Уродлива твоя Изящность

Молчание их только больше и больше нагло угнетает в предательскую неловкость, но лучше уж явно будет так, потому что варианта сейчас только два. И второй еще более гнетущий уж точно не по душе обоим, но двое, в этом случае, разного боятся. Гаджиева со своими переживаниями и жгучим интересом не сможет сейчас нормально и словосочетания повседневного произнести, стремаеться и слова произнести в адрес подруге, вдруг заденет что-то не то или случайные, но ранимые думы вслух будут произнесены. А Виолетта на всю эту вялость и растерянность Мишель лишь еще сильнее раздражаться гневно будет, небось, и от коллеги по работе вовсе уйдет напрочь своей дорогой куда-то вдаль. Но все же Малышенко, жевавшая дешевую булку с магазинчика неприметного, который около жительства Гаджиевой находится, и она же молчать и держаться в тишине давящей не может вовсе, начинает Мишель в мир наш возвращать не томя, а то думы ее не заведут в правильную сторону, только в дерево по дороге на работу, врежется. И мыслям вместе с всплывающей забавной картинкой в собственной голове, Виолетта улыбается искренне и пытается не засмеяться на целый квартал, потому что анекдот, который она сейчас языком своим плетет, не особо-то и на шутку похож. Малышенко диалог по-всячески пытается развлекательно развивать и не дает Мишель больше даже и подумать о том, что с поведением хохотушки Малышенко что-то явно не в порядке может быть. Малышенко только лишь и надеется, до сих пор, что знакомой просто стало плевать и она даже и ничего со временем не вспомнит, если кто-то спросит. Не хочет она всем нутром, чтобы в какой-то момент к Мишельке подкрадётся тайком осознание, что что-то точно не так было тогда в тот диковинный день. — Ну вот и, — Вилка идёт вперёд спиной, но всё же медленно, так как недосып и некая усталость о себе не забывает ни на секунду. Она запыхавшаяся и уже бледная вся, всё равно идёт устойчиво и на самочувствие своё не жалуется вообще. Девушка так же немного хрипит и слышно как пару раз даже полноценно прокашливается себе в локоть тканевой толстовки, — а когда уже остановка? — Скоро, ещё чуть-чуть пройти осталось, давай, шевелись, — Гаджиева Виолетту подгоняет и уже на ноги ей почти наступает, когда та смотрит на неё жалобно и готова вот-вот упасть уже на ровном месте, — ты как себя чувствуешь? А-то выглядишь хуже, чем дохлый хомяк, — знакомая решает не медлить с действиями и берёт за руку слабую обессиленую до краев Малышенко, крепко туля и к себе прижимая, чтобы та хоть за ней следовала, а не отставала с расстоянием близко десяти метров. — Та я сама не знаю, ты че. Могло бы быть и хуже, наверное, — Виолетта за рукой подруги тянется в точности, как мешок с картошкой и уже по полу чуть-ли не таскается, лицом в грязь весеннюю падая, – сколько времени? – Ты серьезно только сейчас это узнать захотела? – Та и шокирована очень и считает, что ничего такого особого не услышала сейчас, одновременно, потому что спрашивать такие вопросы является непосредственной нормой для современного общества, но не после того, как ты не имеешь связи ни с кем ещё с темной ночи и проснулся от того, что тебя на лавочке будит твоя коллега, да. – Что-то не так? – Та удивлённо не понимает в чем дело, ведь чувствует, что сейчас только семь утра и та ещё и раньше может прийти в класс, сев за парту, и подпирать рукой голову, а может даже и получиться уснуть. Думает, что успеет, потому что проснулась совсем не давно, еще сон свой даже не позабыв до концов. – Уже как без пятнадцати десять, Вилка, – Мишель посмотрев на свой разбитый и измотанный жизнью телефон, а прежде включив его, даже ускорила свой шаг немного, так как идти всё так же медленно и нудно было бы не самым лучшим решением за сегодняшнее утро, – тебе ноги отняло или что? Ты как гусеница ползешь уже. – Нет, всё в порядке, – Малышенко до последнего сопротивляется, ведь у кого-то и хуже в разы быть может, а сама она себе лишь цену бьёт всегда и внимание социума привлекает, откровенно и не стесняясь. А все же проблемных и грустных деток не любят все ведь такими сладкими и сказочными должны быть, как конфеты на бульваре. Прямо все как под копирку. Порой даже складывается впечатление, будто смачно жрать общество их будет, даже не оставляя грамма лишнего, но доля правды в этом, всё же, есть. Жрать будут нервную систему, менталку, психологическое твоё здоровье и ещё вздумается им, ублюдкам, физически всячески добивать, но социум ведь не виноват, он просто таких не любит, ну, что ж поделаешь. Только и принимает тех, кто под стандарты подходит, глазки строит и лицемерит в ответ.

***

– Эй, Вилка, ты меня слышишь? – Гаджиева уже чуть-ли не висит над бедной Малышенко, потому что та не отвечает уже минут пять, то проваливается куда-то и молчит, как партизан, в одну точку смотря неотрывно, то глазки свои прикроет и в сон на несколько секунд провалится из-за ужасной усталости. Мишель ту хоть на лавочку и посадила, но та отзываться так и не стала особо и видимо не собирается с Мишель особо общаться. Виолетта в своём мире сонном и чувствует себя там замечательно и беззаботно, но когда её на несколько секунд Гаджиева всё таки возвращает в наш реальный мир, та опять не может даже глаз до конца открыть и чувствует себя хуже какой-то амёбы. Она и уснуть хочет, и провалиться сквозь землю, может и вообще перестать существовать. – Я... – И всё, больше ничего не понятно, ибо это наибольшее на что хватило слуха Мишель, потому что она и так не супер крутой слух имеет, как у орла, так ещё транспорт по всему кругу не даёт даже сконцентрироваться на ноющей и страдающей Виолетте. – Давай я такси вызову, я не могу на тебя смотреть, – Мишель смотрит на коллегу свою жалостно, но сделать может не особо много. Отнести к себе? Ещё дальше и хуже чем в следующие две точки "В" и "С". Квартира Виолетты? Точно нет, она он туда точно не просто так бежала и спала под подъездом. В местную поликлинику? Денег нет и времени тоже, и кажется Гаджиевой, что под чем-то ядовитым Вилка находиться, потому что внешние показатели её не особо радуют. Еще ментов вызовут и повяжут сразу обеих, ибо обе же приехали. Остаётся одно – и это бестолковая забегаловка, от которой уже голова кругом идёт, вот настолько она приелась ко взору собственному. Но она хотя отапливается до сих пор и точно будет более уютней, чем в парке на испорченном дереве сидеть. Там Виолетте рады хотя бы будут немного, так как нигде больше. – Паше.. бери, – Малышенко все так же пытается говорить, но получается лишь мямлить неразборчиво и она опять сдается откидываясь на лавочку, уже который раз. Только глаза теперь полностью закрывает и готова на этом куске дерева, таять как снеговик, потому что её температура уже тридцать восемь достигает где-то. – Скрипникову? – Мишка же в свою очередь переспрашивает, потому что это мог бы быть и вовсе иной кретин, так как таких хоть лопатой греби. Но сейчас Гаджиева именно про этого спросила, потому что точно знает и своими глазами видела, как они и гуляли после общих смен и перед их работой тяжкой, так же и на сменах оба шутят, как очередные нанятые аниматоры на детских праздниках. Подходят они друг другу, один другого дополняет и никто не мешает никому, только лучше делают двое. А Малышенко молчит и кое-как похрапывает даже вместе с хрипом и кашлем, вновь накинув на себя огромный уютный капюшон, в котором ей хоть чуть-чуть, но все же теплее становится. Гаджиева вздыхает и паникует даже немного, потому что последние года три она точно такого месива внутри себя не испытывала и надеялась молча, что и не будет.

***

– Мишка! – Кто-то кричит, а Гаджиева, которой вот только семь минут назад исполнилось двадцать, взгляда даже не поворачивает на звук, мышца на её лице не одна и не дёрнулась, вовсе. Как сидела на краю крыши двадцатиэтажного жилого здания, так и продолжила, – ты чего молчишь, Гаджиева? – Блондинка сигареты дешёвые самые закуривает, в себя муть серую затягивая. И кажется её кожа даже уже злостным табаком пропахла до самых костей, не говоря уже про ткань на ней и кепки на голове светлой и добродушной. Но всё же со всей аккуратностью поджигает кусок некачественного дерьма у себя в руке, и смотрит, как Мишелька вниз в полнейшую темноту заинтересованно смотрит, будто над кем-то грешным наблюдая свысока. – Думаю, с какой скоростью я буду лететь, если кину тебя туда прямо сейчас, – Она не радуется, вовсе. Правда, хочет только сама упасть в бездну далекую, не скрывая этого вообще от раздражающих её окружающих. Она со своих дум все-таки выходит, хоть не надолго и на свою девушку смотрит с полным страданием и тоски в глазах, которые так же смешаны с полным опустошением. Но, ведь, девушка-то правда её. Кратко говоря, любят все же друг друга странно и безразлично, целуясь у гомофобов на глазах, вися на мостах вместе, смерти и подальших страданий друг другу желают, под поезда прыгают и на весь этот хаос лишь смеются по-детски, потому что сердцу не прикажешь, а своему разуму можешь, но кто им по правде владеет? – Попробуем? – Кристина – так и знала для себя Гаджиева имя блондинки длинноволосой. Крис сама же не стыдится и открыто намекает на нечто новое до невозможности, но жутко страшное, чего общество оберегается до невозможности и дрожи в районе колен. Уже прыгнуть, кажись, готова Кристина, сделав шаг в бездну, но всё-таки обратно голову свою в адрес возлюбленной поворачивает и так же смотрит увлекательно, изучая все черты лица, будто в первый раз. У Захаровой сердце колотится и пульс отстукивает чечетку, но ей только нравится с Гаджиевой вместе находиться, хоть и при таких экстремальных, ужасающих обстоятельствах. – Ты хочешь парного самоубийства, Захарова? – А ты умна, Мишка, – Она со всей искренностью смотрит на собеседницу и уже не сидит умиротворённо на краю, а стоит на ногах, которые шрамами различными покрыты, так же покачиваясь в разные стороны, даже не видя из-за темноты, где оканчивается эта чёртова поверхность.

***

Пальцы её рук от холода или же стресса такого подёргивают с небольшой амплитудой и она смотреть на них даже больше не хочет. Просто берёт телефон свой, и заходя в свои контакты, начинает в строке поиска всё так же нервно вводить "Паша Бармен", иногда, даже на клавиши букв правильно не попадая, но всё же набирает нужный номер и тихо, но так же подрагивающим голосом рассказывает ему хоть что-то в три минуты вкладываясь, после чего сам Скрипников сбрасывает звонок.

***

– Я не собираюсь умирать, – Гаджиева девушке отвечает без какой-либо интонации, но через кромешную темноту смотрит на неё отвратно, потому что та о смерти и самодельном суициде размышляет слишком легкомысленно, как думает Мишель, – Забот в жизни не хватает или их слишком много? – Ты не хочешь целоваться во время прыжка? – Кристина, которая стояла вот только, уже на корточки присела рядом с той же Мишель, смотря на её профиль, – ты меня удивляешь, Мишка. – Захарова, знаешь, ты меня и то больше, чёртова эгоистка, – Девушка оборачивается, смотря той в глаза голубые и ближе к лицу старшей пододвигается, дыша прямиком в сухие губы, - Хочешь, чтобы я умерла в свои двадцать? – А ты уверена, что именно я эгоистка? – Захарова подбородок свой выше поднимает и надменно смотрит, не скрывая ухмылки язвенной. Шептать аккуратно начинает, но слова выплёвывая той прямо в душу грешную, – Когда ты уже, дура, поймёшь, что во всём ты виновата, Гаджиева? Я же только по твоим стопам бегаю как собачка, идиотка. – О чём ты вообще? – Они так же обе непринужденно находятся в десяти сантиметров друг от друга, ни пошевелиться не могут, ни воздуха в лёгкие набрать лишний раз, потому что обе в ожидании диком, но ждут чего-то неведомого, о чем сами даже не знают, – Что ты несёшь, Захарова? – И даже после такого ты не будешь чувствовать себя эгоисткой. А я ведь тебя по-настоящему любила, Мишель, – Захарова после своих же слов с напором к губам Гаджиевой прилипает, больно ударяясь зубами. Не давая той и слова единого сказать, потому что слышать её не хочет на самый последок. Целуются с друг другом жадно и со своей своеобразной страстью, будто последний раз видятся собственными глазами, чувствуя напасти друг от друга.

***

Её больше нет. Тело бездыханное где-то валяется, на асфальте неровном в ужасающей темноте, а жидкость с глаз красных от ветра холодного и солёной воды, непроизвольно льется и льется. Крик не человеческого происхождения полон боли невозможной, которую людям испытывать не свойственно, вырывается сам и не добровольно. Ладони красные и холодные вместе с пальцами худощавыми и коленями ходуном ходят от увиденного, потому что суицид не парным был и больше никогда не будет. И до дней последних будет в голове светлой фраза крутиться: "И даже после такого, ты не будешь считать себя эгоисткой."</i