Сквозь время

[6 января 2023 года, пятница, 11:30]

— Значит... я простил вас, — выслушав беспокойный бред Уралова, Саша держится осторожно, не спешит перейти на "ты", — в девяностых годах прошлого столетия, поразительно. И что же послужило вашим оправданием? Они беседовали некоторое время, пока Миша стоял в стороне, заглядываясь на кухонные шкафы с прозрачными вставками, сквозь которые просвечивались упаковки самых разных продуктов. У Романова на кухне было всё и в избытке. Блокада оставила на нём свой след, и даже если Миша не помнит тех страшных событий... Москва уверен в том, что увидев всю запрятанную по полкам еду, Невский не очень обрадуется. Как минимум из-за того, что и на Романова периодически находит это чувство беспомощности, когда он, несмотря на все Мишины слова, не ест. Будто не заслужил, будто и не идеален по сути своей вовсе. Миша старается влиять на состояние Саши, но не всегда он может оставаться рядом. И что же это получается? Шуру он не знает совсем, а всё равно чувствует желание защитить, и не чужой ведь он ему, забыт просто, перечеркнут взгляд пустых глаз в его памяти. Просто осознавать, что человек, которого ты любил, потерял свой рассудок в начале двадцатого века. А единственное, что ты помнишь после - закрашенные чёрным радужки любимого в приходе от дряни, которой исколол все руки... Это страшно, но того Шуру он знал, а Невского видит впервые, не так чтоб на фото, в реальности ведь видит, изучает, узнаёт и любит кажется, всего Сашу любит, без остатка, без шанса на спасение. — Саш, я... — голос Кости вытаскивает Москву из пучины раздумий, заставляет наконец протрезветь и посмотреть на беседующих у стола, — я не хотел тогда, не знал. Я письма тебе писал в восемнадцатом, а ты не читал. То есть не мог читать, я и этого тогда не знал. — смотрит на собственные руки на столе, плотно сжатые в белеющие кулаки, не в глаза главное, сейчас это может убить. — Я не жду твоего прощения, просто хочу, чтобы ты знал, что я... — Я давно простил, Кость, — ошарашивает Александр, — простил, когда увидел смерть в своём городе, когда думы мои лишь о Хельсинки были, предатель чёртов, с Берхардом на пару предатель. А потом правда страшно стало, когда ни света, ни воды, ни шумного привычно народа, и... — Костя слушает, затаив дыхание, Миша у подоконника тоже изваянием каменным застыл, не моргал даже, — и карточки эти проклятые, бесчеловечные, жестокие карточки и метроном набатом в ушах. Тогда и простил, бога простил, и тебя, и Мишу, всех простил и увидеть хотел безумно. — Саша... — в неверии шепчет Москва, пока Екатеринбург переваривает всё сказанное другом. Саша губы поджимает, может, про бога было лишнее, нельзя ведь, табу, у Миши Маркс в голове, а не закон божий, у Миши доносы на столе стопками, а не иконы священные. Вот и Невский ошибся, нельзя было, не время. И вот, думает, сейчас снова лекции будут, светлые идеи коммунизма в голову начнёт вдалбливать. А он молчит. Удивительно. — Саш, мы столько лет с тобой потеряли впустую оказывается, — усмехается, но терпкая горечь в хриплом голосе выдаёт его с потрохами, Невский тоже заметил, и так стыдно-стыдно-стыдно ему перед Костей вмиг стало, что под землю был готов провалиться в сей же миг. Это ведь Саша столько лет гордость свою тешил, пресекая все попытки друга на разговор, Саша, а не Уралов. — Блокаду прорвали в январе сорок третьего. В сорок четвёртом сняли полностью. война закончилась в мае сорок пятого, наш флаг над рейхстагом был, полный разгром Германии, капитуляцию подписали, черти. — Говорит ровно, без чувств почти, опустошенно. Вспоминает, как архивы все на дыбы поднимал в девяностых, как проснулся, так сразу и до Казани добрался, расспрашивал все, потом и документальные фильмы в ход пошли. И во снах тогда самолёты летали умертвительные, страшные, набитые порохом, металлом холодным, губительным. А больно не за страну было, лишь за Сашеньку сердце молчало от ужаса. — Ох, забылись мы в разговоре, — безразлично, а слеза по впалой щеке стекает, неправильно солёной дорожкой на бледной коже расползаясь. — Я ведь гость из прошлого, да? Поразительно, поверить не могу. Екатеринбург и Москва смотрят на Ленинград, оцепенели оба, осознание абсурдности ситуации только сейчас накрыло с головой по-настоящему сильно. Все время, начиная со звонка Уралова, их кровь наполнял адреналин, на нём и держались до сей поры. А теперь вместе с пониманием, на них навалилась нечеловеческая усталость, что копилась в телах все это время. Хотелось спать, но Саша - приоритет, сейчас не время до глупых сновидений на мягкой подушке, сейчас из положения выходить как-то нужно. А какой здесь выход? — Значит, остаётся только ждать, — выдаёт Костя на обречённом выдохе, — иного выбора у нас нет. Глаза Невского цепляются за фруктовую вазу, стоявшую рядом с раковиной на самом видном месте, будто нарочно хотела привлечь своей цветастостью. Он замолчал, сглатывая вязкую слюну, уставился на краски спелых плодов, не замечая двух напряжённых взглядов, не замечая ничего. Все мысли его теперь заключались лишь в пленительных гроздях винограда, в больших яблоках, в оранжевых апельсинах... — Миш, я есть хочу. —взволнованно шепчет Саша, понимая, что это не единственное, что есть на причудливой кухне. Шепчет так, словно вся еда вмиг испарится с его словами. Так было раньше, он часто бредил в горячке, лежа на продавленном матрасе, содрогался от взрывов, растекающихся по коже уродливыми гематомами и ожогами, всё до сахарных облаков дотянуться хотел, сны видел с застольями имперскими, озверело мясо с серебряных блюд хватал, а как в рот хотел положить, так и понимал, что пальцы свои в рот тянет, а сочной курицы в них нет, только грязная кожа.

Хлеб он съел ещё утром.

Москва подходит к Саше осторожно, лишь бы не спугнуть, Невский был не в себе. — Саш, послушай меня сейчас внимательно, хорошо? — с безграничной нежностью и терпением в голосе, — тебе сейчас твёрдое кушать нельзя, — Ленинград всхлипывает, — мы с Костей сделаем тебе бульон, попьешь сначала его, потом будем пытаться и другое тебе давать, но пока только так. Миша говорит, а у Саши руки дрожат, сознание помутилось, в глазах мизерные числа на карточке, бумага серая, да кусочек хлеба малюсенький. Саша есть хочет безумно, а не бульоны хлебать. Почему он не может поесть, когда Миша рядом? Когда продукты все есть, вон и фрукты дефицитные в вазе хрустальной лежат, он много месяцев о них даже думать боялся, так почему сейчас нельзя? — Миш, Миш, пожалуйста! — взмолился Невский, — почему нет, Миша! Костя тоже с места вскочил как ошпаренный, но ближе подойти не осмелился. Москва смотрит на изможденное лицо любимого, тоже истерикой где-то внутри себя захлёбывается. Что ему делать? Как справиться с таким Сашей? И он не нашёл решения лучше, чем заключить Ленинград в объятия. И это правда помогло, постепенно Саша успокаивался, а чужая хватка на спине Москвы ослабевала. — Прости за это... — хрипит Невский. Все в комнате облегченно выдыхают, Саша стыдливо опускает взгляд, корит себя за слабость, за помутнение рассудка бездумное. Смешно, его императорское величество, Александр Петрович, дрожит при виде еды словно крестьянин какой у ног его царских, ну что за вздор, не такому его в детстве учили. Так же, в по-настоящему траурной тишине, Миша отводит его обратно в комнату, что давно нагрелась после того, как окно, оставленное Романовым, наконец плотно закрыли. Время близилось к обеду, солнце давно взошло, а в Петербурге всё-равно было мрачно и сыро, потому и комната погрузилась в раздражающе холодное свечение, действующее на организм снотворным. Невский осторожно, не без помощи, опустился на мягкую, поистине имперскую кровать, давно он таких не видел, оттого и расшитый золотым балдахин пленил своей красотой и искусностью. — А как же равенство народа? Разве можно мне такую кровать иметь в Советском Союзе, м? — спрашивает осторожно, боясь оступиться. Миша замялся, сел рядом с Сашей, заставляя того обратить на себя внимание, аккуратно коснулся острой скулы Невского, заглянул в глубину свинцовых радужек. Точно, этого они с Костей ему не сказали, союза то нет, и давно нет, уж и запамятовали все вовсе. — Саш, а союза уже тридцать лет как нет, — еле шевеля губами. — Как.. нет? — глаза стекленеют, уголки губ приподнимаются, он не верит, нет, а внутри всё равно радость зарождается, всё выйти наружу хочет, да едва ли Невский способен на яркое выражение эмоций сейчас. Двадцать с лишним лет он мучается, вначале проклятые коммунисты корону у него забрали, династию великую с трона выкинули, как собак каких на улицу выбросили, в лесу оставив. Потом в Ипатьева заперли на недели, расправились с детьми бесчеловечно, трупы их запрятали, черти, императора пристрелили, ничего не оставили, всё изничтожили. А потом и Миша всё о новой идеологии беседы с ним вёл профилактические, фамилию драгоценную забрал, в квартирку загнал прогнившую, да не одного, а с соседями, вспоминать про которых он не любит. Мёртвых лихом не поминают, Саша их и без того проклял слишком много раз, когда трупы их вёз по насту хрупкому в конце декабря. Миша говорил без продыху, а у Невского темнота в глазах сплошная, да видения страшные и кровавые.

Теперь всё это лишено смысла.

Миша ладони на впалые щеки Саши плотнее укладывает. — СССР больше нет, только Россия осталась, все самостоятельными государствами стали, а у нас демократия теперь, экономика рыночная, Саш. — с расстановкой объясняет Московский, чувствуя влагу под подушечками пальцев. Саша улыбку тянет измученную, широкую такую, сломанную, но счастливую. — Союза нет. — повторяет за Мишей, — союза больше нет, — почти безумно. Москва напрягся, но понимал, что Невскому сейчас нелегко. Переварить всё это требует определенных сил, коих у него почти не осталось. Они могли просидеть в спальне хоть целую вечность, но волшебный запах куриного супа, проходящий мимо не закрытой по неосторожности двери, пленил даже Мишу, что уж про Шуру говорить, он вкуса нормальной еды то уже и не помнит совсем. Уралов, к великому счастью Московского, решил заняться хоть чем-то полезным и приготовил суп самостоятельно. Миша, по правде говоря, совсем не был уверен в том, что сможет состряпать хоть что-то приятное на вкус, давно ему не приходилось испытывать свои навыки в этом деле, что уж там, Романов избаловал. — Саш. Я скоро вернусь, — обыденно проронил Миша, поднимаясь с мягкой кровати, не понимая угрозы для Невского в своих словах В глазах напротив отобразился страх, Московский понял, что просчитался, и так резко оставлять Сашу в подобном состоянии ни разу не хорошая идея. — Миш, куда? — он не хотел, чтобы его вновь бросали, не хотел терять Москву из поля своего зрения ни на секунду, словно мираж почти невозможной идиллии раствориться с уходом любимого. А потом вновь взрывы и боль, ломающая кости, Саша не хочет переживать этот ужас снова, он не выбирал страдать, так отчего жизнь так несправедлива именно к нему? Не только он натерпелся, конечно, но перед лицом боли все равны, слишком эгоистичны, чтобы думать о других. — Я здесь, — отвечает уверенно, обращая внимание на приоткрытую дверь, — Уралов, сюда неси, если готово уже, — громче, — и воды притащить не забудь. Невский внимательно на Москву смотрит, аккурат ледяными пальцами к щеке любимого припадает, хрупкий ведь Мишенька его, из тонкого фаянса красота его неземная вылита. Осторожно подушечкой указательного к векам скользит, отчего застывшему Мише приходится зажмуриться. — Я не помешал? — облокотившись о дверной косяк, спрашивает Костя, держа в руках тарелку с горячим бульоном. Сколько времени он провёл в таком положении, наблюдая за ними? Одному только богу известно, ну или дьяволу, во что там ещё верят города бесов? — Не помешал, — бурчит Михаил, отодвигаясь от вновь напрягшегося Саши. Мгновение, и тарелка оказывается в Московских руках, пахнет волшебно, у самого живот скручивает, да вот только не важно это сейчас, не так уж и голодно, если задуматься, тут Ленинграду нужнее, кормить надобно, вот и мамочки в виде Москвы и Екатеринбурга материализовались вокруг ложа Романова Невского, встревоженно успокаивая новоиспечённое дитятко. Саша громко взглотнул, бросая на еду почти дикий взгляд, глубоко дышал, пытаясь привести свои мысли в порядок. — Саш... — уж было начинает Московский, но слабый голос пресекает его утешения, да и не нужны они сейчас вовсе. — Нормально, — отрезает Ленинград, — нормально, я только... сейчас. Уралов тоже ни жив ни мёртв стоит, волнуется, как же такое скроешь? Миша тем временем зачерпывает в ложку немного горячего бульона, да ко рту подносит, но не съедает, лишь дует, боясь расплескать. Саша глаз с ложки не сводит, а как ко рту подносят - тушуется мгновенно, не понимая того, что его стоило бы и открыть. Как только в рот попадает тёплый бульон, Невский блаженно закрывает глаза, откидывая голову назад. Конечно, это вам не землю просахаренную жевать, и как тут себя в руках держать можно? Саша не знает, честно пытается, но руки предательски дрожат, выдавая хозяина. — Как ты? — звучит от Екатеринбурга, — не тошнит? Странный вопрос, а когда Сашу вообще не тошнило? Это состояние стало чем-то настолько естественным, настолько перманентным, что оставалось незамеченным Невским. А сейчас... сейчас хорошо было, вкусно до безумия и просто спокойно, словно не было тех адских месяцев блокады. Понемногу тарелка пустела, а желудок, наполняясь, противился столь варварскому отношению. — Думаю, что меня сейчас вырвет, — на одном дыхании выпаливает Саша, пугая остальных, зажимает рот ладонями. Бульон спешно откладывается Мишей на тумбочку у кровати, а Костя, не теряя времени, подносит стакан к тонким губам Невского. Тот жадно глотает воду, пытаясь совладать с собственным организмом, нещадно ослабленном блокадой. Время шло и Ленинграду становилось легче, спустя каких-то тридцать минут он уже вполне спокойно лежал на кровати, заботливо укрытый всеми одеялами, какие только могли найтись в просторной квартире Романова. Вдохновлённые примером Невского, Екатеринбург с Москвой тоже успели поесть, попутно обсуждая решение всей ситуации, образовавшейся штормом среди штиля комфортной повседневности. — Просто ждать - не вариант. — И что ты предлагаешь делать? — спрашивает Костя, заведомо зная ответ. Просто так становилось легче, иллюзия деятельности занимает, даёт отвлечься и поверить в то, что они решают проблему, а не дрожат в немом ужасе, осознавая свое бессилие, как это происходило на самом деле. Москва пристально смотрит на Костю, прямо в глаза янтарные свой взгляд устремляет, молчит, губы беспомощно размыкаются, сказать всё что-то хотят, да не могут. А что тут говорить? Какое решение проблемы он может предложить? Вот и Миша не знал, оттого и уставился на ровную гладь белого стола, вальяжно раскинувшегося посреди Романовской кухни, поставил точку в их неловком диалоге. Так и сидели бы, в мыслях зарывшись, да вот только слабые шаги уже доносились до них с коридора, не дав и минуты на размышления. Так и застал их Невский, печальных и измученных. Они ведь, упрямые, всё сильнее казаться хотели, а теперь разбитые, наружу смятение вылезло и незамеченным Сашей не осталось. Миша на Ленинград смотрит, щурится от яркого света белых софит, но как замечает смешной, даже нелепый вид Невского, улыбается, тут плакать хочется, а он улыбается, всё верить в правду отказывается. Смотрит и Романова в нём видит невольно, скучает. — Спать идите, бездари, потом поговорим насчёт всего подробнее, — шутливо роняет Саша, стоя напротив отчаянных. Костя диву даётся, Невский еле на ногах стоит, а шутить ещё не разучился, так вот как ленинградцы блокаду выдержали оказывается. И симфония эта... тогда, в августе сорок второго. Уралов тоже по радио слышал, содрогаясь от переполнявших его эмоций, внимал каждой ноте, сидя в своём кабинете, всё за Сашу переживал безмерно. Там люди умирают, а Ленинград музыкой переполняется, там люди измученные каждым звуком искренне восхищаются, загибаясь от голода. Культурная столица, а как же иначе? Вот и Саша держался со всеми, и выдержал ведь в итоге, с честью весь путь прошёл, да вот только себя утратил, людям отдаваясь с головой, войне свои силы вручая, пустым остался. Екатеринбург помнит первое собрание важнейших городов союза в сорок шестом, помнит и безжизненные глаза Невского, что за шесть часов непрекращающегося монолога Москвы ни разу даже не посмотрели в сторону Кости. Ленинград в тот день только пустоте перед собой внимал, словно в трансе всё время провёл, кутаясь в тёплый кардиган, и ушел так же тихо, ни с кем не попрощавшись, безмолвно шагал за Московским прочь из зала заседания. А сейчас... какой там у Саши год, сорок второй? Ничтожно мало город в блокаде находится, ему ещё выдержать придётся, больше, страшнее. Всё внутри Уралова резко перевернулось, незримое предчувствие зародилось в нём, он беспокойно скользил взглядом по Саше, пытаясь запомнить, уловить каждую, даже самую незначительную, деталь. Смотрел так, словно уснув, наваждение уйдёт, Саша испарится, а от его образа в проходе кухни не останется и тени. Костя с Москвой переглянулись, но невольно согласились с Невским, понимая, что не смогут протянуть и минуты в раздумьях, если не закроют красные, от лопнувших капилляров, глаза, спасаясь тревожным сном. Впрочем, так и случилось, совсем скоро Уралов удалился в гостевую спальню, а Шура, несмотря на сопротивления Московского, уговорил-таки его лечь рядом, а не ютиться на узком диване в гостиной.

[6 января 2023 года, пятница, 22:00]

До слуха Москвы доносилось тяжёлое дыхание Невского, комната погрузилась во мрак, но никто не спал. Нечто, называемое сердцем, сжималось внутри, нехотя разнося кровь по телу, оно противилось происходящему, не хотело принимать обыденность: ведь спальня та же, и кровать та же, и подушки такие же мягкие, как обычно. Только Саша не тот, рядом не Романов, чужак, кто-то близкий и далёкий, кто-то привычный и незнакомый одновременно. Саша уловил мысли Московского, телепат, не иначе. А может просто думал о том же самом. — Ты Миша, но не тот, кого я знаю и знал на самом деле, — шумно вздыхает Шура, — а я Невский, не Романов, понимаешь? — Понимаю, чувство, будто изменяю, а не с тобой же из прошлого лежу, — шутливо ответил Миша, не к месту, но это его способ отвлечься. Перевести всё в шутку легче, чем показывать внутренний ураган. Шура тихо прыснул, но мысленно согласился с Москвой. Лежать на спине, продавливая кости не очень удобно, имея дистрофичное тело, конечно. Но когда минусовая температура за окном достигает отметки в... становится вовсе не до комфорта, тут выжить бы, какое удобство? Но сейчас-то тепло, даже от человека на соседней стороне кровати исходит лишь приятный жар, необходимый, желанный десятилетиями. К хорошему легко привыкаешь, Шура уяснил это с рождения. Легко привыкнуть к слугам, что сделают для тебя всё, чего только пожелает душа, легко привыкнуть к взаимности. Сложно отвыкать, отвыкание равносильно потери конечности, мозг не может принять неудобную действительность, отрицает, противится. Но наваждение уходит так же быстро, как появилось в голове, потому Саша переворачивается на бок, заглядывая туда, где темнота скрывала любимый взор аквамарина. — Вы упоминали сегодня, — замявшись, тут же продолжил, — упоминали, что в девяностых наладить пытались всё: страну, себя и наши взаимоотношения. Как я? Не сильно отрицал тебя? Сразу принял, или гордость свою тешил без конца и края? Вопрос был риторическим, но Москва подумал, что правду необходимо воспроизвести и вслух. И без того Шура слишком много потрясений перенёс, незачем его ложью бессмысленной пичкать, как ребёнка, впервые услышавшего о близости от сверстников со двора. — Мы все тогда гордые были, я всё к разуму твоему взывал, не успокаивая вначале, а вываливал на тебя то, что я ничего не помню, весь век забыл, представляешь? — Шура сжимается, сразу понял суть последних слов и утвердительно "мыкнул", как любил делать, когда слышал что-то такое ужасное, с чем стоило бы никогда не мириться, но этот ужас не блеф, а правда, потому мириться приходилось всегда. — Говорил так, будто это твоя проблема, что всё забыл, да другим стал, я то всё тот же был, Миша твой, из начала двадцатого, стало быть и не моя проблема. Не я изменился, а ты порочным стал, не я весь ужас в памяти потерял, а ты слишком восприимчив к окружающему тебя безумству был, понимаешь? — Невский кивнул, зная, что мрак не покажет этого, просто так было правильно, так было принято, верно? Как все, глотать действительность, как все, показывать это собеседнику, вот, что принято... — Так что все мы друг друга стоили, никто на встречу идти не хотел. Тишина тянется гибкой патокой, а исповедь Москвы продолжается, только по-особенному, без слов, оба и так раскаивались слишком часто за последние сутки, это выглядело почти жалко, по-животному примитивно. Но что ещё делать, когда самый пугающий из кошмаров вдруг становится явью именно в тот момент, когда ты наиболее уязвим? — Не хочу засыпать, — чуть дыша, — ощущение, словно завтра я проснусь там же и... там страшно, Мишель, и больно, я не хочу возвращаться. — отчаянно. Невский тянется к Москве, заключая его запястья в костлявый плен собственных пальцев, Миша чувствует, как любимого бросило в дрожь, чувствует и ненавидит себя за собственную беспомощность. — Вчера, то есть моё вчера сорок второго, пятое января, бомбили сильнее обычного, — Московский не смеет прерывать, вот ведь дурак, не дышит совсем, слушает, — я и подумал, что все, конец. Боль, похожая на смерть, я умирал десятки раз, но не так, физически моё тело всегда могло восстановиться, но в этот раз казалось умирает сама душа, уверенность в том, что не проснусь больше никогда, заставила меня подумать о... — Невский замолчал в изумлении, теперь-то он всё понял. — Точно, я подумал о будущем и о тебе прежнем одновременно, хотел, чтобы всё закончилось, но не смертью, а просто, просто закончилось. Взрывы стали громче, а боль почти невыносимой, тогда я и отключился, очутившись здесь, с тобой и Костей. — Спи, не бойся, больно больше не будет, — нагло врет Миша, нежно перебирая любимые волосы, — спи, я рядом. Обе подушки были чуть влажными от беззвучных слез беспрекословного доверия. Они знали, что слова Москвы - ложь, знали, но желали, чтобы они стали правдой. Это не самообман, просто каждый, даже самый отчаянный человек, имеет право на надежду. — Из окна спальни вид Петербурга кажется прекрасным. — последнее, что шепчет Ленинград, проваливаясь в беспамятство.

[5 января 2023 года, четверг, 22:50]