Уродлива твоя Изящность

Малышенко всё так же носом клюёт и видит седьмой сон, где-то ближе другого измерения, если не дальше. Сидит и нервно дрожит, хотя вся красная и то ли в холодном поту, то ли в кипятке вовсе купается. Мишель на Виолетту со всем сожалением поглядывает исподтишка, молча надеясь на то, что она в обморок не упадёт или её не стошнит прямо в этот момент и она не блеванёт на этой же лавочке в центральном парке, который весь заполненный серыми организмами. Мишка вспоминает все моменты сегодняшнего утра как-то непроизвольно, будто само оно всё в голову лезет. Но все же по порядку вспоминая, как ключи искала, как ими же замочную скважину закрывала, щелкая, и то, как не понимала, что за тело валяется прямо под подъездом и живое ли оно вообще. У нее все так же в голове картинки крутятся, все как и было, но вспоминает красные глаза, полные мучений со страданиями, в которых и не видно цвета самих очей. Осеняет воспоминания о том, что зрачки от простуды расширяться аж до Юпитера попросту не могут физически и невозможны, не природных размеров проявляться попросту не способны вовсе. Но когда она уже успела взять дорожку в организм измученный и без этого? Или себя Мишель накрутила, представив себе то, чего не было? Она в немом шоке взгляд свой обескураженный на Малышенко переводит томно и не может его больше вообще отвести, продолжает так же думать в том же направлении, но только уже приковавши взор на спящую Малышенко. Думы её в неправильное направление ведут, сквозь дремучий лес из поганых происшествий и различных неодобрительных вариантов, но насколько бы много их не было, каждый из них всё в новый страх вгоняет. Не может осознавать зачем и почему, когда и как давно? Всё равно хочет ещё раз посмотреть на зелёные глаза Малышенко и точно увериться, чтобы от мыслей дурных избавиться окончательно. Но удается сейчас лишь тихо, бесшумно сидеть на тротуаре около скамьи, только и вспоминая то, как выглядели тогда глаза брюнетки, когда та её только увидела на старой лавке.

***

– Где Вилка? Она в норме? – Мужской басистый голос заставляет проснуться и взбодриться, потому что Гаджиевой до царства Морфея осталось только несколько шагов. Паша глазами быстро водит по лавке деревянной и к Малышенко будто подскакивает тут же как замечает ее, потому что волнуется безумно и даже начал ещё тогда, когда понял в чём суть разговора его с привлекательной официанткой. Скрипников осматривает Виолетту взглядом внимательно, но шустро, а после и по щекам легонько хлопает, дабы в себя хоть чуть-чуть пришла. – Виолетта, просыпайся. Давай, – Он за подругу близкую переживает и надеется, что та не взяла с собой новую дозу, то ли героина или ту самую домашнюю травку у того аморального урода, которого бармен, к слову, ненавидит больше, чем своего собственного отца, без которого жизнь была бы в несколько раз краше.

***

– Да таких на расстрел надо сразу, ублюдки разноцветные. – Пьяный во все щели ещё с самого раннего утра. Сидит и смотрит, брови нахмурив угрожающе, на очередной митинг в честь ЛГБТ-сообщества и настоящей правды, на старом и квадратном экране маленького телевизора. – Доброго утра, солдат, – обращает только спустя несколько минут, что сынок то уже на кухне маму в щёку нежно целует и гневно вздыхает на высказывание старшего Скрипникова, от чего какая-то свеча внутри разгорается, которая вот-вот и в пожар лесной превратится, стоит её только перекинуть на бок. – Да, доброе, – шестнадцатилетний Паша прокашливается слегка перед этим, от чего голос делается ещё более раздражительным, низким и в ответ на отцовский – гневный. – А чего это ты такой хмурый с самого утра? – Отец взглядами кидается резкими и такими мерзкими, что блевать куда подальше тянет, лишь эту мерзость органами ощущения не чувствовать. На телепередачу вновь глазища свои поднимает и через несколько незначительных минут кулаками стучит по деревянному столу, от чего мать родная дёргается и рукой нежной об столешницу опирается рефлекторно, ибо привыкла уже к такой жизненной деятельности. И на это действие матушки, младший Скрипников только больше челюсть сжимает, что жилки выступают, показывая всю ярость и боль в районе челюсти. А отец лишь так же кулаки свои сжимает, в которых в одном – сигарета уже почти до фильтра догоревшая, а в другом – вилка, которой он завтрак свой, уже холодный ест. – Встречный вопрос, – сынок, на удивление, говорит с ненавистным собеседником спокойно настолько, насколько может и получается явно не так плохо, как могло бы быть. Но язвить и дышать прерывисто он себе все же позволяет, чтоб хоть как-то унять свою агрессию и пылающее пламя где-то в недрах. И даже сейчас, разговаривая с глупой мразью, жаждет поскорее бы уехать от глупого бесполезного кретина и ближайшего любимого человека с собой забрать, чтобы не испытывала муки вечной собственная мама. – Та вон ты посмотри на них! Пидоры, блять, – Он кричит злостно вместе с пеной во рту, не смотря на то, что перед ним, перед его же злобными глазами, полных безрассудности и человечества, сейчас же сидит и яростно всё так же в упор смотрит на отца, собственной натурой и такой же по ориентации и сексуальному влечению, не потерявший себя в глубокой глуши, человек. Сам Паша Скрипников является представителем мирного ЛГБТ-сообщества, которое постоянно оскорбляют и плюются в него ядом не стыдясь, и уже как пять чёртовых лет готов сынуля беспощадно вырвать глотку, вместе с глазами отца, чтобы его гадкой гомофобии и рядом с ним не стояло, плечом к плечу, он и не являлся больше никогда. – А что собственно не так, а? – Паша вилку на тарелку кладёт со звуком громким и для ушей больным, который на всю кухню расходится в углы, но все же взгляд свой поднимает и с напряжением и явным сильным давлением на родственника своего смотрит, не скрывая уже своей безумной агрессии в его сторону. – Да они не нормальные, таких только в дурдом! Ну, ты, блять, посмотри на них, – а мать родная, наблюдая за всем этим нарастающим скандалом, к сынуле родному подходит поспешно и по плечам худощавым аккуратно и ласково со всей душой поглаживает, потому что хоть она единственная видит, в каком настроении Пашенька на данный момент находится. – По таким как ты, ублюдок, больница плачет!

***

Скрипников по улице такой же одинокой, тёмной и разочарованной во всем обществе дерьмовом как и он сам, ходит с ноги на ногу переступая. На лице у него эмоции никакие не отображаются красочно вовсе, лишь засохшая алая кровь на брови с фингалом и томным, глубоким разочарованием. Он ничего не желает и не видит, к чему ему сейчас стремиться, лишь хочет, чтобы его изящностью уродливой, которая внутри припрятана, но так видна каждому прохожему, хоть когда-то начали восхищаться искренне и по-настоящему, прямо как вот теми звёздами в ночи дремучей и сказочной вместе с тишиной в подушку.

***

– Да отъебись ты! – Малышенко от такого резкого пробуждения приступает к защите и соответственной самообороне своего же вялого тела. Пытается со всей волей в кулаке всячески отмахиваться, всё так же защищаясь, но всё же она не особо в состоянии как либо сопротивляться и контролировать свои размахивание конечностями в разные углы, но под действием парня, который больше её почти в два раза, Виолетте не особо дан выбор в этой ситуации. –Эй, Вилка, ты чего? Это я, – бармену плевать уже на свои черные джинсы, которые все в следах от тех самых потёртых кроссовок близкой подруги. Он просто молча надеется, что она сама доверится другу и перестанет дёргаться, как бездомная, злостная собака. Ему же помочь все-таки хочется, иначе юноша бы не сумел и шагу сделать в сторону двух девушек, сев за руль своей машины. – Блять, Скрипка, ты? – Она глаза свои оливковые открывает потихоньку и потирает до невозможной боли, что они рефлекторно от такого дикого напряжения и чрезвычайного дискомфорта начинали выпускать немного солёной воды. –Да, бля, я. Вставай давай и поехали, быстро,– Скрипников всё так же пытается до конца разбудить Малышенко, ударяя ее легонько по лицу, так же ощущая высокую до невозможности температуру Малышенко, пока та в норму себя привести не в силах, будто все к чертям отобрали. – Я не могу, – она отвечает так же устало и жалко, что сразу хочется её на руках нести и греть только возле себя, только возле собственного тела и к своей груди прижимать ласково. Последний слог тянет слишком вяло и безнадежно, что сожаление и сопереживание новой волной накатывает на обоих стоящих рядом. – Блять, да ты вся горишь, подруга, – парень всё так же не сдается и пытается упорно привести в сознание будто неживую Малышенко и параллельно к щекам её алым и лбу ладонь представляет, только сейчас обратив достаточно внимания на кипяток, который с Вилки льется, – Мишка, а ты не додумалась случаем её там в поликлинику отнести или даже скорую вызвать, а? Сама же Гаджиева до сих пор успокоиться до концов так же не может, она уже от такого отвыкла жутко. Стресс и переживания за кого-то, кто безумно близко находится, она давно не испытывала, ибо ей судьба, скорее всего, выдала долгожданный отпуск ото всех нужных и охочих. Отучилась она что-либо к окружающим чувствовать, а тут неожиданно для себя самой сердце кровью обливается. – Скрипников, я не бесстрашная, вести в поликлинику подростка, который находится под чем-то! – Мишель это выдаёт на одном дыхании, не подумав вовсе о том, что друг-то и знать не знает о приобретении запрещенных зависимых веществ у Виолетты. Но Гаджиева себя полностью оправдывает и вопросов к себе новых старается не приковывать, одновременно и не брехав ни о чём, чтобы скрыть Вилку и себя, потому что чувствует, что обдумывать больше не может о судьбах. – Блять, что? – Паша в шоке чрезвычайном и немом стоит, потому что, хоть и думал о данном исходе события, но уж точно не ожидал, что такое и правдивым оказаться может хоть когда-то. Но она ведь обещала, говорила, громко плача, что заблокирует его навсегда среди списка контактов и кучи разнообразных номеров.

***

– Паша, Пашенька, прошу, – слезы пускает ненароком на тёмную, грязную ткань своей плотной и теплой толстовки, смотря жалостно в пустоту, ведь пелена в глазах туманит все. Сам Скрипников так же с мокрыми и солёными слезами Виолетту с котёнком сравнивает для себя в мыслях собственных. – Мне так плохо, пожалуйста. А самому Пашеньке так же больно и утомительно наблюдать за тем, как подруга, которая уже как родная стала, мучается, испытывая внутри полную грязь и как все кости вместе, разом со внутренностями переворачиваются у неё бедной. Но Виолетта виновата во всем, ее же никто и не просил, себя сама в эту бездну беспощадно затащила, не думая о том, что когда-то себя и в землю так же сама собственной натурой затащит, перед этим обязательно и без прелюдий только яму выроет живо. Бармен машину собственную останавливает и на руль голову свою кладёт, вместе с этим ударяясь больно лбом. Он в тот же руль от машины немало солёной жидкости с глаз проливает и завыть от давления вместе со слезами Малышенко хочет. – Блять, Малышенко, зачем ты принимаешь эту мерзость? Заняться больше нечем? – Скрипников попросту безумно зол, ему мерзко, но ещё больше грустно от осознания того, что она сейчас лежит обессиленная вместе с дикими болями на заднем сидении его же машины. – Зачем? Почему? – И он полностью слезам отдается, которые намерено щипают предательски его глаза от противного чувства жалости и как вместе с тянущей болью, что-то воет в районе рёбер. Скрипников на Виолетту через зеркало заднего вида смотрит, но потом оборачивается к ней же и уже она сама полностью уверяется, глядя на его жалостное личико, что ему так же досадно и муторно от её же действий, как и ей самой.

***

– Пообещай, Малышенко, сейчас же – тон строгий и, будто наказывающий. Друг говорит сейчас серьезно и без каких-либо изъянов, так, как не разговаривал никогда с жизнерадостной Виолеттой. Он всё так же боится, но думается ему, что спокойнее на душе хоть немного станет, если он поведает у поварешки с кафе, хоть те слова о том, что на дрянь навязчивую больше свои сбережения и прибыль тратить не будет. – Я обещаю, правда. – Я поверю тебе, но только сейчас. И они всё так же тихонько плачут и носы вытирают рукавами или платками тканевыми, каждый по своим местам в глубокой тишине, но в этот раз они честны перед друг другом полностью, а может кто-то и не до концов уверен в своей же правоте.

***

Бармен взор свой переносит немедля на такую же ошарашенную и сидящую, всю дрожащую на всё той же лавке, зависимую, мерзкую и отвратительную Виолетту. Скрипников поверить не может единым словам, которые только промолвила Гаджиева, в момент прервав всю суету. Потому что думается Паше, что они ведь самыми близкими приходятся друг другу в этот век, но всё же такую наглую, скверную ложь от той самой Малышенко, безусловно, получить было ожидаемо, но по какой причине именно сейчас? Но все же, а когда бы в другой раз? Так как Малышенко за это не должно быть ровным счётом нечего. – Почему снова? – Он разочарован, но почему? Малышенко же обычная наркоша, подходящая по всем современным стереотипам. И зависима не своим же цветным кайфом и ненасытностью звериной, потому что радоваться по-настоящему не умеет и не научится, порой, никогда. – Прости, – Она только это ответит может, потому что ей мерзко и противно, гадко и тошнотворно от своей же персоны, она себя ненавидит за то, что не смогла, за то, что даже не постаралась, просто за то, что существует со своей самоуправляющейся подвластностью манящим к себе наркотикам и чертовой травы. – Поехали, – говорить он больше не хочет, просто побыстрее избавиться от всех и всего, потому что потерял надежду на полную искренность и доверие от Виолетты Малышенко.