И династию Ся, что, тоже я?

      Цзинь Гуанъяо говорит:       — Кстати, я так и не спросил, как господин Вэй узнал об этом месте? Только не говорите, что вы с Ханьгуан-цзюнем случайно на него наткнулись во время путешествия по живописным местам.       Вэй Усянь не видит смысла скрывать:       — В потайной комнате Благоуханного дворца Ляньфан-цзунь хранит купчую на землю немалых размеров. Как раз вместе с моими рукописями. Припоминаете?       Цзинь Гуанъяо чуть заметно морщится:       — Ах, это все-таки мое упущение. Мне следовало хранить их отдельно.       — Так или иначе, сейчас мы полностью в вашем распоряжении. Ляньфан-цзунь, не могли бы вы объяснить мне, что же прячется внутри храма Гуаньинь, дабы удовлетворить мое любопытство?       Цзинь Гуанъяо, лучезарно улыбаясь, говорит:       — Цена за удовлетворение вашего любопытства будет немалой. Молодой господин Вэй, вы уверены, что хотите этого?       Вэй Усянь не уверен и потому отказывается. Когда Лань Сичэнь подходит к нему, Усянь замечает, что его меч выдвинут из ножен на цунь, но не светится духовной силой. Что же, теперь все становится ясно и, определенно, немного легче от понимания, что глава Лань не такой же двуличный предатель, как глава Цзинь. Правда, Усянь немного недоумевает: неужели, если понадобится обнажить меч и сражаться, глава Лань не сделает этого даже без духовных сил? Но оставляет это недоумение при себе.       Цзинь Гуанъяо отдает приказ монахам установить магическое поле.       — Вскоре сюда явится Ханьгуан-цзюнь. Нельзя пренебрегать никакими способами, если только они смогут его задержать.       Вэй Усянь не будет собой, если не спросит:       — Почему вы так уверены, что Ханьгуан-цзюнь непременно явится?       Может быть, стоит солгать, чтобы Цзинь Гуанъяо ослабил бдительность? Но скользкий змей, будто разгадав замысел, лишь мягко улыбается:       — Разумеется, он придет. Раз уж молодому господину Вэю приглянулся храм Гуаньинь, Ханьгуан-цзюнь не может не знать, что в этом месте творится что-то подозрительное. Неужели вы, молодой господин Вэй, решили, что я поверю в ложь о том, что он не с вами?       — Ума вам не занимать, — досадливо морщится Усянь.       — Молодой господин Вэй, если Ванцзи поблизости, почему его не было рядом с вами? — спрашивает Лань Сичэнь.       — Мы решили действовать по отдельности.       Вэй Усянь не собирается ему отчитываться, при каких обстоятельствах «они решили». И опять испытывает недоумение, когда Лань Сичэнь чему-то удивлен.       — Я слышал, что на горе Луаньцзан вы получили ранение. Разве он мог оставить вас одного в такой момент?       — Кто вам сказал?       — Я сказал, — говорит Цзинь Гуанъяо.       Вэй Усянь бросает на него короткий взгляд, затем отвечает Лань Сичэню:       — Дело вот в чем. Сегодня я не мог уснуть и потому вышел с постоялого двора, чтобы прогуляться. И весьма удачно наткнулся на это место. Ханьгуан-цзюнь спал в другой комнате, ему не известно, что я ушел.       Цзинь Гуанъяо удивлен:       — Вы заказали две комнаты?       Вообще-то, это абсолютно не его дело, сколько комнат они с Лань Чжанем заказывали. И раздражение прорывается резким вопросом:       — Кто тебе сказал, что мы непременно должны жить в одной? — И когда Цзинь Гуанъяо лишь улыбается в ответ, оно усиливается. Лань Сичэнь сказал ему. Какого лысого болотного гуя? — Вы в самом деле все друг другу рассказываете.       — Молодой господин Вэй, между вами произошел конфликт? — допытывается глава Лань.       Ему-то что? И какое это имеет отношение ко всему происходящему? Вэй Усянь пытается вернуть диалог в более безопасное русло, чем обсуждение его отношений с Лань Чжанем.       — Глава Ордена Лань, разве между нами может возникнуть конфликт? Для начала давайте управимся с проблемой посерьезнее. — он взглядом указывает на Цзинь Гуанъяо.       Лишь после напоминания Лань Сичэнь отвечает:       — Прошу прощения, я проявил излишнее беспокойство.       Вэй Ин почти благодарен ему, но, похоже, чужие дела за ширмой интересуют всех здесь сегодня собравшихся гораздо больше, чем это уместно. Цзинь Гуанъяо скептически усмехается:       — Как видно, в самом деле, случился конфликт. И размеров немалых.       Вэй Усянь еще пытается сдерживаться, с прохладной усмешкой отвечает:       — Скоро все кланы заклинателей явятся по вашу душу, Ляньфан-цзунь. Вам настолько безразлична собственная судьба, что вы находите время беспокоиться о других? Вы настолько любите молоть языком?       — Ну что вы. Просто все это кажется мне крайне печальным, не более. Ханьгуан-цзюнь провел столько лет в тяжком ожидании, но до сегодняшнего дня так и не получил воздаяния за старания. Не только у Главы Ордена Лань есть причины проявлять беспокойство, даже совершенно посторонние люди прониклись бы состраданием.       Бесит. Как же этот человек его бесит!       — Какое еще тяжкое ожидание? Что за воздаяние за старания?       О, помилуйте его боги, это что — самая важная тема ночи?! И тот, и другой принимаются внимательно изучать его лицо, будто подозревают, что он намеренно притворяется глупцом. Через силу сохраняя спокойствие, он спрашивает:       — Что вы, гули вас заешь, имеете в виду?       — Что я имею в виду? Молодой господин Вэй, вы действительно не понимаете или притворяетесь, что не понимаете? Впрочем, не важно, прикидываетесь вы или нет. Но если бы это услышал Ханьгуан-цзюнь, ваши слова прозвучали бы для него немного оскорбительно.       — Я действительно ничего не понимаю. Говори прямо!!! — Вэй Усянь почти угрожает, хоть он и не в том положении.       Явно находящийся в замешательстве Лань Сичэнь бормочет:       — Молодой господин Вэй, только не говорите, что вы, проведя вместе с Лань Ванцзи столько времени, ничего не знали о его чувствах...       — Глава Ордена Лань… О каких чувствах?!       О, будто этим вопросом он оскорбил по меньшей мере божество!       — По-видимому, вам действительно ничего не известно. Но разве вы могли забыть, откуда взялись те шрамы от дисциплинарного кнута на его спине? Вы не видели ожог от тавра на его груди?       Да в смысле — забыть? Он этого и не знал! Ну, что же, Вэй Усянь может поиграть и по их правилам, раз так «важно» прямо сейчас выяснять все это…       — Глава Ордена Лань, я правда не знал, прошу, расскажите мне, откуда все эти раны на его теле? Неужели они как-то связаны со мной?! — и чувства в голос побольше. А что это глава Лань у нас так злится?       — Если не с вами, то неужели вы думали, что он сам нанес их себе без всякой на то причины?!       Ох, трижды траханый гуль, что за идиотский вопрос? Избить до глубоких шрамов дисциплинарным кнутом сам себя человек сможет вряд ли. Другое дело, при чем тут он, Вэй Усянь? Эти шрамы у Лань Чжаня появились явно уже после его смерти. Он что же, даже для старейшин Лань виноват в любой неудаче, как и для последнего тупого крестьянина? Вэй Усянь тупо хлопает глазами, не в силах поверить.       Должно быть, выражение лица у него преглупое, так как глава Лань слегка смягчается и спрашивает:       — У вас… провал в памяти?       — В моей памяти? — Усянь пытается вспомнить, о чем мог забыть, — какая глупость, право, — бормоча: — Не припомню, чтобы в моих воспоминаниях имелся… — Но он не прав. — О… имеется!       Один отрезок в его памяти действительно кажется размытым настолько, что разглядеть невозможно. Кровавая баня в Безночном городе! В ту ночь, когда он считал, что сестра и брат Вэнь убиты, а прах их развеян по ветру, когда увидел, как кланы заклинателей в «благородном» порыве поднимают знамена для карательного похода, когда прямо на его глазах погибла Цзян Яньли, он окончательно взбесился, соединил две части Стигийской Тигриной Печати и с ее помощью развернул масштабное смертоубийство. Люди, убитые мертвецами под управлением Тигриной Печати, сами становились новыми ходячими мертвецами. Это породило бесконечную волну марионеток, истребляющих все живое. То был настоящий кровавый ад на земле. После случившегося он в какой-то момент понял, что покинул развалины города, превратившиеся в побоище. Однако очень долгое время он пребывал в замутненном сознании. А когда пришел в себя, то обнаружил, что давно сидит у подножия горы Луаньцзан.       — Вы вспомнили? — допытывается Лань Сичэнь.       — Тот раз, в Безночном городе? Я… я всегда считал, что сам в полузабытьи выбрался оттуда, но неужели…       Лань Сичэнь, кажется, вот-вот рассмеется в ответ.       — Молодой господин Вэй! Против скольких заклинателей вы выступили в ту ночь в Безночном городе? Против трехтысячной армии! Какими бы исключительными ни были ваши таланты, разве в подобном положении вам бы удалось отступить целым и невредимым? Это невозможно!       — Лань Чжань… Лань Чжань, он… что он сделал?       — То, что сделал Лань Ванцзи… если вы этого не помните, боюсь, он бы никогда не рассказал об этом сам. А вы бы и не стали спрашивать. Что ж, в таком случае, позвольте мне напомнить.       Напомнить? Скорей уж, рассказать впервые! Что они вообще хотели от него, раненого и потерявшего единственного человека, который был к нему добр в этой жизни, заменив родителей? Хорошо, если он помнил свое имя, но и за это Усянь бы не поручился даже сейчас.       — Молодой господин Вэй, в ту ночь вы пустили в ход две половины Стигийской Тигриной Печати, соединив их вместе. А когда жертв уже было достаточно, ваши силы также подошли к концу. Вы ранили Ванцзи в приступе безумия. Его состояние было немногим лучше вашего. Он также держался из последних сил и с трудом мог стоять, опираясь на Бичэнь. Но когда он увидел, что вы, пошатываясь, направились прочь с поля битвы, то немедля последовал за вами.       Ага. И… зачем? Загадочная ланьская душа! Сперва, видя, что против Вэй Усяня ополчился весь заклинательский мир, и если он сейчас сдастся, да нет, если хотя бы даже опустит флейту, его тотчас утыкают стрелами, требует, чтобы именно это Усянь и сделал, потом лезет в гущу сражения, хотя уж его-то туда никто не звал, гуева праведника! А после это Усянь, оказывается, виноват, что ранил его. Хорошенькие новости! Ну, да, он был не в себе. Но посмотрел бы он на того же Лань Ванцзи, если бы на его глазах убили его старшего брата! Ему бы не потребовалась и Печать, чтоб перебить все те три тысячи дураков.       Меж тем, глава Лань продолжает:       — Тогда вокруг не осталось почти никого, кто сохранял бы трезвость ума. Я и сам ничего не мог поделать, только словно во сне наблюдал, как Ванцзи, духовные силы которого очевидно скоро иссякнут, хромая на обе ноги, добрался до вас, схватил, поставил на Бичэнь и скрылся. Спустя четыре часа, когда мне, наконец, удалось восстановить силы, я поспешил в Орден Гусу Лань с призывом о помощи. Я беспокоился, что, если остальные кланы доберутся до вас раньше, Ванцзи признают вашим сообщником, и в лучшем случае это станет несмываемым пятном на всю оставшуюся жизнь, огромным уроном для его репутации.       Ах, ну конечно же. Репутация праведнейшего из праведных.       — А в худшем — его просто казнят на месте, без долгих разбирательств. Поэтому я и дядя избрали старейшин, которые всегда высоко ценили Ванцзи, в количестве тридцати трех человек, и тайно отправились на мечах на поиски. Лишь спустя два дня нам удалось обнаружить ваши следы в землях Илин. Ванцзи спрятал вас в горной пещере. Когда мы прибыли туда, вы оцепенело сидели на камне внутри пещеры, а Ванцзи держал вас за руку, передавая духовные силы, и все время тихо говорил с вами.       Вэй Усянь с трудом удерживает руки опущенными, чтобы не разбить себе лицо ладонями. Это так… по-ланьски. Два дня в холодной пещере, в сезоне сяохань, без пищи, воды и тепла, без духовных сил, но даже не подумав, что куда продуктивнее было бы добраться до города или любой фан-цзы, где им могли бы оказать помощь… И после этого они хотят, чтобы он что-то помнил?       — Вы же от начала до конца повторяли лишь одно слово ему в ответ — «Проваливай!»       Ага. Голосам тьмы в своей голове он это говорил. Скорее всего. Хотя мог и Лань Ванцзи брякнуть, очень уж его закусило тогда, что первым делом младший Нефрит потребовал от него сдаться.       — Дядя внезапно появился перед ним и принялся бранить, требуя объяснений. Однако Ванцзи, будто давно понимал, что мы вскоре вас найдем, сказал лишь, что нечего здесь объяснять, все именно так, как есть.       Э? Чего? Усянь вытаращился на главу Лань, как на Желтого императора. В смысле «все именно так, как есть»? Что есть-то? И как — так? Но главу Лань несло, как токующего фазана.       — С малых лет он никогда не перечил ни дяде, ни мне. Но ради вас Ванцзи пошел не только против него, он скрестил мечи с заклинателями родного Ордена Гусу Лань, нанес тяжелые раны тридцати трем старейшинам, которых мы привели с собой…       Да ладно? И при чем же тут Вэй Усянь? Это все еще напрягает его непониманием, но Лань Сичэнь, кажется, еще не все сказал. Некоторое время молчит, но потом все же продолжает:       — Тридцать три шрама от дисциплинарного кнута! Он принял наказание единовременно — один удар за одного человека. Вы должны хотя бы представлять, какую боль ему пришлось стерпеть, как долго он не мог встать на ноги! Сколько времени он простоял на коленях у стены послушания, после того как своевольно отвел вас на гору Луаньцзан и покорно вернулся принять наказание! Когда я приходил к нему, я говорил, что молодой господин Вэй и так уже совершил ужасную ошибку, к чему тебе добавлять к его ошибкам свои? Он ответил… что не может судить, были ваши действия верными или ошибочными, но какими бы они ни являлись, он готов нести ответственность за последствия вместе с вами.       Челюсть Вэй Усяня отвисает сама собой. То есть, он, хули-цзин его затрахай, с какого-то перепугу оказывается виновным за личное решение, личный выбор второго Нефрита?       — Все считают, что он провел те годы в уединенной медитации, сидя лицом к стене. На самом же деле он был прикован к постели тяжелыми ранами. Но даже в таком состоянии, когда Ванцзи узнал о вашей смерти, из последних сил поднялся на ноги и, не слушая никаких уговоров, отправился на гору Луаньцзан, чтобы убедиться…       А. Молодец какой. Убедился, должно быть, что все эти гуевы праведники чисто сработали. А что, до своего наказания он поговорить с братом не мог? Три месяца было до осады горы! А ведь Ханьгуан-цзюнь был на самой горе и прекрасно видел, что за «войско» там собирается. Ох, ладно, плевать на эти три месяца, но ведь было полно времени до засады на Цюнци! До Безночного!       Не то, чтобы Вэй Усянь все это не обдумывал раньше. Но стройно и четко в голове все это выстраивается только сейчас, когда дело по сути подошло к логичному финалу. Раньше было как-то не до размышлений о прошлом.       — Когда он спас вам жизнь и спрятал в пещере… то, как он говорил с вами, как он смотрел на вас… Боюсь, даже ослепнув и оглохнув, невозможно было не понять, что у него на душе. Поэтому дядя так сильно разгневался. В детстве Ванцзи ставили в пример другим ученикам. Когда он повзрослел, то стал прославленным заклинателем. Вся его жизнь — образец благовоспитанности, на котором нет ни пятнышка. Единственная ошибка, совершенная им за всю жизнь, — это вы! И вы говорите… вы говорите теперь, что не знали. Молодой господин Вэй, как вы вели себя с ним после того, как вернулись? Какими всевозможными способами показывали свое отношение? Каждую ночь… каждую ночь вы с ним непременно… и вы говорите, что ничего не знали? Если вы не знали, тогда почему делали все это?       — Стойте! — Вэй Усянь вытягивает руку, трясет головой. — Лань Сичэнь, вы вообще в своем уме?       Виснет пауза, кажется, даже шум раскопок где-то во внутреннем зале храма стихает. Усянь смотрит на обоих мужчин и недоверчиво смеется:       — Вы оба… Вы в своем уме? Вы в самом деле прямо сейчас хотите обсудить, как там изрядно отравленный темной ци от контакта с невменяемым мной Лань Ванцзи смотрел и говорил? И ладно, хорошо, даже если на него не повлияла Печать, чего не могло быть, потому что влияла она на всех вокруг, чересчур оказалась сильна, зараза, то — другой вопрос: я, вы, глава Лань, Цзинь Жулань — мы вообще-то пленники вот этого милейшего господина в ушамао. И у нас тут, вообще-то, ситуация неприятная. А вы хотите поговорить со мной о том, как на меня смотрел тринадцать лет назад ваш брат. Очаровательно! Ну, хорошо, я вам скажу, как он на меня смотрел: как на отброс. И как говорил со мной: «Вздор!», «Бесстыдник!», «Чушь!», «Проваливай!», «Убожество!». Ах, да, еще было «Крайнее убожество». Как я вел себя, когда вернулся? Да так, чтобы меня принимали за того, кто пожертвовал мне свое тело! За сумасшедшего «обрезанного рукава»! Как еще я должен был себя вести? Я, правда, втайне лелеял мысль, что Лань Чжань наконец проникнется ко мне отвращением, как и прежде, и прогонит прочь. И я, наконец, смогу пойти по своим делам, а не разгребать чужие преступления и интриги.       Вэй Усянь переводит дух, смотрит на ошарашенные лица и смеется.       — Вас это удивляет? О, да ладно? А вас не удивило то, что я тринадцать лет на ваши «Расспросы» не отзывался, хотя это и было нелегко, потому что вот вы у меня где стояли? — он тычет себя ребром ладони по горлу и зло скалится: — Единственная ошибка, говорите? А я просил ее совершать? Я что же, над ним стоял и требовал, чтоб меня защищали? Я, если уж на то пошло, требовал как раз противоположного, вы сами так сказали! Ваш брат, Цзэу-цзюнь, был на тот момент взрослым совершеннолетним мужчиной, способным принять решение самостоятельно. Я. За. Него. Ответственности. Не! Несу! — последнее он уже кричит просто в лицо главе Лань.       Отступает на пару шагов, тяжело вздыхает и поправляет волосы, затягивая ленту потуже. Немного успокаивается, считая про себя вдохи и выдохи, смотрит на двух самых влиятельных людей Цзянху и говорит:       — Вас, конечно, не касается, как я себя вел с Лань Чжанем, оставаясь с ним наедине в одной комнате, но я могу сказать: мы, может, и спали в одной кровати, но близки не были. На этом все. Я, что бы там ни говорили, ни сочиняли про меня, «обрезанным рукавом» не был ни в прошлой жизни, ни в этой. И тело тут роли не играет. Вашего брата я когда-то — о, давно, очень давно, Цзэу-цзюнь! — считал своим чжицзи. Мне казалось, мы сможем подружиться, казалось, мы понимаем друг друга, ведь верим в справедливость и желаем защищать слабых. Но на деле вышло так, что ни я его, ни он меня не понимали. Что же, и так бывает. И никогда у меня ничего большего с Лань Ванцзи не было, не могло быть. Только не после того… Не после всего этого дерьма, простите за ругань. И знаете что? По-вашему, Цзэу-цзюнь, и по-вашему, Ляньфан-цзунь, и глава Цзян вот так же считает, да и вообще все главы, рядовые заклинатели и даже крестьяне — крестьяне, гуя им в печень! — все считают, что все беды в Цзянху — от меня. Должно быть, ни до меня, ни в те тринадцать лет, что я был мертв, в Цзянху бед не случалось. А если случались, то это, наверное, потому что этот Ушансе-цзунь проклятие наложил, ага. И династию Ся тоже я извел, наверное. Только вот что я вам скажу: ебитесь-ка со своими проблемами сами, уважаемые господа заклинатели. У меня, видите ли, ни золотого ядра нет, ни флейты, ни печати теперь. Мне нечего противопоставить вам, да и не хочется.       — Чего же вам хочется, молодой господин Вэй? — вкрадчиво спрашивает Ляньфан-цзунь.       — От вас? Чтобы меня оставили в покое. Забыли о моем существовании. И я забуду о вашем. Мои родители были саньжэнь, и я с куда большей радостью повторю их стезю.       — И вы вот так просто уйдете, если вас отпустить?       — Да. Уйду и постараюсь потеряться на просторах Поднебесной. Хотите клятву, Ляньфан-цзунь?       О, он хочет. Вэй Усянь легко клянется, а когда один из монахов открывает воротину и выпускает его наружу, останавливается в проеме и кланяется:       — Я буду помнить вашу доброту, Ляньфан-цзунь. Вы, должно быть, первый, кто проявил ко мне участие и обратил внимание на мои собственные желания, а не навешанные на меня чужие хотелки. Прощайте.              От храма Вэй Усянь уходит очень быстро, спешит затеряться в переулках и покинуть город с первыми же ударами дождевых капель о землю. Ему плевать, что промокнет: пусть промокает, только подальше от всей этой безумной кодлы. Хватит с него странных людей и их странных поступков. Он разве не исполнил то, зачем его призвали? Тело — собрано, опознано и отдано безутешному родичу, злодей разоблачен перед целой толпой глав кланов, между собой побратимы пусть разбираются как хотят, а он в эти игры больше не игрок.       Ах, можно подумать, он не почувствовал убийственно-сильную ауру Лань Ванцзи, пока отбрехивался от этих двоих. В любом случае, его финальную речь Ханьгуан-цзюнь слышал и что сделал? А ничего. Как всегда — ни-че-го. Так тому и быть.              Темные улицы уводят его прочь из города. За стенами он свистом зовет Вэнь Нина, и когда тот приходит, торопит друга, не отвечая на заикающиеся вопросы. Тьма, даже без приказа, прикрывает, и отправленные за ним убийцы не находят следов: если они и были, все их смывает ливень. Слухи за ними так и не угонятся до самой зимы, и только в цзинчжэ, когда они оседают на время в крохотной деревушке где-то в северном Цишане, и выбираются в ближайший город лишь за тем, чтобы купить дешевой бумаги, Вэй Усянь узнает: в ту грозовую ночь в храме Гуаньинь погибло какое-то невообразимое количество народу. Слухи любят все преувеличивать, а здесь, где Верховного Заклинателя не любят больше всего, им вообще верить нельзя.       — М-м-молодой г-господин В-Вэй, — говорит Вэнь Нин. — Я м-могу сб-б-бегать и все проверить?       — А оно нам нужно, Вэнь Нин?       Призрачный Генерал опускает голову. Ему кажется, что где-то там осталось что-то важное. Но ослушаться приказа, тем более высказанного в виде просьбы, он не может. Может быть, позже? Когда молодой господин Вэй, которого здесь все знают как Мо Сюаньюя, сможет отпустить обиду на весь заклинательский мир. Когда в Цишань придет юный Лань Сычжуй, потрясенный вернувшейся памятью и догадками, подтвержденными опекуном, пытающийся собрать свою картину мира, — Вэнь Нин поймет, что там не осталось больше ничего.       Он попросит Сычжуя не говорить Вэй Усяню, что глава Цзян умер почти так же, как когда-то Цзинь Цзысюань, правда, по вине лютого мертвеца Не Минцзюэ — и защищая племянника. Что через месяц в затворе перерезал себе горло глава Лань, не вынеся позора от открывшихся фактов. Что Цзинь Гуанъяо и Су Миншань тоже были растерзаны лютым мертвецом, а когда Лань Сичэнь и Лань Ванцзи примотали его к статуе и подожгли храм, Не Хуайсан бросился в пламя к брату. Что изо всех Великих орденов осталось только три: в Гусу Лань бремя власти принял Ханьгуан-цзюнь под руководством своего многоопытного дяди, в Цинхэ Не — один из побочной ветви, да и не Не они теперь, а Лю, а в Ланьлин Цзинь «правит» Цзинь Жулань, на которого обращают столько же внимания, как на ширму за пионовым троном.       Вэй Усяню все это не нужно. Он наконец свободен и счастлив, ходит на ночные охоты, учится у стариков в деревне, как охотиться в горах, как правильно отыскивать тропы на склонах, и какие грибы ни в коем случае нельзя собирать.              Еще тринадцать лет спустя в цзянху все так же во всех бедах виноват Вэй Усянь, Ушансе-цзунь. Ну да Яньло-ван им всем судия.