desde las alturas

      Её жёлтые волосы чуть прикрывают лицо и растерянные глаза, когда она нагибается, чтобы короткими движениями наложить на рану гадко пахнущую мазь. Руки не дрожат, как они дрожали в первый раз, сердце не бьётся так часто и рвано, а из глаз не капают предательские слезы. Только небольшой страх и потерянность — и отчаяние, потому что Ран лишь использует её в качестве личной медсестры и шлюхи, которая не будет задавать лишних вопросов, исправно залечивает раны и раздвигает ноги по первому хотению — настолько просто, что откажется только глупец.       Самое паршивое в том, что Рэбэка прекрасно знала об этом, соглашалась сама, когда открывала дверь, прижигала многочисленные раны и отвечала на поцелуй, который никогда не был нежным и любящим. А он пользовался. Без зазрения совести, потому что не заставлял Иноэ делать что-либо — она всегда делала всё это добровольно.       Рэбэка специально тянет время — скурпулезно капает мазью на тонкий белый палец, быстрыми и сильными движениями прижимает к красной полосе, аккуратно вскрывает белого цвета обёртку, достаёт стерильный пластырь, цепляет ноготком край и бережно заклеивает.       — Теперь рука, — практически кричит она, стоит рукам Рана вновь очутится на её ягодицах. Но это ранение было мелким — царапка, которую она также смочила перекисью и заклеила тканевым липким слоем.       — Закончила? — не без иронии интересуется Хайтани и буквально слизывает тоненькое «да» с её языка своим.       Раньше Рэбэка считала поцелуй чем-то интимным и значимым, гораздо значимей обычного секса. Но Ран так легко сломал это убеждение, поцеловав перед тем, как трахнуть — в нём не было ни капли нежности, ни капли любви или обычного человеческого чувства. Им двигала лишь похоть, не более.       После он сказал:       — Ты была хорошей девочкой.       Пришлось собирать осколки своей гордости самостоятельно, а когда она открыла перед ним дверь, впуская не только в дом, но и в сердце — выбросить их в помойку.