Уродлива твоя Изящность

Все конечности онемели до боли, даже шевелить ими страшно, вдруг сломается что-то ненароком. Чувствует себя Виолетта не лучше чем старая кукла Барби прошлой эры, шевелить ничем не может вообще, только красуется и всем своё лицо белокурое показывает. Вот только дышать тяжело и остаётся со всем этим поганым дерьмом. Сладко отсыпаться на лавочке было худшей идеей за всю эту проклятую неделю кругового ада. Ибо по-другому описывать такой исход событий вельми сложно. Первый попавшиеся двор и прям в гнилое яблочко. Старая потрёпанная годами хрущевка с добрыми бабулями на лавочках и несчастными людьми, которые не могут позволить себе большего. Ранним утром всю атмосферу старых, потёртых стен подъезда окрашивает полотно пастельного рассвета. Различные цвета глаза лишь радуют, потому что вновь какой-то художник великий, а может и вовсе убогий, смог небо так намалевать, что смотреть хочется на это вечно, глаз не отводя до самых дней своих последних.

***

Давящий шум на ушные перепонки, проходящих людей не даёт даже осознать кто ты такой, каким уродом ты существуешь сегодня. Все куда-то спешат, живо бегут в разные стороны и везде опаздывают, всё как обычно. Толпа не меняется и изменится только через столетие, когда от СССР и его жестокого воспитания и следа маленького не останется вовсе, а может и раньше если повезёт, когда дядя другой на пост президента наконец-то вальяжно сядет. Тот, кто более этого всего достоин по-настоящему будет, а такие адекватные все-таки присутствуют в нашем большом глубоком мире. Так лучше и безопаснее многим будет, уж точно, поверь. Только поколение старшее возмущаться и кипеть будет долго ещё, потому что по-другому их жить и не учили. Но им-то самим осталось и не много плеч о плеч находится рядом. Нет, Виолетта политикой особо не интересуется вовсе, просто живёт себе в своё удовольствие и смотрит обескураженно как всем подруга руки до дикой боли выворачивают, прямо до болезненного стона. На самом-то деле только не стеснительные и счастливые по-настоящему подростки и украшают серые виды на тусклых площадях и торговых больших центрах. Но не маленькая и лживая Виолетта Малышенко.

***

Голова опять трещит и в этот же миг готова по швам пойти, но в это раз, будто боль и мука ощущается в разы мощнее, чем вчерашним тусклым днём. Холод и дрожь по телу проходит волнами всё больше и больше, впиваясь в самое сердце какими-то маленькими иголочками, будто и по нему мурашки самые маленькие бегают, давая ещё больше дёргаться и дрожать, чем до этого. Поднимаясь, девушка стремится сразу же упасть в могилу или бездну неведомую, не напоминая кому-то о себе и своей глупой значимости, вновь. – Девушка, Вам плохо? Вам помочь? – Очередная болтовня, которая всё больше напрягает и раздражает своим существованием, зачем только для человека придумали звуки и буквы. Отрезать бы им всем бестолковые языки их, чтобы не могли к таким ещё более бестолковым и бесполезным, как Малышенко подходить нагло и дотрагиваться наивно. Своим действием, явно многим наркошам и алкоголикам она так поможет, возможно даже спасибо когда-то скажут. Если не скажут "прощай". – Нет, блять, – Да, плохо Виолетте от такого яркого пробуждения, но говорить она всё равно будет так, как бы ответила всем не задумываясь. - иди ты на... Сложно с такими надоедливыми вежливо полностью разговаривать, да и единственное, что действительно хочется только пинка хорошего дать под зад, чтобы свой путь и пункт назначения не теряли и не сходили от него никогда больше, отвлекаясь на всякую бестолочь. С Малышенко капюшон от её огромной толстовки спадает из-за того, что она головой яростно встряхивает в разные стороны, показывая свою ярость и точный упрямый ответ "нет". Теперь и в лицо помятое и такое же уставшее, холод приятный начинает покалывать, она бодрится немного и в уши ветер утренний дует со всей силы, она и не успевает обратно надеть... – Вилка, неужели ты? – тон девушки или же женщины меняется на более дружеский и лёгкий, больше переходя на позитивный лад, но осмотрев усталое и истощенное лицо Малышенко, бессильный внешний вид "знакомой" та заметно меняется и будто на месте в немом шоке располагается не зная, что и сказать удачного, ведь всё, что та только что увидела в голове до конца не укладывается, – что с тобой случилось? А Виолетта сама в полном неведении, что наблюдается сейчас. В тот момент, когда она ещё наполовину спит и сон седьмой где-то в мире розовом видит. Малышенко глаза покрасневшие протирает, та настолько сильно, что они побаливать немного начинают, веками быстро моргает и ладонями своими сухими себе по лицу бьёт не сильно, чтобы уж точно не заснуть опять или не упасть. Она взгляд свой поднимает на собеседницу и находится в удивлении, но уж точно в приятном, ведь рада девушку видеть всей душой и теперь хорошо понимает, почему та тогда так изумилась от происходящего. – Мишель? Ты откуда тут? – После томного и тяжёлого молчания, заговорить и продолжить диалог решила первая Малышенко, уж слишком убийственно давила вся эта злостная атмосфера на обеих девушек, аж дышать сложно стало. – Ты почему на лавочке спала, Виолетта? И что у тебя с глазами, ты больна? – та будто и вопросы однотипные в свой адрес не услышала, только продолжала удивляться не давая и самой собеседнице опомниться, ответив на первый интригующий вопрос, хотя Малышенко и не особо спешила давать ответы,– ты всю ночь здесь была, серьёзно? – та искренне за подругу переживает, даже про гнетущее опоздание и работу раннюю забывает напрочь. – Вопросом на вопрос не отвечают, вообще-то, – она тут и сейчас всё равно смеет улыбаться лукаво, будто раскрылась грозная тайна всей вселенной, без которой и жизнь нудная не такая безнадёжная, – Ну да, прямо как мужик вот тот, видишь? Вон там лежит, – и указывает Виолетта своим пальцем указательным, таким же холодным, вглубь большого двора, где непринуждённо тело какое-то беспросветное обитает, лежит и, кажись, орать пытается на проходящего черного кота, который ему всю жизнь испоганил своей наглой походкой, – Мы с ним лавку одну не поделили и я его выгнала отсюда, – улыбается снова во все тридцать два зуба победно, как будто миллион только что в лотерее невообразимой выиграла. – Ты сейчас серьезно? – А Гаджиева лишь глазами по пять копеек моргает и надеется, что та как всегда смеётся и шутит своим юмором своеобразным, но всё-таки, так же смертельно страшно ей, что жизнерадостному подростку Малышенко правда пришлось спать под грязным подъездом, на такой же невыносимой убогой лавке. – Нет, бомж сам ушёл, – та, продолжая улыбаться, достаёт с собственного рюкзака красные "Мальборо" и закуривает сигареты из пачки, перед этим поджигая фиолетовой самой дешёвой зажигалкой, которая в ларьке ближайшем была, потому что свою прошлую где-то затеряла. – Я не про то, Вилка, – девушка потирает переносицу и всё равно понять не может до концов, что за ситуацию наблюдает она сейчас, – Ты правда всю ночь на лавочке дремала? – И лишь на этот вопрос она отрицательный ответ с хохотом хочет услышать, потому что не верит вовсе, что сама Виолетта Малышенко могла по какой-то невыносимой ужасной причине не находиться у себя в тёплой квартире. – Да, а что-то не так? – Виолетта только курит дальше, дым едкий из себя выпуская по-разному и напрягается слишком заметно для глаз Гаджиевой, не хочет вспоминать девушка почему она опять на улице как бездомная бешеная собака, которую выбросили из-за постоянного бардака и хаоса в квартире, но та ведь не виновата ни в чём вовсе, – Мишелька, а давай забудем просто? Не особо оно и важно сейчас, все же норм. Тебе ведь на смену сегодня, да? – Я поняла тебя, хорошо, но если что мы всегда можем поговорить, понимаешь? И еще номер мой запиши, ладно? Ну, на всякий, – Гаджиева всем сердцем надеется, что та лишь дурит до последнего, но получается слишком натуральное выступление одного актера из погорелого театра. Но Мишель свой интерес дальше засовывает и не говорит ничего про это больше, чтобы подруга не тревожилась, а уж тем более имела неприязнь к её личности, поэтому решает ту в покое оставить хотя бы сейчас. Просто думает о том, что в следующий раз та мёрзнуть ночью и по дворам старым ходить, ища лавочки, не будет и напишет или позвонит заботливой коллеге, чтобы помощи или ночлега хоть когда-то попросить. – Ладно, давай, только ручка или фломастер у тебя есть там? – Виолетта, выбросив ненужный окурок на грязный асфальт, руки красные потирает и вопрос ненароком задаёт, свой взгляд на сумку Гаджиевой кидает. На собеседницу поглядывает, а та сначала на пару незначительных секунд замирает и пытается сама понять, зачем такое понадобилось подруге, но потом сдаётся и диалог продолжает. – Зачем тебе ручка? – У меня телефон разрядился, буду тут писать, – И тыкает своим указательным пальцем свободной левой руки на правую тыльную сторону ладони, – Ну так что? – Мишель сначала думает и переваривает снова пару секунд, на собеседницу смотря, а потом немедленно начинает карманы собственные щупать и в спешке сумку свою оглядывая и карманы в ней различные таинственные открывает, будто если она долго будет искать эту хренову ручку, то Вилка убежит и не увидит ту больше никогда. После двухминутных поисков, нашлась черная ручка, куплена только несколько дней назад и подруге её подаёт, улыбку краткую кидая ей же. – Держи, только цифры не попутай, Вилка, – И начинает медленно, громко и четко диктовать все цифры несколько раз. После они обе проверяют так же несколько раз, чтобы точно всё было так, как нужно и номер был видно чётко, потому что Мишель и смотреть на уставшую и замотанную Виолетту не может, больно и грустно, что даже таким замечательным и безобидным людям приходится когда-то страдать. Но все же изящностью ее восхищается, насколько бы внутри она не было уродлива.