничего кроме ласканий, щекотки и бесконечной борьбы за кислород, я позволил ему уйти. Просто и аккуратно завернул трубочку на маске и оставил его без кислорода. Он даже ничего не заметил. Тело его обмякло и уже просто болталось на ремнях и я покинул подвал, уставший и несколько грустный. *** Многим позже, когда я покинул поместье Бэрлоков, я задумывался о том, что же могло привести Сэма к такой жизни, состоящей из постоянных убийств. Было ли у него несчастное детство и тяжкий жизненный путь, заставивший его стать таким какой он есть. Я думал и сожалел, я и сам грубо согрешил в тот день, поддавшись власти своего интереса и когда-нибудь я обязательно искуплю это добрым делом, а пока вынужден распрощаться с вами, поскольку есть у меня теперь то, о чем можно подумать лишь наедине и никак иначе.