desde las alturas

Quién te cantará Mi cielito lindo, cuida que no pase na' Santa, tú me guarda', y es frenético el compás Santa, tú me guarda' Quién te cantará Desde las alturas veo todo, claridad Santa tú me guarda', y es frenético el compás Dame más, de tu veneno, de tu vida loca Tu parsimonia al caminar Dame más, de los secretos de tu boca Que no se pueden pronunciar

.

***

Сейчас Риндо смотрит с жалостью, которая похожа на презрение. Раньше он смотрел с любовью и нежностью. Сейчас она не нужна — раньше была кислородом. Раньше она была счастлива — сейчас хочется удавиться. — Пожалуйста, не плачь, — хрипло говорит Риндо. Его голос всегда хрипл после сна или тогда, когда он волнуется — Марин знает. Девушка хорошо помнит, как он несколько лет назад, запинаясь, с хрипотцой произнёс: — Пойдём домой вместе? И Нарита позволила Риндо Хайтани проводить себя до дома. И — буквально, — сотни раз после этого. Стоя сейчас перед ней, он всё такой же, будто и не изменился. Но это ложь. В его глазах остался отпечаток. Время, проведённое в колонии, дало о себе знать. Это было заметно — в вечно напряжённой спине, крепкой хватке на талии и невольной грубости во время близости и поцелуев. В его прищуренном, недоверчивом взгляде, будто Марин вздумала его предать. Тогда Нарита целовала его со всем своим пылом и чувствовала, как расслабляется линия его окаменевшего позвоночника. Девушка не знала, что произошло. На редких встречах во время его пребывания в колонии длиною в полчаса Риндо был улыбчив — но даже на расстоянии двухметрового стола фальшь и натянутость его поведения просто сбивала с ног и заставляла рыдать по ночам от чувства безвыходности. Парень хотел казаться счастливым, чтобы и Марин была счастлива. Но, видимо, ему надоело. Плохое предчувствие появилось ещё вчера, когда младший Хайтани попросил добраться до школы самой — у него были какие-то дела. На первый урок Риндо не пришёл, на звонки не отвечал. Марин волновалась — не могла слушать учителя, тряслась, словно в лихорадке, не записывала конспекты в тетрадь: слова учителя были размытыми и сливались в один жужжащий гул. И это состояние не из-за открытой настежь форточки в конце класса — место рядом с Наритой было леденяще пустым, и Марин даже была бы не против, если бы жилистая ладонь Риндо собрала в кулак ткань чёрной плиссированной юбки и затем коснулась бёдра, согревая. А после второго урока парень прислал сообщение. Просил подняться на крышу, где они обычно проводили свободное от уроков время. Младший Хайтани стоял на самом краю крыши, в опасной близости от бездны — назвать по-другому Нарита почему-то не могла. Холодный, но несильный ветер со звонким шумом трепал его белоснежную рубашку, через которую просвечивала чернильная татуировка. Блондинистые пряди отросли — они развевались на ветру в беспорядке, запутываясь. — Риндо? — тихо позвала Марин. Сиплость в голосе насторожила и её, и Риндо — расслабленные плечи мгновенно напряглись. Он чуть повернул голову вбок — было видно только его нос и щеку. Глаза были прикрыты, но Марин знала, что в них плещется незнакомая ей усталость. Блондин привычным жестом запустил руку в свои волосы — на нём всё ещё были чёрные кожаные митенки. Значит, приехал на мотоцикле. — Иди ко мне, Марин, — в его голосе непривычная, наводящая ужас мягкость, как и во взгляде. Он прижал подошедшую девушку к себе, вдыхая её запах, и снова посмотрел вниз — цветущие деревья, сочные ярко-зелёные лужайки с вкраплениями разных цветов, серые полосы ровных дорожек. И люди — обычные ученики, глава студсовета, его «подчинённые», которые носятся с поручениями, плакатами и оповещениями, весёлые крики, гомон. Сенсеи, довольно кивающие головами. Они все мелькают маленькими точками и кажутся такими беззащитными, что почему-то становится тоскливо. Марин всегда хотела быть их частью — жить насыщенной школьной жизнью, бегать с поручениями, помогать ученикам. Нарита желала этого, Риндо — нет. Парень никак и никогда не препятствовал её желаниям, но Марин жертвовала ими ради него. Она не говорила ему об этом — но Хайтани замечал, чего хотела Нарита на самом деле. Но почему-то не мог перестать смотреть на остальных людей, как на сброд. После колонии это выявлялось особенно остро — малейший взгляд в его, Риндо, сторону, вызывал в нём ярость, выводил из себя. Марин тоже замечала. Люди не имели более для Риндо никакого значения — общительная и любимая всеми Нарита жила людьми и общением с ними. В школе её знал по имени и лицу практически каждый. Риндо тоже знали, но его репутация была противоположной. Контраст пары поражал, вгонял в ступор. Но, словно чёрное и белое, они сочетались друг с другом также идеально, как кола с виски. Девушка покосилась на Хайтани. Выражение его лица хищно-жадное, словно смотрит он не на людей, а на добычу. Ей не нравится этот взгляд. Этот взгляд не принадлежит её Риндо. Её Риндо был другим — весёлым, игривым, ласковым и нежным. Сейчас она смотрит не него — в образе младшего, к ужасу Марин, проглядывает облик старшего. Он готов убить любого, кто ступит на его землю. Риндо изменился — или Нарита наконец позволила себе посмотреть на него без розовых очков, принимая и видя его истинную сущность. — Тебе нравится смотреть с высоты? — неожиданно спрашивает он. В глубоком голосе, словно соль в стакане с водой, оседает горечь. Нарита смотрит вниз — голова кружится, ноги подкашиваются, её тошнит от плохого предчувствия. Смотреть вниз нет никаких сил. Марин боится высоты. — Нет, — она практически кричит. — Пойдём отсюда, пожалуйста. — А мне нравится, — взгляд сиреневых глаз будто даёт ей пощёчину. — Всю жизнь смотрел бы. — Не надоест? Он отводит взгляд, снова устремляя его на простирающийся внизу мир. — Не думаю. И потом он целует — толкается языком, прикасаясь к нëбу, слегка покусывает мягкие губы, сплетается с её языком, стискивает худое тело в объятиях. Почему-то Марин не чувствует Риндо, словно целует её незнакомец, а не тот, кому она отдала своё сердце. — Марин, — Риндо выдыхает, отстраняясь, и смотрит ей в лицо, жадно вглядываясь в любимые черты, касается пальцами золотых волос, вдыхает аромат её кожи. Это так не похоже на нынешнего, грубоватого Риндо — и на прежнего тоже не похоже. Незнакомец. Но Марин надеется услышать: «Я люблю тебя». Или... «Твоё имя означает "море"». Но вместо этого слышит: — Может, достаточно с нас? Она делает вид, что не понимает. — Достаточно — что? Риндо медленно моргает. Его тело больше не согревает от беспощадных порывов холодного ветра — оно само источает мерзлоту. Он моргает настолько медленно, что девушка видит, как его ресницы плавно, друг за другом поднимаются вместе с веком. — Нам пора разойтись. — Нет! — хочет крикнуть Нарита, но крик застывает на губах, окутывает их туманным облачком отчаяния. Она проводит по ним языком, пытаясь слизать пленку горечи. Не получается. — Не смешно, Риндо. Пожалуйста, перестань. — Марин, я серьёзно, — его губы растягиваются в нежной, сочувствующей улыбке. — Ты заслуживаешь большего. — Я сама решу, чего я заслуживаю, — резко обрывает она. Но не плачет. Пока. Не воет. Не умоляет. Её резкость — защитная реакция. Марин знает, что выглядит жалко. Раньше бы Риндо ей этого не позволил. Он хотел, чтобы Нарита всегда знала себе цену, никогда не унижалась. Даже перед ним. Раньше бы Риндо не позволил — сейчас он позволяет. Всë, роман закончился. Зрители расходятся, свет гаснет. Сегодня будто и не он. Не прежний, не нынешний. Совсем незнакомец. А, может, он был таким всегда? Может, Марин и никогда не видела такого Риндо? Может, не хотела видеть? — Мне жаль, — добавляет он унизительное. У Марин такое чувство, будто её втоптали в землю. Вытерли ноги не об неё. Об её чувства. Она отдала ему своё сердце — Риндо вернул осколки. Потому что Риндо умеет лишь ломать, разрушать, разбивать. Осторожно склеивать кусочки любовью у него не получается. А если и склеит — оно будет кривым, изуродованным, несообразным. Не таким прекрасным... — Да, — Марин не узнаёт свой голос. Риндо морщится. Ему по-настоящему больно. — Вам всегда жаль. — Марин... «Твоё имя означает "море"» — говорил он перед поцелуем. — Мне правда, очень жаль. — Тогда почему? — ей хочется выть от осознания того, насколько жалко она сейчас выглядит, но не может остановиться. Поступок младшего Хайтани кажется ей несправедливым, глупым, ужасным. Но она продолжает эту бессмысленную битву с правдой. Риндо тоже видит — но молчит. — Я не хочу, чтобы тебе было больно. — Но мне уже, — просипела Марин. Сиплость в её голосе — предзнаменование слёз. Но она пока ещё держится, прикусывая щёку изнутри, моргает часто-часто. Слёз пока ещë нет. — Мне жаль, — выдыхает он снова. Смотрит умоляюще — маска сползает с лица вместе со спесью. В его глазах плескается бездна боли, руки дрожат, лицо дёргается. Ему больно точно также, как и ей, но он об этом никогда не скажет. Сентябрьский дождь капает тихо — шелестят мягко деревья, солнце спряталось за кучевыми облаками. Воздух звенит озоном — и дыхания будто не хватает, атмосферное давление придавливает вниз, приковывает к месту, хоть и уже пора уходить. Ветер брызжет ледяными каплями боли — они уже по всему телу. Хорошо, когда дождь. Словно слёзы по всему телу. — Это из-за... — и, не в силах связать слова, ведь рыдания уже подступали к горлу, Нарита перевела взгляд золотых потухших глаз на простирающийся внизу вид, на землю — и, находясь на высоте четырёх этажей она словно на высоте Роппонги-Хиллс. Риндо часто водил её туда. — Нет. Если бы ты ответила по-другому, всё было бы точно также, Марин. Девушке никогда не нравилось смотреть с высоты на обычных людей, да и на весь мир в целом. Стоять выше обычных людей, глядя на них, словно на песчинки, какие они маленькие и незначительные. А Риндо нравилось всегда. Он был одержим этим. Мечтой. Но не своей — брата. Ран желал власти — младший поддерживал. Потому что брат в его глазах был равен святому, практически божеству. Травмированный брат, помешанный на жажде власти, был для Риндо всем. Потому что Ран делал всё ради него.

***

— Уже сентябрь, — как будто бы между прочим замечает Ран, глядя на то, как Риндо собирается в школу. Младшему брату восемнадцать, а он уже дважды сидел в колонии, убивал и видел убийство, был соучастником. И одновременно с этим ходил в школу, где училась его девушка. — И? — Риндо, зная, что не в духе Ране заботиться о погоде и смене времён года. Воспаленные глаза старшего Хайтани смотрят с больной одержимостью, граничащей с безумием, которое он так хорошо прячет от других людей. — Саус скоро выйдет, — и его фраза словно пуля в лёгком. Не убивает, но болит адски. — Я знаю, но не понимаю, чего ты от меня хочешь, — юлит Риндо. Он хочет уйти, не видеть и не слышать брата, который имеет над ним такую огромную власть. Он знает, что Ран может манипулировать им даже во время обычного разговора. И перед Раном Риндо безоружен, пока у Рана целый набор оружия. Если для Риндо использовать что-то против брата — непростительное преступление, то для Рана это вполне нормально. — Ничего, просто напомнил, — старший Хайтани прошёл мимо, в ванную комнату и перед этим как бы невзначай добавил: — Кирие говорит, чтобы мы начали запасаться оружием, и нашли Саусу до того, как он выйдет, — Риндо немеет, не в силах дать ответ. Оружие. — На всякий случай. И, снова притворно нахмурившись, совершенно «случайно» заметил белую толстовку Марин, лежащую на стиральной машинке. — Это твоей девушки, кажется, — с этими словами он кинул её в руки Риндо. Дверь ванной комнаты захлопнулась. Риндо стиснул зубы и кулаки — в нём кипела злость на брата, на Сауса, на весь ебаный мир. Намёк более, чем ясен. Оружие — Саус — группировка — драки — Риндо — Марин — Ран — Роппонги — власть. Цепочка содержит один лишний элемент. И этот элемент — физически необходимый — Марин. Хайтани переводит взгляд на белоснежную ткань. Подносит к носу и вдыхает. Пахнет солнцем — и океаном. Они были там этим летом. Сели на мотоцикл, не беря с собой ничего, кроме денег и любви. Аомори. Это слово полно воспоминаний. Небольшой город, полный развлечений и бешеного ритма. Две недели запечатлены на внутренней стороне век — горячее солнце, яблочно-яркий океан, Марин в белом купальнике. Её волосы сияют расплавленным золотом в лучах солнца, а бледная кожа впитывает их, становясь бронзовой. Тёплый песок под ступнями, сладости, солёные брызги океана, звонкий смех и горячая, безбашенная влюблённость. То, как Нарита щурится на солнце, растягивая красные губы в улыбке, как она прыгает в воду, смеясь, как с розовыми щеками терпит его — слизывающего жемчуг солёных капель с её плеч и живота, — как греется на солнце, позволяя завязать тесемки на бикини — всё это для Риндо было самым ценным и интимным, особенно после томительно долгих месяцев заключения. Её поцелуи — возбудители спящей любви, её смех — боль в груди, вкус её кожи — сладость мёда обожающий взгляд золотистых глаз — одержимость. Риндо запомнил эти дни навсегда — утренняя лень, неумелые ласки языком и руками, купание, брызги, обжорство, солёное дыхание океана, быстрый бег, развлечения на улицах города, танцы, громкий секс, обжигающие поцелуи, алкоголь, смех — и любовь, любовь, любовь. Казалось, всё вокруг них тогда источают любовь. Казалось, что так будет вечно. Оказалось — нет. И это «нет» впечатывается в его разум обжигающим клеймом. Он не потеряет своё счастье. Он самолично, собственными руками разрушит его. «Саус просил достать оружие». И Риндо понял, что пора заканчивать. Ошибки стоят дорого — и из-за них нельзя вернуть всё, лишь часть от прежнего. Младший Хайтани понимает, что это его проëб, его ошибки, его глупость. После смерти Изаны, колонии, победы Сауса и его власти над ними в нём что-то переклинило. Он стал немного другим. Появилась вечная напряжённость, дерганность, недоверие, повышенная агрессия на любое действие окружающих. Риндо с ужасом осознавал, что ему приходится сдерживаться, чтобы не вылить всю накипь на свою Марин. Находясь рядом с ним, она уже была в опасности. И осознавал, что ему не свалить вину — Риндо виновен в своей слабости, в том, что не может нормально выдерживать удары жизни, и ему приходится меняться, чтобы взрастить иммунитет. Значит, проще свалить из этого омута — где Марин не будет тосковать по прежнему нему, он не будет ласковым к ней, чтобы эта чертова сказка начала играть совершенно другими красками. Оба думали, что они с друг другом навсегда — но они стали разными. Время не обернуть вспять, её разбитое сердце не склеить пластырем. Порой, одной любви недостаточно, чтобы двое людей оставались вместе.

***

— Марин, послушай, — Риндо берёт её ладонь в свою, с силой сжимая. Девушка не реагирует, всё ещё глядя на землю. Глаза пусты — они глянцево-стеклянные, безразличнве, выцветшие за мгновение. И виной — только он. На её ресницах сияют капельки дождя. — Ты должна быть счастлива без меня. — Всё это было ложью? — сипит, не поднимая на него взгляд. Над головой раздаётся гром. Совсем скоро ливень. — Нет, — жарко шепчет он и приподнимает её лицо за подбородок, заглядывает в глаза. Пустота в них кажется бесконечной. Парень сдерживается, ведь хочет сказать, что всё это шутка, дурацкий вымысел, неправда. Язык прилипает к нëбу. Его хватает лишь на поцелуй — он долгий, разбавленный дождевыми каплями, ветром, кровью и слезами. Золотые нити волос под пальцами путаются, сыреют от скорбных слëз неба. А внутри всё также пусто. — Ты самое лучшее, что случалось со мной, Марин. — Ты моё самое большое недоразумение, Риндо. Она разворачивается, хватает сумку и быстро уходит. Спускается по лестнице, ничего не видя, падает с двух последних ступенек. Слëзы выступают на глазах вовсе не из-за Риндо, — конечно, да — а из-за удара. Колени кровоточат, красные полоски крови спускаются до резинки чёрных гольф. Но, вставая, Нарита из всех сил несётся прочь — от крыши, от Риндо, классов, школы. От всего, ведь из мира словно высосали все краски. Она пробегает мимо раздевалки — куртку, пропахшую сигаретами и Риндо, не берёт, даже не переобувается. Распахивает дверь, смотря вперёд. Асфальт потемнел от дождя, ветер гонял листья, трепал форму, сдувал золотистые волосы с лица запутывая их, как раньше делал Риндо. Но даже в ветре — его частичка. Парень был любителем быстрой езды. Холодный, освежающий запах бешеного, необузданного урагана был его частью. Дорожки идеально ровные, с бордюром, вдоль которого посыпаны белые камушки. В этом сером мире они сияют ослепительно-ярко, раздражающе-больно. Жёлтая копна взметнулась вверх под порывом ветра, когда Марин запрокинула голову. Риндо всё ещё был там — стоял на краю крыши, смотря на неё в упор. Руки как обычно, засунуты в карманы, а блондинистые волосы треплет ветер. — Настолько нравится смотреть с высоты? — её шёпот остаётся неуслышанным. Сказала бы «да, мне нравится» — ничего не изменилось бы. Риндо бы всё равно положил бы конец их отношениям. Но Нариту не покидает мысль, что на самом деле она всё время знала — с самого начала. Парень не из тех, кто будет счастливым семьянином, добропорядочным гражданином, успешным бизнесменом. Чего же она хотела? Чего ждала? Предложения? Стать матерью его детей? Жить до смерти счастливо и долго? Нет. Если говорить честно, Марин с самого начала знала, как это закончится. Мысли неоднократно закрадывались в голову, но каждый раз она встряхивала головой и говорила: — Потом. Раньше он был рядом и страшные мысли не имели никакого веса. Сейчас его нет — и реальность даёт ей пощёчину. В её случае любой ответ был бы концом. Она разворачивается — и бежит прочь. Марин знает, что больше сюда не вернётся. Под дождём приятно — и вовсе не её слëзы, а слëзы неба. Оно тоже отчего-то плачет. Цокают каблучки коричневых школьных туфель по тротуару. А ещё у неё кожа оливкового цвета, разбитое сердце в груди, золотые волосы, потемневшие от дождевых слëз, выцветшие янтарно-желтые глаза, еле видные веснушки на носу и маленькая татуировка на ребре ладони — она у них с Риндо одна на двоих. Маленькая горечавка: у Нариты — на левой, у Хайтани — на правой. А в голове одна мысль — «Не будет». Вечеров. Прогулок. Разговоров. Поцелуев. Близости. Ночных танцев под винтажную музыку в полумраке ночника и настольной лампы. Хриплого смеха. Запаха сигарет и океана. Нежных чмоков в затылок и щеку. Влажных линий его языка на скулах и носу. Тёплых ванн после головокружительно быстрой езды на мотоцикле. Не будет океана, пляжа, окропленного бликами лунного света и крохотных звёзд-фонариков. Созвездий на небе. Его рук в чёрных кожаных перчатках без пальцев, которые грели бы её ладони. Сухих, вечно потресканных и кровоточащих губ, клеймящих шею и скулы. Голоса, который будет шептать глухие слова любви, пошлости и нежности. Не будет запаха — горьковато-соленого. Не будет самого Риндо. Последний поцелуй расцветает на губах невидимыми пепельными цветами. Это его прощальный подарок. И, как бы Марин не старалась, возненавидеть его не получается. «Не будет» — иступленно повторяет Нарита с каждым шагом. Высекает к себя в голове словно на древнегреческой плитке. В голове — но не в сердце. Когда приходит осознание — девушка падает на колени, упирается ладонями в холодный мокрый асфальт. Тёмные волосы занавесями укрывают лицо, искажённое рыданиями, а плечи трясутся сначала мелко-мелко, но затем дрожь начинает сотрясать всё тело — из горла рвутся рыдания и всхлипы. Небо будет лить слезы скорбно и громко — но оно плачет не по ней. Не горе мало, практически нелепо. Она — лишь песчинка. Небо плачет — не по ней и её чувствам. «Не будет» — повторяет Нарита вновь и вновь. И встанет она только тогда, когда эта мысль не будет терзать её сердце.

***

Риндо продолжает стоять под холодными струями. Он смотрит вниз, с высоты. С высоты всё видно ясно. Но в глазах какая-то пелена. — Тебе нравится смотреть с высоты? — спросил его однажды Ран. То было время перед «Поднебесьем». Старший Хайтани сидел на самом краю крыши многоэтажки, свесив длинные ноги вниз, и глядел на раскинувшийся перед ним мир. Риндо, засунув руки в карманы, упирался спиной в кладку. Он перевёл взгляд вниз — люди катастрофически малы. И младший не против бы оказаться среди них, даже если сверху на него будет наблюдать брат. Риндо не боится богов — так на кой черт ему бояться брата, обычного человека? Поэтому говори честно: — Нет. — А мне нравится, — старший откидывает небрежно косичку назад, жадно глядя на людей, которые сейчас размером с муравья. — Всю жизнь смотрел бы. Чуть помолчав, Риндо ответил: — Тогда и я буду, — он устремил взгляд на старшего брата. — Не пожалеешь? — лицо Рана насмешливо, но глаза серьёзны как никогда. Ему важно знать ответ. — Из двух зол я всегда выберу большее, — отзывается Риндо. Теперь старший ухмыляется по-настоящему. — То есть, тебя. По-другому и быть не может. Даже если я и пожалею. — Не может, Риндо, — кивает Ран. Безумный огонёк загорается в его глазах. Тогда Риндо был уверен в правильности слов своего брата. Сейчас, выбрав из двух зол большее, он чувствует себя пустым. Но он обещал — и свои обещания младший сдерживает. Он ничего не обещал Марин, но пообещал Рану. И он жалеет об этом. Но, увы, по-другому быть не может. Риндо никогда не любил смотреть с высоты, это вызывает в нём отвращение — но он никогда в этом не признается. Даже себе.