Сквозь время

[6 января 2023 года, пятница, 02:00]

— Как это? — еле разборчиво, — Миш, ты не шути так, ты... — Саш, заря моя, как по-твоему я сейчас смог бы оказаться в Ленинграде? Пути ведь закрыты все, дорога перерезана и с воздуха до тебя не достать, — Невский дрожит, уставившись нечитаемым взглядом куда-то в стену за спиной Москвы, не то, чтобы он думал о невозможности нахождения Миши здесь, не то, чтобы он хоть о чем-нибудь думал сейчас. — Я не знаю, что происходит, мы это выясним, выясним потом обязательно, тебе сейчас отдых нужен, пойми. — Мишель, я где сейчас вообще? — В Санкт-Петербурге. — отвечает твёрдо, ещё не понимая значимости своих слов. — Петербург, — осторожно смакует на языке, — не Ленинград. Суть сказанного до Миши дошла не сразу, до него вообще сегодня всё доходило безумно долго. — Да, Санкт-петербург, спи, Саш, спи сейчас побольше, тебе нужно. Александр не противится, послушно откидывается на непривычно мягкие подушки и засыпает без сил. Москва решил, что на сегодня ему впечатлений достаточно, нужно придумать, что вообще делать, ситуация отлагательств не требовала. Осторожно закрыв дверь, Миша прошёл на кухню. Константин всё ещё сидел там, стряхивая пепел в украденную с балкона пепельницу, тупо смотрел в открытое нараспашку окно. Романов такого бы не одобрил, но сейчас его здесь нет, а нервы штука такая, хрупкая, не восстанавливается. Немо кивая Уралову, Миша сел на стул рядом, нагло взяв лежащую на столе пачку, вытащил оттуда сразу две сигареты. — Огоньку не найдется? — в ответ Костя лишь протянул ему зажигалку, глубоко затянувшись фильтром, потушил бычок, вновь беря новую. Раздался щелчок зажигалки, Московский подкурился, жадно затянувшись, подобно Екатеринбургу, закрыл уставшие глаза, свободной рукой потирая переносицу. — Как он? — скрывая беспокойство, спрашивает Уралов. — Хуево, Кость, хуево, я сказал ему, что сейчас не сорок второй год, не думаю, что он поверил. В шоке наверное со всего. — он устало облокотился на подоконник, лицом зарывшись в ладони. — Я тоже. — добавляет позже. — Ещё поверит, нам бы только со всем разобраться, — неожиданно выказывая попытку успокоить, загоняет себя лишь в еще большие сомнения. — Ему врач нужен, хотелось бы понять, что ему вообще сейчас можно есть и можно ли вообще, — игнорируя сказанное Костей, бубнит себе под нос, думает вслух. — Какой врач? — А что ещё ты можешь предложить?—устало говорит Москва. — Честно, но я никогда не сталкивался с подобным состоянием у городов, а это Саша, — выделяя имя любимого, так, словно это самое важное и ценное, что у него есть. Впрочем, так оно и было. — Не думаю, что заниматься самодеятельностью - хорошая идея. Московский имел связи и найти хорошего врача не составит больших проблем. Пожалуй, это было главным плюсом его работы, где он, между прочим, часто перерабатывал. Платили, конечно, более чем неприлично много, только вот Романов с такими условиями был в корне не согласен и усиленно отпаивал Мишу каким-то чудодейственным зелёным чаем на выходных, запрещая приближаться к телефону хотя бы на метр. Но Романова здесь больше не было и некому теперь следить за непутевой столицей. — Спать хочешь? — непринужденно спросил Костя. Миша хотел, очень хотел, небо за окном постепенно приобретало оранжевые оттенки, совсем скоро из-за горизонта покажется солнце и всё вокруг погрузится в мягкое свечение рассвета, шли вторые сутки его бодрствования, только вот уверенности в том, что он сейчас сможет уснуть, не было никакой. — Ты иди если хочешь, я здесь постою пока, обзвоню частные клиники, — отвечает на автомате, не думая. — Ну тебя, Московский, я ведь тоже не лягу после всего этого.

[6 января 2023 года, четверг, 09:30]

Доктор приехал быстро, Миша постараться, что уж там. Без лишних вопросов, мужчина средних лет, с внушительных размеров сумкой, прошёл по коридору в главную спальню вместе с недавно прибывшими гостями. Москва вкратце описал с чем ему же придётся иметь дело ещё по телефону, он мало что понимал в людских проблемах, ему не приходилось голодать столь длительное время, оттого за Сашеньку было ещё страшнее. Мысль о том, что города не умирают, ничуть не успокаивала воспаленное сознание, что в последние часы работало на износ. Слишком многое навалилось сразу, хоть Константин и принимал активное участие во всём этом пиздеце, но он чувствовал себя одиноким. Это ты ощущал, когда я бросил тебя в двадцатом, да Саша? Невыносимо. — Сколько времени он находится в таком состоянии? — говорит врач, как с листа читает. Правильно, ведь не у него сейчас самый дорогой сердцу человек выглядит так, словно он и есть сама смерть воплоти. Не у него, у Миши, от этого становилось лишь хуже, снова хотелось курить. — Приблизительно несколько месяцев, — отвечает Екатеринбург за Москву. Доктор скептически поднимает бровь, смыкая губы в тонкую полоску, но молчит. За это ему спасибо. Хотя за деньги, что Московский любезно отвалил ему со своего кармана... Он тут балет танцевать должен, пируэты крутить там, и остальная чушь. — Будите пациента, сейчас посмотрим, что мы можем сделать, не прибегая к радикальному лечению. Костя, хоть и хотел, но оставаться в помещении со всеми не стал и ушёл в гостиную собирать воедино рой мыслей, что так нежданно заполонил его голову. С Невским ему, сколько не откладывай, а придется поговорить. И произойдёт это очень скоро. Только вот нелегко это было, не так уж и просто преодолеть Сашину ненависть, он ведь и шага на встречу не сделает, напротив - отдалится ещё сильнее, хотя куда сильнее то уже? Всё заладит со своими предателями, ненавистью и прочим. Костя не спорит, так оно и было в самом деле. Предатель. — Саш, просыпайся, тут врач пришёл, — больной хмуриться, не выказывая недовольства, приоткрывает один глаз, глядит из-под ресниц. Не то, чтобы он понимал, что вообще происходит. — Врач, зачем врач? — обеспокоенно. Миша хотел ответить, но его опередили. — Здравствуйте, Сергей Алексеевич - ваш лечащий врач, — Не скрывает безразличия. Москва сто раз пожалел, что выбрал именно его. Простое совпадение. Доказательство того, что хорошие отзывы и лживые нахваливания от какой-то девушки по телефону на регистратуре - полная чушь. Саше сейчас такое отношение ну никак на пользу не пойдёт, натерпелся он дерьма, Московский не помнит, но по рассказам Романова.. Всё было более чем ужасно. — Напомните, зачем я вам плачу? — голос меняется, становится жестким, в нём кроется плохо прикрытая угроза, Невский тоже подмечает это и невольно напрягается, сжимая край спасительного одеяла. Доктор сконфуженно извинился, подойдя ближе к пациенту, продолжил свою работу. — На что жалуемся? — обращается к Ленинграду. Так, будто сути проблемы не было видно сразу. — Я? — Московский берет любимого за руку, осторожно поглаживая чужую ладонь ребром большого пальца, успокаивает. — Слабость чувствую, сложно работать, — даже сейчас думает о работе, о помощи жителям блокадного города. — Сознание теряю часто, но чувствую себя неплохо, правда. Миша слышал, как скрипят его собственные зубы, намереваясь перетереться в крошку, как с каждым Сашиным словом что-то больно скребет когтистыми лапами где-то в груди, надеясь разорвать нечто, называемое сердцем, к чертям. — Хорошо, я пропишу ему витамины, нужно будет ещё покапать капельницы, — говорит, записывая рецепт на лекарства. — Пусть ест что-то лёгкое, начните с бульонов, если пищу будет долгое время отторгать... Хм, — он поправил свои очки. — Тогда на энтеральное питание переведём, звоните, если буду нужен, сразу примчусь. Это понятно? — Понятно, — отвечает Московский, поглядывая на недоумевающего Сашу, что сидел на кровати. — Это не моё дело, но как вы вообще довели его до такого состояния? — опасливо спрашивает врач. — А знаете что? Это правда не ваше дело, — отрезает Миша, не желая боле продолжать этот разговор. — До свидания. Доктор уходит, тишина завладевает пространством, с каждым часом лишь укрепляя свои права на лидерство. Москву такой исход не устраивает, не устраивает и то, что Невский до сих пор не хочет верить в происходящее, наверняка принимая всё это за сон, жизнь после смерти или игры собственного разума, черт его знает, Миша не черт, оттого и в голову Невского залезть он не в силах. Непонимание читалось в скованности его движений и поджатых губах. Миша вновь обратил на него своё внимание, не торопясь раскрывать нахождения здесь Екатеринбурга. Все-таки пока рано. Ленинград не готов, он тоже ни к чему не готов, если начистоту, что уж там. — Тебя нужно помыть, — нарочито громко, чтобы Уралов смог услышать и свалить в более подходящее для сокрытия место. — Я и сам могу, не ребёнок же. — А вот это уже в стиле Романова. Нет, Миша не позволял себе думать об этом. Позволял, сейчас позволил. Мотнув головой, он попытался выбить дурные мысли, что закрадывались в голову, но они, сволочи, не хотели покидать тёплый дом, что устроили в голове, по-хозяйски раскинувшись в самом ядре сознания. — Сам-то может и сможешь, да я помочь хочу очень, — берёт ладонь Саши в руки и целует огрубевшую кожу, — позволишь? Ленинград широко распахнул глаза, не веря, что перед ним сейчас правда Миша. Тот, что поджидал в тёмных коридорах дворца сорок лет назад, тот, что целовал украдкой, а потом сбегал, как мальчишка, звонко смеясь, пока Шура его догонял. Тут стоит, рядом, волосы только короче стали, но важно ли это вообще? Он думает, что нет, потому что ясность поднебесья, раскинувшегося в родных глазах, греет израненное сердце. Он не хочет, чтобы Москва видел его слабость, но а смысл теперь сопротивляться, если уже позволил? — Прости, это непривычно для тебя сейчас, я могу прекратить, — словно очнувшись, тараторит еле разборчиво. — Что ты, помогай, раз изъявил желание, я не против, — мягкая улыбка касается лица Невского, Миша тоже невольно улыбается, искриться весь, сгорит будто, как в восемьсот двенадцатом было, по-другому только, тепло, разливающееся в сердце совсем не похоже на адское жжение, но умереть от него тоже вполне себе вероятно. Московский, не дыша, осторожно поднимает тело Невского, боясь уронить, но понимая, что и ронять там вовсе нечего, рушится, когда почти голые позвонки впиваются в предплечья. Рушится, но молчит, медленно удаляясь в сторону двери уже с Сашей на руках. Невский оглядывает квартиру, смотрит на высокие потолки, дорогие обои, вазы и прочую чушь, всюду расставленную ещё самим Романовым. Миша считает, что это безвкусица, а Саша из прошлого одобряет, старательно разглядывая обстановку вокруг. — И это моя квартира? — восхищенно, насколько это вообще возможно в данный момент. Он хочет насладиться ускользающим видением до того, как всё вокруг вновь станет сырым и холодным. Москва медленно кивает, одновременно с этим подмечая, что Костя услышал их и ушёл в другую, более дальнюю от них комнату. Может опять на Кухню, черт его знает. Уралов, поняв, что в гостиной сидеть сейчас небезопасно, вновь ушел на просторную кухню, зная, что её из коридора, где пройдут Московский и Саша, видно не будет. Курить там он не осмелился, к великому сожалению нюх у Невского на табак исключительный. Шаги медленно удалялись в сторону ванной, хлопнула дверь, до слуха Кости доносились лишь приглушённые голоса. И не разобрать, как не старайся, но он и не пытался боле, погружаясь в свои мысли, всё, что окружало его, становилось неважным. Была у Екатеринбурга такая черта. Иногда помогала, сейчас же... Сейчас не помогало ничего. Он чувствовал, будто все, чего он добился за последние восемьдесят лет, обнулилось, вернулось к исходной точке. Словно сейчас опять зима сорок второго, он не спит и боится слушать радио, узнать, что творится с городами на западе. А он узнавал, положено тогда было и про Севастополь знал, про Смоленск, Москву, Киев и.. И Ленинград. Усталость сковала сгорбленную спину, на нее снова лёг непосильный груз переживаний. Невский там, в пятнадцати метрах от него, квартира уже не кажется такой просторной, она сжимает, заключая Уралова в цепи, вешает особо крепкий замок на шею, не дает отстраниться от раскалённого металла. Здесь только он, Москва и Ленинград. Ни Ани, ни Юры тут не было, хотелось кричать, но и это сейчас считалось непозволительным, будто крик - это что-то постыдное, неправильное и слабое. Будто желание разорвать собственные голосовые связки столь ужасно, что и думать об этом запрещено совсем. Костя не уверен, что сможет продержаться чуть дольше. Но он сидит, послушно, не трогая полупустой пачки сигарет, думает о том, что он может сказать в ответ на Сашину ненависть. Почему им нужно проходить через это снова? В ванной душно и пахнет лавандой. Питер любит зажигать ароматические свечи, сетуя на неприятный запах сырости после горячего душа. Ленинград же до сих пор чует лишь пепел, а оттого и приятный аромат свечи вводит его в ступор. Миша поставил Сашу на ноги, он стоит неустойчиво, покачиваясь, словно холодная плитка под ступнями вот-вот превратится в болотную топь и поглотит его с головой теперь уже навсегда. Облокотившись о Москву, что являлся единственной опорой, последним предохранителем, который не даёт ему упасть. Невский сжимает свою рубашку в надежде нащупать пуговицы, но сдаётся, когда чужая тёплая рука помогает расстегнуть одежду. Московский не дышит, жмурится, не желая видеть рёбра с натянутым на них кожным пергаментом. Но это Саша, его Саша, а потому и отвращения он испытывать не может. Это не мерзко, скорее больно, Миша чувствует, как Ленинград напрягается, стыдясь своей слабости. — Всё хорошо, — шепчет, надеясь убедить самого себя, —всё хорошо, — повторяет, убеждая окончательно. Шура бесшумно плачет, выныривая из просторных рукавов, переступает и через снятые брюки, что сейчас лежали на полу, пропитанные грязью. Москва настраивает душ в тишине, повторяет заветное "хорошо" лишь про себя, будучи неуверенным в том, что Невский поверит в это слово, если Миша произнесет его снова. Саша, не без помощи Миши, садится в ванную, морщась при встрече с холодным чугуном. Но тёплые струи воды успокаивают, Московский промывает сальные волосы, заботливо массажируя голову. — Мне кажется, что я всё ещё сплю, — ранит Ленинград, обхватив острые колени. — Вставай, я тебя вытру. — не находит ответа Москва. Они слишком устали сегодня, а в Сашу ещё нужно запихнуть еду, попутно уговаривая его не убить Уралова к чертям. Он понимал, что так просто Екатеринбург не уйдёт, да и Миша на его месте уйти бы не смог, потому понимает, нужно. Кое-как завернув Невского в полотенце, Московский, спохватившись о том, что не взял нужную одежду, торопился обратно в комнату. Саша стоял в ванной, не двигаясь с места до прихода Миши. Сил на удивление от странной одежды у него не было, потому он спокойно надел широкую футболку и необычайно мягкие штаны, в которых Романов ходил в особенно холодные дни, такие как сегодня. Резинка штанов еле держалась на тазовых косточках, но оба решили не акцентировать на это своего внимания. — Саш, мы здесь не одни. — громом разносится в тесной комнате полной пара. На вопросительный взгляд Ленинграда Миша не отвечает, лишь открывает дверь в коридор, придерживая возлюбленного за поясницу, старается не разрушить стройный ряд выпирающих позвонков. Прохлада за пределами ванной неприятно обдает влажное тело, Москва морщится от того, что мокрая рубашка мерзко прилипает к животу, пробуждая спрятавшиеся под кожей мурашки. Они идут, не торопясь, на кухню, где всё ещё горит свет. Саша видит чью-то тень, но не спешит делать выводы о личности, что она скрывает. Шаг, второй, третий, и уютная кухня полностью оказывается в поле зрения Ленинграда. Медовые глаза давнего друга всё так же ясны, как и двадцать пять лет тому назад. Миша молчит, неловко опираясь на стену в проходе, наблюдает, как Невский опускается на табуретку у стола, не отводя взгляда от нежданного гостя. — Напомните, который сейчас год? — осознанно шепчет Саша, пугая Уралова, что пытался совладать с собой всё то время, пока Москва возился с Ленинградом в душе. — Прости, — отвечает Костя, опуская голову, — мы можем поговорить?