Уродлива твоя Изящность

– Паспорт взяла? – На улице утро ранее, возможно, около пяти утра, а может и раньше намного. Сверчкова на краю кровати сидит, ногу одну подняв и на постель комфортно умостив, но кажись, подскакивает на все том же месте моментами, смотря на внутренность большой сумки, будто проверяя. Потому что волнуется, чтобы Кира не жалела о переезде, а со спокойной душой уехав, не вспоминая больше о ужасающей жизни в потерянной столице. Она на подругу смотрит так же обеспокоено, но думает все же, что сама так же готова сделать, но уже не предупреждая кого-либо о далеком переезде, потому что уже некого будет. – Взяла, я его при тебе и клала, ты чего. – Кира же по самым тайным углам комнаты бегает и собирает всё в ту же черную, большую сумку всякие мелочи и свою родную одежду. – Да блять. Сколько времени уже? – Она взяв толстовку серую, сложив её в несколько раз набережно, пытается запихнуть в торбу. – Сейчас, – Христина, всё так же нервно сидящая, собственный старый мобильник в руки берет тут же, который возле неё экраном вниз на голом матрасе, без каких-либо простыней. Включая его, она от яркости максимальной жмуриться и глаза закрывает, потому что очи режет от такого резкого света. В комнате темнота глубокая, только вот восходящее солнце уже путь подсказывает, – без пятнадцати шесть. У тебя во сколько поезд? – Бля, Христь, что по памяти? Или ты бухала перед тем, как со мной разговаривать? – Медведева после ещё пару разового беганья уже по всей квартире давно знакомой, закрывает и ту огромную сумку с одеждой, и тот рюкзак, в котором самое важное положила, без которого в дороге будет тошно и слишком душно, – В семь тридцать. Всё, пошли уже быстрее. – Деньги пересчитай. – Младшая на пепельную блондинку смотрит увлекательно и на рюкзак Медведевой взгляд показательно кидает. Сама же Медведева голову в сторону девушки поворачивает и немой вопрос задаёт якобы. – На всякий, вдруг что. Кира брови подымает от небольшого удивления, но всё же приступает к открытию рюкзака и поиска того самого кармана, где находятся все купюры, которые сама Медведева зарабатывать в своем месте жительстве уже не смогла бы. Она сама себе шёпотом говорит цифры различные, параллельно из руки в руки перекладывает бумажки. Но Христина не особо слышит и шепот, и перебирание купюр, потому что она своими мыслями более увлечена. Думает и глубоко так заходит со своими мыслями, что мораль то похожа безумно с настоящей, ведомой и людской, когда говорят какие-то философские организмы, что "начинаем ценить, когда теряем". – Всё, ровно двадцать пять косарей, поехали. Живее, давай! – Кира подрывается резко и к двери так же шустро подходит, смотря на знакомую, потому что та, вроде как, хотела её проводить. – Знаешь, я буду скучать. – Сверчкова вдруг на Киру засматривается и так же сидит умиротворённо на матрасе, потому что осознаёт и говорить наконец-то начинает, произнося букву за буквой, условно, что у неё больше нет никого. Она крупные слезы солёные ещё с тех пор готова беспощадно ронять, когда только узнала, что Медведева едет далеко-далеко. Христина всё облить жидкостью может тут же, а сейчас ещё больше этого хочет. Руки свои костлявые и старый ковер в комнате одинокой, которая уже есть "ничья", попросту пустая. Только с пылью, старыми воспоминаниями и гнетущей темнотой. Дни начали слишком быстро проходить, а часы стали ходить более настойчиво и торопливо, будто опаздывали каждый новый час всё больше. Христина говорить продолжает через пара секунд, не смотря на жуткое и омерзительное щипание в носу: – Прости, пожалуйста, за всё. – Сверчкова, видимо, правда немного в кураже, как и надумала себе Медведева, потому что прощения ни за что она не просила никогда, просто так. Христина не виновата ни в чём, даже в том, что вызвала ужасающие воспоминания у девушки, которую называла настоящей подругой. Но для Киры таких нет и знакомая от этом даже не знает, правда. Сверчкова непонятно с каких неведомых причин выпила чего-то спиртного этой ночью, ведь она же не пила уже, может, лет трех. – Ты, бля, реально пила? – Блондинка возле двери застыла, с ладонью на дверной ручке. То ли в ожидании остановилась, то ли в диком гневе, потому что алкоголь или медлительный яд терпеть от знакомых не может вовсе всем своим нутром. Ей посыл такой до жути неясен, будто мутное что-то подсунули, что разглядеть даже нельзя. Потому что сама длительные разговоры о вредных привычках со знакомой вспоминает. В недрах, где-то в глубине у себя думает, чтобы кинуть Сверчкову прямо сейчас и уйти подальше, поехав к вокзалу самой, без никаких долгих прощаний и прелюдий, потому что такого быть не должно. – Прости, Кира, – Христина глаза свои закрывает, так же жмурясь и ладони сухие к лицу подносит, будто прячась от всего, так же и от злостной Медведевой, – я устала. Блять, я не хочу, чтобы ты ехала. Она продолжает слезы лить, не успокаиваясь ни на секунду. Уже на свои красные щеки вытирает ладонями и все так же незнамо, что на ту нашло вообще, среди ясного утра. Она вроде как, за ту радовалась по-настоящему и искренне, что она от всего поганого дерьма уедет куда подальше, а сейчас начала впадать в истерику в квартире у самой Медведевой. - Кира, я больна, представляешь? - Она говорить продолжает немедля и у нее такой фонтан эмоций и различных, цветных чувств на белокуром личике, что ей хоть и смеяться и плакать в одно время, - Мне скорую тетя Катя вызвала во вторник, потому что услышала грохот в квартире. Помнишь ее? Она моя соседка снизу, хорошая женщина. – Ты чего несёшь, Сверчкова? Проспись, ты бред мелишь, – Кира на неё смотрит мерзко и с отвращением, потому что та плакать начинает и сопли лить не стыдясь. Медведева такого воспринимать не в состоянии, ей противно этот бред слушать, про который даже врать должно быть стыдно. – Нет, я не пьяная, Кира, пожалуйста! – Сверчкова вскакивает и к Медведевой подходит, дрожащими коленями и кончиками пальцев. – Блять, успокойся, Христя, эй. – Медведева смотрит на слишком нервозную знакомую и понять не может, что случилось с той, так как всё время всё же, вроде, было в норме. – Всё же нормально было, чё ты ревешь? – Кирочка, прошу, прости меня... – Сверчкова к телу подруги прижимается и хнычет, всё так же по неизвестной и безумно странной причине, которая неведома никому, кроме самой плачущей девушки. У неё глаза не видят ближнего из-за белой, предательской пелены в голубых глазах, которая ей только жить в моменте данном мешает. Кира стоит и сама в диком недопонимании, что ей делать и как быть именно сейчас, не смотря на то, что она нынче уже ехать хотела далеко от этого всего, пока та же знакомая её будет провожать. Потому что ей ещё самой отталкивать от своего тела девушку не хочется вовсе, она себя вновь начинает вспоминать. В детстве с "любимой" мамой узнавать. У неё вновь воспоминания разблокированы и ей от этого всего бежать хочется куда дальше, лишь бы не возвращаться в себя настоящую больше не за что. Так как вдруг её распорядок духа всё же меняется на более позитивный лад, а может просто сожалеть она становится больше намного Христину, но Кира не смотря на весь мольберт эмоций, всё так же как столб продолжает ровно стоять, пока Христина её спину обхватывает обеими руками, боясь отпустить в путь далёкий. – Кира, почему ты, блять, уезжаешь? – Сверчкова тишину минутную, но для кого-то по-настоящему часовую, обрывает резким звуком и снова горькие слезы глотать продолжает. Глаза не подымает медлительно, смотря все так же в опустошение. Она лишь вопрос сомнительный задаёт и больнее костями своими сжимает торс Киры от давящих чувств внутри, – У меня, сука, никого нет. А ты меня, блять, выкидываешь просто нахуй! – Она шипит яростно с воплями и вялым, неразборчивым голосом в комплекте и, кажись, у неё через миг вместо прозрачных привычных слёз, вперемешку польются капли алой крови. У неё реплики никак не умны особо, может даже не такие информативные и болезненные, но ей попросту и от такого незначимого подбора букв, только яркую истерику и весь спектр негативных чувств разукрашивать стремится в ещё более гневные, темные краски. – Да я, блять, устала. – Медведева же стоит, и наконец-то одну руку мостит на исхудалые плечи Христины. Она так же, безусловно, не хочет, чтобы они обе так стояли бесконечно вытирая тоску с щеки фарфоровой, но приходится, потому что начинает Кира телом ощущать, как тоже теряла много кого болезненно. Пытается дать знакомой хоть надежду на дальнейшее будущее и без пепельной блондинки, потому что не все же от одной Медведевы зависит в её дальнейшей жизни. Кира осознать не может вовсе, почему у нее внутри лишь ужасный камень обиды от воспоминаний, обвинений в сторону окружающих и унижение самой себя, но без каких-либо долгих сожалений и сочувствий к слезливой Сверчковой. – Христя, прошу, давай закончим это всё. Вытирай слезы, давай, – Медведева отмахнуться пытается от всего происходящего, но всё же пытается не грубо и без ненависти знакомую оттолкнуть в стену, а просто, условно, "подвинуть", чтобы не было каких-либо потерь хотя бы маленького позитива. – Мне нужно ехать и ты это замечательно знаешь. Смирись, Сверчкова. Кира девушку младшую отодвигает от собственного тела, одновременно той в глаза небесные смотря. Медведевой, вроде как, и не плевать, но почему она же так уехать вдаль от неё даже хочется, поменяв полностью сим-карты и аккаунты в различных социальных сетях. – Прости, пожалуйста. Христина смотрит глазами большими, полными разочарования, обиды и всего капли пьянства. Моргает часто и взгляд моментами бегает грустно всюду, но только не разглядывает личность у неё перед носом. Сверчкова собственным телом не владеет покорно, потому что овладевает что-то большее её же телом. Ей хочется к Кире прилипнуть, прямо телом к телу и не упускать её больше никогда, например как сейчас ей её утратить приходиться. Плачущая, жалкая Христина к своему заветному желанию, в котором толка нету вовсе, кроме угрозы удара моральному здоровью, приступает прямо в тот час, потому что ею снова не владеет здравый рассудок. Собственные тощие руки на щеки холоднее зимней ночи кладёт, не боясь, что ей же они могут и тумак беспощадный нанести болезненно. Бледными губами бьётся своими об тонкие Киры, приторные и до жути чужие, оказывается. Сверчкова отдаётся предательским чувствам полностью и без остатка, чувствуя во всем мёртвом морозе каплю ласкового тепла. Кира же от чертовской неожиданности и пошевелиться тайком боится, потому что слишком всё шустро в этом мире готово случиться. Медведева, всё так же не опомнившись, глаза умиротворённо закрывает, обнимая и к себе ещё крепче прижимает тело младшей. Будто уже рефлекторно действовать продолжает, так же пытаясь дать Христине веру в ее ликующею судьбу, но вновь и без Медведевой. Поцелуй ужасающий делая куда глубже, уже играя игривыми языками и будто танцуя печальный, прощальный вальс. Здесь всё едет часами уже давно, как только обе девушки в квартиру зашли. Время растягивая на ещё дольше и длительнее замедляя момент, который не повториться никогда больше. У них происходит некое уродье и отброс худшего сообщества, когда они в одно целое сливаются, перемешивая свои отрицательные характеры в одно слитное. У них перемешка всего, чего только ужасающего можно отнести к невинной душе. Обе девушки дышать прерывисто принимаются, когда от уст друг друга отпрянули из-за недостатка кислорода. И кажется, что если бы достаток воздуха был неограничен, то они не принялись бы, порой, никогда от такого страдающего переплёта губ отпрянуть. И теперь самой Медведевой ясно становится о том, как и что управляло Христиной. Почему та слезы беспощадно роняла, не пытаясь их остановить, а только больше солёной жидкостью облить, не стыдясь при этом нечего. Что Сверчкова не так была очарована скорой поездкой Киры, как находилась во вредящем ей кураже. Что её та самая "знакомая" со своими лёгкими разговорами на балконе с сигаретами, лишь времени больше хотела проводить с Медведевой, которая для неё тогда казалась "подругой".