Уродлива твоя Изящность

- Можно войти? – После кратких постукиваний по деревянной двери последовал вопрос за дверью, который был произнесен басистым тоном паренька. Он один раз получил немалый выговор и замечаний по горло за это невинное действие, пока сам мужчина читал ему огромную лекцию не только о том, что нельзя входить без стука в его собственный кабинет, а еще и о своей работе и как качественно он ее выполняет, о будущей и теперешней семье и конфликтах, которые никогда не стихнут между ими двумя. Паше уже хватило на всю жизнь этого двухчасового диалога, дабы никогда больше не стоять перед ненавистным мужчиной, как провинившиеся ребенок без конфеты. У него присутствует некая злость к старику еще с того дня, как он без стука вошедший в помещение, увидел занимательную, но омерзительную картину с Владимиром Василевичем и милой неприметной официанткой Лилей, с которой сейчас Скрипников даже не здоровается. Было уйму вопросов, из-за которых и был ужасающий ступор, ибо она же ненавидела так же само, говоря вместе с ними обоими, что он недостоин оставаться здесь и быть человеком, а также обзывая его всегда не милым прозвищем – «Карабас». Тело покрыто мурашками, пока на Пашу гласно кричит Васильевич, сбрасывая со своих коленей Лилю, которая уже без своего любимого свитера сидит, только в одном черном бюстгальтере. Юноша глаз с брюнетки не отводит, пока в ее зеленых глазах только сейчас начинают отображаются стеклянные слезы и они даже описанию человеческому не подлежат. Она улыбается чуток, но все-таки ужасно болезненно и через силу. Кивает легко, чтобы просто сказать движениями, что все хорошо и она в полном порядке. А после того, как и сама официантка через пол часа выходит к гостям, Скрипников ее словить старается, дабы просто спросить, а может и помочь хотя бы в следующий раз. Но на все заданные ей вопросы, возмущения и просто маты про то, что он на самом деле аморальный урод и у него есть семья, она с грубостью в тоне и собственном голосе впервые сказала Паше: «Не твое дело, Скрипников. Это мои проблемы, и я решила, что хочу разгребать их так». - Да, войди! – Мужской голос, который, кажись, вновь в замечательном расположении духа находится. Может выпил уже того коньяка, который ему принес его кум вчерашним вечером? Никто и не знает, ибо для этого нужно хотя бы сначала переступить порог этого тусклого кабинета, к чему бармен вновь не готов уже в который раз. – О, Павел, доброго дня. Как робота ваша продвигается? – Но все же после открытия двери, глазами и веселым взглядом его встретили тут же, ведь на такое грех внимание не обратить. Пилит взглядом и улыбается так отвратительно так же по непонятной на то причине. Сидит, откинувшись на спинку стула рядом с кучкой неведомых бумаг на темном столе. - Доброго, Владимир Васильевич, - он двери за собой закрывает скоро и быстро, ибо у него желание все так же быстрее это все закончить и смыться с этого противного места как скорее. Поворачивается немедля, дабы точно видеть все недостатки старого, которых там, к слову, больше, чем неких изящностей, пока мужчина на него все так же смотрит, так как больше особо некуда, - там какой-то парень пришел, говорит собеседование у него тут. - Парень? Ты уверен, Пашка? – Его веселый настрой и лад медленно начинает напрягать, ибо ненависть и неприятие друг друга у них, вроде как, взаимное, только у каждого по разной причине. – К нам должна прийти девушка, вроде. Кстати, коллега твоя будущая, если повезет. – И улыбается в сторону бармена еще противней, от чего ненависть начинает выражаться еще больше и ярче, тем самым тянув за собой неимоверное чувство растерянности, так как вновь не понимает почему именно такое выплывает где-то внутри ребер, почему именно такое так сильно ощущается. - Так впускать его, нет? - Давай, веди, будем разбираться! – И вроде как, Скрипников даже разворачивается, за ручку хватаясь своей ладонью и вот выдохнув принимается ее открывать, но, увы, голос позади вновь отвлекает от такого большого желания уйти напрочь. – Ой, подожди! Мне ж поговорить с тобой надо, Пашка! - Да? – Кровь застыла в жилах и лишний раз дышать даже не хочется, ибо, что могло такого в голову прийти Васильевичу? Он голову только наполовину разворачивает в сторону стола директора, демонстрируя свой профиль и сережку в одном ухе. У бармена новое дыхание открывается, но воздуха в легкие взять не может – страшно. Усталость на другой план перебегает, ибо сейчас не ощущается на плечах вовсе, как и раздражение от двоих бесов за стойкой. - На тебя тут пожаловались недавно… - Старик глаза опускает на свой стол, а точнее туда, где сейчас и ищет эту чертову книгу жалоб. Скрипников жмурится, так как не понимает толком ничего, ибо никто не просил ничто не нести, кроме алкогольных напитков, кофе и закусок. Он все-таки полностью оборачивается к старику теперь уже полностью решив, что даже если той его уволит, то переживет он, что не скажешь о том же старике. Паше сейчас уже не страшно, скорее непонятно и интересно то, кому его натура не угодила в ближайшие дни. – Жалоба длинная и вся покрыта трехэтажным матом. По какой причине, Павел? Присядьте, не стойте у прохода.

***

Грохот, который издает дверью Скрипников, уходя от раздражающего Владимира Васильевича, который своими непосредственными монологами самим с собой и набором слов, которые не имеют в себе никакого тайного и точного смысла, но оскорбительные и унизительные настолько, что глаза горят диким огнем. Кажись, вот и поэтому был такой веселый и радостный сегодня, ибо по приходу татуированного юноши директор сам выглядел не менее угрожающего, возвысив подбородок вверх, тем самым показывая все свое достоинство. Захлопывая за собой дверь, тем самым показав и выместив свою чрезвычайную ярость на невинный кусок дерева, который вот-вот и сломается под кулаком юноши. Его нервы крайне подводят уже где-то ближе двух недель, пока глаза все так же довольствуются больными воспоминаниями и предательски мокнут от соленых слез. Он видеть и слышать не хочет никого вовсе, ибо сам стал теперь курить и сигареты менять в несколько раз больше, чем до этого и его легкие находятся с каждой новой тягой в еще большем плачевном состоянии. Все слишком быстро происходит, он не успевает приходить в себя и думать о том, что в жизни происходит и на него сваливается. Он от всего устал и это была последняя капля, у него сил не хватает на всех их, всех тех, кто просто нервную систему портит. Скрипников от такого переизбытка эмоций и внутренних чувств, в конечном итоге, об холодную стену опирается сначала спиной, а потом уже и медленно скатывается по ней же, ибо усталость вновь на плечах объявилась, ноги взвесив и ими шатая туда-сюда. - Че тут происходит? – Не проходит и так много времени, но счет и так уже потерян, поэтому точно и приблизительно тут даже не сказать. Брюнетка, вот двери только с основного зала открывает, и сама входит в темный коридор, в котором лишь одна маленькая лампочка горит, и там же сидит сам на ледяном полу, голову склонив вниз и взгляд стремя свой прямиком в пол, юноша. Девушка, которой блондинка сказала пойти и проверить, что происходит в том поместье, даже не сказав, что там было и есть, кто и почему так психанул во время белого дня. Глаза распахиваются в тот же миг, и она не понимает вовсе, что сейчас делать и как поступать хотя бы сейчас. Виолетта лишь понять не может насколько на самом деле ему противна и противна ли вовсе? Ненужная или все же потребность в ней есть, чтобы хотя бы была просто рядом с грудью? Насколько противная и лживая на самом деле Малышенко, раз уже близко двух недель его карие глаза в ее оливковые не смотрят специально, избегая хоть какого-то контакта, а на словосочетания друг даже не отзывается, будто брюнетка взяла и вовсе пропала навсегда с этого измерения. Но жизнь одна, прямиком, как Скрипников всего лишь один и насколько бы это странное решение не стоило ей своей единственной жизни, она была бы готова и есть сейчас. Виолетта уже не хочет вечного молчания, странных обид и ужасных болей в районе сердца. Ей стыдно, бесспорно, но еще хуже чувствовать вместе с этим выворачивание всех костей разом, смотреть на контакт в телефонной книге, которому чаще звонишь, чем родной маме. Потому не тянет резину и тут же подходит к Скрипникову, ибо она ничего внутри себя не держит: - Паш, ты чего? – Она подбегает к телу, которое на полу все так же мостится и головы своей не подымает даже на быстрые шаги в его сторону. А девушка сама присаживается рядом с парнишкой на корточки и свою холодную ладонь кладет на колено тому, пытаясь обратить на себя должное внимание. Глаза юноши сверлят пол все так же, но тут же распахиваются шире и тяжелое дыхание начинает слышатся громче и быстрее. Кажись, даже у самой брюнетки от такой реакции на ее действия перехватывает дыхание, сжимая горло. Ей плохо от того, что такого могло бы и не быть, но Мишель сейчас не винит вовсе, но просто не понимает откуда та могла знать? Почему сама не захотела поговорить, спросить, узнать? Это, вроде как, не так сложно, как кажется. Но Малышенко уродливо и страшно до безумия и дрожи, и она замолкать вовсе не собирается: - Паша, не молчи, пожалуйста! – У нее нотки голоса начинают подрагивать после того, как тот не говорит ни слова и не издает ни звука, как, впрочем, и последние две недели, но сейчас всё вновь ощущается вовсе по-другому. Глаза и отводить от красного лица и измотанного тела юноши не хочется, ведь глаза будто стали привязаны намертво. – Ну, не молчи, ну, блять… Рингтон телефона позволяет обратить внимание на него внимание и схватить тут же, все-таки убрав свой внимательный и обескураженный взор с сидящего на полу юноши и убрать ладонь с его колена. Руки мокрые и потные уже стали от такого напряжения между ними двумя, а все тело настолько начинает трясти, что попасть с первого раза на кнопку «Принять вызов» не получается. - Алло, - Виолетта все же справляется со всей дрожью и ужасающим испугом, после того, как видит и осознает, что звонит ей как раз-таки та же Гаджиева, которая и послала шатенку проверять, что может происходить в тусклом коридорчике. Она и зла все равно не держит на невинную Мишель, ей лишь себя убить охота с каждым новым днем и очередной не здравой мысли. – Я слушаю, да. - Алло, Вилка, что там? – Вопрос задает, ибо даже не подозревает, что там может быть за ответ. Ее внимание сейчас полностью принадлежит всем тем, кто хочет что-нибудь заказать и отойти от кассы она не может ни на минуту, вдруг уже что. Глаза бегают везде, где только можно, от чего усталость на собственные плечи ложится уже горами. – Я просто и отойди от стойки не могу, некого поставить вместо меня. - Тут Паша. – Малышенко не по себе до самой жути, поэтому она все так же старается от него взгляда не отводит, так как не знает, что с ним в этом состоянии может произойти вовсе. Поварешка, которая вот только стояла около одной ласковой женщины, которая так же была взята на эту профессию, разговаривая, шутя и в общем обсуждая все то, чем только можно искренне поделится словесно, теперь так же страшится вставать с корточек, опасаясь так же получить нож себе в спину. – Я вообще, блять, не пониманию нихуя, что с ним вообще… - Блять, он же у Карабаса был… - Гаджиева и так не имела больше возможности поговорить с Виолеттой и, хотя бы предположить, что бы могло быть причиной такого чрезвычайного звука на все помещение. Складывалось даже ложное впечатление, что специально что-то да нужно было всем присутствующим от бедной Мишель. - В смысле? Когда? – У Виолетты пропадают полностью мысленные способности, когда она понимает какие-такие важные темы, могли быть задеты во время разговора самим владельцем кафе-бара. И только сейчас замечает, что сидят они двое прямиком напротив кабинета директора, от чего у самой девушки начинает кипеть кровь в собственных жилах. Ей убить, да и в общем стереть с лица Земли ненавистного ублюдка хочется еще с первого рассказа и детальных словах о Малышенко прямо ей в лицо. - Виолетта, слушай сюда, - темп говора быстрый и отчетливый, она все-таки старается не тормозить события и пытается не вонять подростка в новую волну паники и переживаний. Думает, что может даже повезет и ей получится привести Скрипникова в порядок, если закончит с клиентами быстрее или поставить вместо себя хоть кого-то, кто в состоянии что-то сделать вместо нее, - постарайся сейчас поговорить с ним, я сейчас найду кого вместо себя поставить. Она устала, устала сейчас и еще две недели назад. Устала уже просто брать вину на себя за то, что просто тогда молчала, что не смогла взять себя в руки и все-таки спросить и убедится. Ей за себя стыдно, ужасно и просто омерзительно, что теперь они двое даже не здороваются и весь персонал вовсе не смеется с их глупых и совместных шуток, которые по правде говоря, хоть как-то разукрашивали скучные будни и выходные в тусклом помещении. Выслушивать то, как молодой юноша за барной стойкой с каждый новым днем все больше себя сдерживает, дабы гостям и уважаемым посетителям не грубить, хотя с очередной минутой все становится куда хуже и теперь всех тех, кто хоть когда-то заходит сюда, хочется лишь посылать в далекий путь. Глаза слезятся просто из-за того, что опять мысли о суициде вновь начинают бедную блондинку посещают постоянно все больше, но улыбка с розоватых от помады, губ при виде каких-либо людей не сползает, пока она в глаза каждому из них смотрит. У нее привычка уже попросту даже не пытаться рассказать о настоящей и ужасной смерти, которую теперь еще хуже вспоминать. Никто и не узнает вновь, как дышать все труднее и ощущение складывается, будто вот-вот и готова полностью задохнутся в собственной соленой жидкости со страдающих на вечно, зеленых глаз. - Хорошо. И скидывает трубку, не сказав ни слова больше, так же заставив пробудится и отставить свои мысли и вечные загоны на полку выше. Мишель правда будто пробуждается, так как застыла после своих же только сказанных слов. - Паша, прошу, не молчи! – Шатенка убирает подальше свой же телефон, то есть обратно в собственный карман, позволив вновь полностью сосредоточится на юноше, который будто и не дышит уже, но также сидит смирно, не пошевелив ни одной частью собственного тела. Она не простит себе то, что даже его потеряла, так же, как и надежду последнюю, но, увы, все равно готова вести разговор, хоть и сама с собой, но только, чтобы он сам слышал. Так что: - Да, хуево мне, так же само, как и тебе, но, блять, что ты хотел? – У нее говор сам с собой заводится, и она садится уже рядом с парнишкой, так же опираясь об холодную стену своей спиной и уже расслабляя мышцы окончательно. Ноги ноют от такой неудобной позы, в которой она сидела, но ее это сейчас вовсе не волнует, так как ныне она даже не знает, как чувствует себя Скрипников и что он вообще хочет ей сказать, насколько сильно задеть и обидеть. – Я не хотела, чтобы ты знал, но, блять, сука… Малышенко не хочет плакать, так как слез для такого и не найдется, просто нечего ронять на пол, никакой воды вовсе. Она готова сейчас стать хоть немой, чтобы иметь оправдание почему не может связать пару слов и просто передать человеческим языком, что ощущает внутри себя же. У нее все уходит в глубь себя и ныне, будто еще хуже выворачивается всё внутри себя, а сердце готово отказать в любую минуту навсегда. Виолетта себе ногтями хоть в этот миг пробить кожу собственными ногтями, оставляя за собой слишком видные шрамы. - Малышенко, чтобы ты была здорова, ебаная сука. У них после несколько минут молчания, которые для самой шатенки тянулись целую вечность, не в состоянии сказать ни одного лишнего слова в его адрес, так как уже казалось, что он просто пошлет ту даже без букв и каких-либо звуков. Но все же после одной и единой фразы Паши, которая была ярко выражена его же страдающими всхлипами, горькими слезами и просто дрожащим голосом, шатенка дрогнула, переведя свой же томный взгляд на юношу, который сам тоже уже растянулся в опечаленной улыбке.