Художественное училище, для детей из приютов

Шура. Руки начинают мелко дрожать, а ноги и вовсе оказываются вне моей власти, плечи осунулись. Я совсем не в силах держать всё под контролем, маски выпадают из рук, ныне бездвижных. И всё это падает и идёт трещинами, издавая ужасный гул биения о плитку. Мир дробится, настолько, что от него остаются только обрывки фраз, сокращаемых до бессвязных слов. Вокруг меня, люди, шагают и гудят, не понимаю, куда и как, всё рвётся, маски, больно, плечи, руки, плитка, рвётся, пусто, диссонанс, раздвоение реальности. Взгляд, рука другая, тепло, спасение, плечи легкие, разрыв, иду. Як Курю на лестничной клетке, кисточку жалко, для такого она совершенно точно не предназначена, но другой у меня нет. Мне очень нужен свежий взгляд на произошедшее, который оценит всё здраво и не предвзято и успокоит меня,но Шура... Точнее Варфоломей не способен сейчас на что-то даже отдалённо похожее на мысли. Поэтому мне остаётся только тревожится. Долгие спирали вьются по поручню, со стены улыбается неуместный Колобок- творение Запя́той. На учительском, втором, этаже коридоры можно отличить только с помощью редких рисунков преподавателей. Это не удобно, потому что детей сюда почти не пускают, отчего довольно сложно ориентироваться. К Варфоломею не пускают, медики в больничной части, скорее всего просто накачают его успокоительным, но возведут это, как подвиг "Мальчику помогли справиться с панической атакой! Сейчас он реабилитируется после сильного потрясения. " Вот только это никакая не паническая атака, это самое настоящее сдирание кожи заживо. Кожи которой он прикрывал обгоревшую плоть, ожоги, порезы, боль и вину. Но теперь вина полностью утопит его, его надо вызволить. Спасти. Но этого я сделать не могу, и тяжкий груз ожидания от подобных размышлений, ещё больше давит на меня. Я печалюсь и боюсь, тоскую, злюсь на врачевателей, на врачевание в целом, на стены и на себя, а потом я ещё начинаю чего-то предвкушать. И это становится последней каплей, так,что я просто перестаю чувствовать, наверное именно, что-то такое испытывает Варфоломей каждую минуту своего бодрствования, тягучую пустоту, не склизкую, не противную, никакую. Таким способом успокоив чувства, я перехожу обратно в реальность, убираю кисточку, перевожу взгляд на дверь ведущую в мед.часть. Она простая тонкая и белая,если прислушаться можно уловить происходящее за ней,там, шваркает тапочками по полу санитарка, показательно молчит Александр Врач, дёргается проводившая Варфоломея туда, Запятая. Мюнхгаузен скорее всего белее стен в санитарном улее. Больного ,которого я так старательно выслушиваю нету по близости от двери. Наверное он лежит где нибудь , на кушетке, и потому насколько бел мой воображаемый Хаусен, он ещё не отправился.А ведь Мюнхгаузен так хорошо всегда шёл , ни одного раза не затронул тем о которых мы боялись упомянуть, никогда не давил на больное, не был навязчив, аккуратно и с нежностью любил нас, без слов, без копаний в наших головах. И это будет единственным на чем он оступился, упоминание пожара. Пожара в отношении выжившего, самого настрадавшегося выжившего. Попадание прямо..и с первого раза.