I see your light

С раннего утра Сан занят подготовкой к вечеринке. Джорджа он не будил — тому по утрам неможется, а времени утешать и окружать заботой любимого нет совершенно, нужно подготовить зону барбекю, проверить запасы провизии, список гостей и съездить забрать пиньяту и праздничный торт. Сану хотелось салюта, но Джордж категорически не переносит любой шум, похожий на выстрелы. Поэтому они обойдутся бенгальскими огнями и вечерней прогулкой по пляжу. Джордж просыпается непривычно рано. Как обычно, крутит артрические колени и кисти рук. Немного болит голова, но за окном такой солнечный день, что боль утихает наполовину. Мужчина с трудом дотягивается до тумбочки — тонометр, таблетки, стакан воды. Сан такой заботливый. Он, видимо, ещё вчера глянул прогноз погоды и подготовил Джорджу плацдарм для отступления. Морщась, Джордж вылущивает из блистера пару пилюль и привычным движением забрасывает в рот, запив водой. Ему не нравится быть таким, но выбора особого нет — сегодня ему исполняется семьдесят. Из всего прошлого, которое он и Сан были вынуждены отвергнуть, он оставил себе только любимого и настоящую дату рождения. Приняв душ и одевшись, Джордж спускается вниз и выходит во двор. Там Сан при помощи двух соседских мальчишек украшает террасу и зону барбекю флажками и гирляндами. Плакат с надписью «Подмети за собой, старый пердун» висит аккурат над началом песчаной дорожки, ведущей к калитке. Джордж смеётся и срывается в кашель, торопясь прикрыть рот платком. Только не сегодня! Он готов рассказать всё Сану, но не в этот день. Ведь Сан начал планировать его юбилей почти за год до самой даты. А о своём диагнозе Джордж узнал полгода назад. И первое, о чём спросил врача, молодого и светлолицего, — доживёт ли он до своих семидесяти. Врач хмыкнул, почесал подбородок с модной щетиной, окрашенной в бледно-розовый, и уверенно сказал, что у Джорджа есть примерно год. Особенно если тот не будет пренебрегать паллиативным курсом препаратов. Джордж старательно пьёт таблетки всё это время, но рак есть рак — он потихоньку побеждает старика. Сан, бросив своих помощников и ворох гирлянд, подскакивает к Джорджу, подхватив его под руку, тот едва успевает спрятать в карман платок с красными пятнышками. — Ты как, дедка? — встревоженно спрашивает Сан, помогая старшему сесть в плетёное кресло на террасе. — Хватил называть меня дедкой, даже детишки больше не смеются над этой шуткой, — ворчит Джордж, стараясь дышать как можно реже и поверхностнее, чтобы не спровоцировать новый приступ кашля. — Лучше принеси мне воды. Наверное, это всё из-за той поздней прогулки, меня продуло, и вот некстати я теперь кашляю. — Прости-прости! — Сан касается тыльной стороной ладони к его лбу, проверяя температуру. — Да здоров я, — раздражённо убирает руку от себя Джордж, но не отпускает совсем, а лёгким жестом подносит её к губам и нежно целует. — Спасибо за заботу, принеси воды, пожалуйста. Сан срывается в дом, словно ему не почти шестьдесят, а снова двадцать. Мальчишки, переглянувшись, хихикают и продолжают крепить гирлянды к столбам и карнизу навеса. Джордж вынимает платок и снова закашливается, тщательно обтерев рот и спрятав платок в карман. К тому времени, как Сан выносит ему стакан нехолодной кипячёной воды, он даже успевает отдышаться. — Спасибо, дорогой. Я вам могу чем-то помочь? — спрашивает он, отставляя стакан. — Ни в коем случае, хотя… Сейчас я принесу тебе варёные яйца, очисти их от скорлупы, сделаем маринованные яйца по-корейски. За то время, которое они прожили вместе, Сан стал неплохим кулинаром. Он очень сильно изменился с тех пор, как они покинули родину. Они оба сильно изменились, и Джордж сейчас думает не о возрастных изменениях. Характеры. Привычки. Неизменными остались для него лишь две вещи за прошедшие десятилетия: любовь к Сану и муки совести за сделанный выбор. И то, и другое делили между собой его разум, его душу, его сердце. Ни время, ни привычка не ослабили их. Джордж хотел бы верить, что у Сана всё точно так же. Но не мог знать в точности. Сан приносит целую миску яиц, штук тридцать, наверное. А также тазик с водой, пластиковое ведро с подготовленным маринадом и очки. — Следи за тем, чтобы шкурок и скорлупок не оставалось, дорогой, иначе наши яйца получатся пятнистыми и насмешат, а не восхитят гостей, — распоряжается Сан, но ставит всё так, что Джорджу очень удобно и очищать яйца, и ополаскивать, и бросать в маринад. Он возвращается к своим делам, а Джордж облупливает первое яйцо и вспоминает. Сюда, на остров Бекия, они попали не сразу, сперва пару лет пожили в материковой части Мексики, потом перебрались на побережье Карибского моря, в Канкун. А спустя пять лет, когда, казалось, их жизнь достигла некоего равновесия, Джорджу предложили работу на одном из удалённых островов. Тогда у них с Саном был тяжёлый период. Они много ссорились. Сану казалось, что их вот-вот обнаружат. И Джордж подписал контракт. Так они с Саном оказались на острове. Наполовину застроенный шикарными отелями и роскошными виллами, на вторую половину остров был заповедником с тщательно разработанными туристическими маршрутами. Гениального механика, Джорджа, там ждали с распростёртыми объятиями — как в заповеднике, где он был официально трудоустроен, так и в цивилизованной части острова, где он открыл мастерскую по починке премиальных автомобилей, мотоциклов и прочей колёсной и водной техники. Благо, её на острове было едва ли не больше, чем жителей. За двадцать лет Джордж стал на острове своим человеком, а в его мастерскую приезжали даже с Сент-Винсента. Когда ему исполнилось шестьдесят, он принялся готовить себе преемника, а в шестьдесят пять передал ему все дела и управление мастерской. Сам же совершенно бесплатно чинил мелкую технику соседям на улице — газонокосилки, мотоциклы и мопеды, даже трёхколёсные велосипеды детишкам. Чету Тай знал и любил весь остров. Устраивая выставки картин и фотографий природы, Сан жертвовал немалые суммы на поддержание заповедной части острова, оказывал благотворительность небольшому приюту на главном острове архипелага, а еще на дому обучал детей и взрослых фотографии и немного рисованию. Сам он с академическим рисунком дружен не был, но вот вытащенное откуда-то полузабытое правополушарное рисование его ученикам очень даже нравилось. Жизнь их была тиха и неприхотлива, оба они сторонились алкоголя и любых психотропных средств, не стремились к шумным вечеринкам и с момента приезда никогда не покидали острова. Лишь полгода назад Джордж, улучив момент, когда Сан увёл учеников на плэнер в заповедник, на полдня съездил на Сент-Винсент, чтобы посетить онколога. Мнение того совпало с мнением местного доктора — возраст и стадия рака не оставляли Джорджу шансов на долгую жизнь, даже операция несла в себе больше рисков, нежели пользы. — Ты прекрасно справляешься, — Джордж вздрагивает, вынырнув из воспоминаний, и видит, что неочищенных осталась буквально пара яиц. Сан целует его в морщинистую щёку. — Доделывай и отдохни. С украшениями мы закончили, я должен съездить в город забрать кое-что. Через пару часов приедет Мадлен и начнёт готовить угли. Можете выпить по маргарите, но не больше двух, а то желудок разболится. Джордж кивает, и Сан уходит в гараж. Из города он вернётся часа через три, а в пять уже будут собираться гости. Они позвали самых близких. Новый управляющий мастерской им почти как сын, а его большая семья — неизменный источник радости и веселья на любом празднике. Мадлен — хозяйка прачечной и бюро по подбору персонала, они познакомились, когда выяснилось, что в снятом небольшом домишке ни одной чистой тряпки, простыни и занавески. Мадлен жила по соседству и с радостью помогла двум молодым мужчинам организовать быт. А Джордж всегда готов был починить её пикап и помогал, если ломалась гладильная машина. Форджи, Лединги, Скипаи, все их соседи по улице тоже сегодня придут обязательно. Выпьют по стаканчику за здоровье Джорджа (ах, если бы это помогло от рака!), поздравят, скажут тёплые слова. А часам к восьми все разойдутся. И они с Саном поедут на берег моря, и будут гулять там вдвоём. А завтра он обязательно признается. Полгода это ведь тоже немало, Сан, наверное, успеет смириться. В груди внезапно начинает сильно печь, словно огромный ожог охватил лёгкие мужчины, застонав, Джордж идёт в дом, оставив все миски на террасе. Мадлен приберёт, когда придёт. А ему нужно принять таблетки и прилечь. Сан едет в кондитерскую и забирает праздничный торт и капкейки. Джордж не очень любит сладкое, поэтому торт муссовый из кислых фруктов, зато капкейки как любит Сан — в сладкой глазури с марципановыми украшениями и сахарными звёздочками. Теперь нужно заехать в центр города за пиньятой, она должна быть сделана в виде автомобиля, копии с самого роскошного маслкара на их острове. Джорджу всего раз довелось заглянуть тому под капот, и рассказов об этом хватило на пару лет. Сан улыбается. Сегодня чудесный день, один из нескольких сотен прекрасных дней, прожитых вместе. Пусть среди них бывали и серые, но ни одного чёрного с тех пор, как Джордж заставил его идти к свету. Вернувшись домой, Сан аккуратно относит в дом торт и прячет его в холодильник, а потом идёт вешать пиньяту. Мадлен, которая старше Джорджа на шесть лет а выглядит моложе Сана, уже вовсю хозяйничает на их кухне. Сан бы и сам всё смог, но отказываться от её помощи не стал. Мадлен очень хорошая. — Где Джордж? — спрашивает он её, управившись с пиньятой и принимаясь за салат. — Спит. Кажется, он снова похудел, ты так не думаешь? Может, стоит проверить его здоровье? — Мадлен, не проронив ни слезинки, режет лук. — Он был у врача совсем недавно. А сегодня жаловался, что его продуло на пляже.А мне кажется, что он просто волнуется, — хмыкает Сан. — Тогда ладно, — улыбается Мадлен. *** Джордж просыпается сам за пару минут до того, как в спальню входит прячущий что-то за спиной Сан. — Уже пора? — спрашивает он, продолжая ощущать, как печёт за грудиной, несмотря на принятые перед сном таблетки. — Не торопись, дорогой, это твой день, они нас подождут, — улыбается Сан. С тех пор, как они были молоды, он мало изменился, всё так же красит шевелюру в рыжий, не показывая седину, всё так же улыбается и щурится. И всё такой же неугомонный. Джордж с небольшим трудом садится на край кровати, но не торопится вставать — вместо того, чтобы придать ему сил, сон словно выпил его наполовину. Однако снаружи слышатся голоса, пришли друзья, нельзя отсиживаться, и он собирается с силами. — Это мой тебе подарок, любимый, — Сан протягивает ему ключи от автомобиля. — Сегодня на весь вечер он твой. — Неужели мистер Сакураги расщедрился?! — неожиданный сюрприз наполняет Джорджа силой и радостью. Кроме Сана он так же сильно любит коллекционные авто и мотоциклы, ретро и тюнинг. И подарок действительно шикарный. На этот кабриолет Джордж любовался лишь издали, так как принадлежал он известному коллекционеру старинной техники, миллиардеру Сакураги, одному из богатейших жителей острова. И мистер Сакураги никогда не пользовался услугами механика Джорджа Тая, ведь у его коллекции был целый штат обслуживания. Как Сан умудрился выпросить эту редчайшую и ценную машину, Джордж и представить не может. К тому времени, как первые гости начинают покидать вечеринку, Джордж держится на чистом усилии воли. Жжение за грудиной постепенно превратилось в полыхающее пламя — то взвивается до свода черепа, то едва тлеет, изъедая кости грудной клетки. Принятые таблетки помогают, но слабо. А портить Сану праздник не хочется, слишком много он в него вложил. Когда гости разошлись окончательно, измученный Джордж уже дремлет прямо в кресле. — Эй, красавчик, может покатаешь парнишку, — шепчет ему на ухо Сан, аккуратно будя. В усталую морщинистую ладонь ложатся ключи от кабриолета, почти погасив мучительное пламя. Это Джордж пропустить не может, даже если бы умирал прямо сейчас. Через четверть часа они катят по полупустым улочкам по направлению к морю. Ветер обдувает лицо, заставляя глаза слезиться. Или это восхищение плавным ходом и мощным мотором? Разбираться они будут потом. Доехав до обзорной площадки, они выходят и встают у парапета, обнявшись. Солнце проваливается в воду, разбрызгивая на лёгкие облака остатки минувшего дня. Так красиво, что перехватывает дыхание. — Я люблю те… — сил договорить не хватает, высокий Джордж виснет на хрупком плече своего спутника, хрипло и рвано дыша. Опустив его на асфальт, Сан тут же набирает семейного врача, не обращая внимания на жесты протеста задыхающегося Джорджа. — Док, с Джорджем беда, мы на шоссе у площадки над пляжем, приезжай, — Сан в минуты беды всегда становится собран и очень чёток, Джордж восхищается этим сейчас, но никак не может высказать своё восхищение, огонь в груди мешает говорить. Пока док ехал к ним, Сан созвонился с гаражом Сакураги, договорился, чтобы машину забрал механик. И сел рядом с Джорджем на остывающий асфальт, крепко сжимая его руку. Через пятнадцать минут приезжает док и, наскоро осмотрев пациента, качает головой и вкатывает ему пару уколов из своей укладки. Вместе с Саном они помогают обессилевшему мужчине забраться на заднее сидение, и док довозит их домой. Дома, устроив больного на кровати в гостевой спальне, док просит Сана принести пару стаканов воды — себе и Джорджу. — Джордж, у меня плохие новости. Ты ведь так и не сказал ему? — док торопится, пока не вернулся Сан. — Я… скажу… есть… время… — с трудом проговаривает Джордж. — Нет. Времени нет. Он должен знать… — Должен знать что? — раздаётся от двери. Док морщится. Сан ставит оба стакана на прикроватную тумбочку и смотрит на обоих мужчин. — Чего я не знаю? — Ему нужно поспать, Сан. Вы поговорите, но не сегодня. Я вколол ему успокоительное, оно начинает действовать, минут через двадцать Джордж уснёт. Поговорите завтра. — Пойдём, — голос Сана становится ледяным, он подхватывает дока под локоть и выводит из комнаты. По щеке Джорджа скатывается слеза — он не хотел, чтобы вышло так. Но сон и боль сейчас сильнее его. *** — Почему ты не сказал мне раньше?! — Сан старается не кричать, чтобы не услышал Джордж. — Он запретил. — Но ведь столько времени упущено! У нас есть сбережения, мы можем куда-то поехать и вылечить… — Нет, Сан. Вы не сможете. Без операции лечение ничего не даст, а на момент постановки диагноза опухоль уже проросла в средостение и затронула перикард. Сан падает в кресло и сжимает руки. То, чего он ждал все эти годы, то, чего боялся… — Я поеду, Сан. Уже поздно. Завтра ему будет получше. Если что-то пойдёт не так, зовите меня. — док выходит, оставив Сана в одиночестве и ужасе наедине с прошлым. Тогда, сбежав из Таиланда в Тайвань, оттуда в Бразилию, где сменили документы и имена, а потом перебравшись в Мексику, они думали, что оставляют прошлое позади и вскоре его забудут. Но прошлое стояло за их плечами все эти годы и ждало своего шанса. В Мексике Джордж нашёл себя в ремонте автомобилей и мотоциклов, увлёкся этим по-настоящему, был счастлив, а по ночам иногда просыпался и сидел, глядя в тёмное окно, обхватив себя за плечи. У Сана не было мук совести, но вот угроза возмездия преследовала его повсюду. Терять ему, по сути, было нечего. Кроме Джорджа. И именно его он боялся потерять больше всего. Любовь к Джорджу постепенно меняла его, делала мягче, открытее, помогала избавиться от зудящего чувства несправедливости. Джордж принял его там, где отвергнул весь мир, принял таким, каким он предстал перед ним — грязным, окровавленным, с обнажённым и разбитым сердцем. Джордж ради него разрушил себя. И Сан боялся, что он не выдержит. Они выдержали всё, выжили, изменились до неузнаваемости, состарились вместе. Жизнь была светла и солнечна с четой Тай. Тем страшнее оказался удар. *** Сан не спит до самого утра. На журнальном столике в гостиной три кружки с остатками кофе — он варил себе порцию, на каком-то моменте забывал про кружку, кофе остывал, он шёл варить новый кофе. Уставший телефон присосался к зарядке, Сан много прочёл за ночь. Про рак, метастазы, средостение, перикард. Зло, которое совершил Сан почти сорок лет назад, поедает его единственную любовь. И выхода нет, он верит доку. — Рейн! — внезапно слышит он из спальни и вскакивает, чуть не опрокинув стол. Отсидев ногу, хромая, спешит на голос. — Рейн! — его сейчас едва слышно. Боль за грудиной прошла, но слабость окутывает Джорджа ватным одеялом. Он не узнаёт комнату, в которой проснулся, и ему страшно. — Рейн! — Я здесь! — он валится на край кровати, запыхавшись. — Ты проснулся. Как ты? — Где я? — Джордж привстаёт с подушек, опираясь на локти, но тут же оседает обратно. Сил нет даже на такое простое действие. — Ты дома. Мы дома, просто вчера мы с доком не стали тащить тебя наверх, и поэтому уложили в гостевой спальне. Как ты себя чувствуешь? — Неплохо, — Джордж делает паузу, прислушиваясь к себе, потом вспоминает то, что произошло вчера. — Док же тебе всё рассказал? Прости меня, я собирался это сделать после дня рождения, не хотел портить тебе праздник… — Глупости, — Рейн вытирает слезу и берёт мужа за руку, такую слабую и холодную, что снова пугается. — Я думал, что у нас ещё есть время, — продолжает с сожалением в голосе Джордж. — Конечно, есть, — кивает Рейн, — док сказал, что если ты почувствуешь боль, нужно вызвать его. Может, ты хочешь есть или пить? — Рейн! — старик в постели словно слепнет на секунду и растерянно водит взглядом по потолку. — Я всё для тебя сделаю, только не оставляй меня. — Пхаю! — отзывается Рейн, принимая новые правила. И словно возвращается в их прошлое. Мерзкое, злобное, причинившее их близким огромное горе. Оба они предали самых дорогих для себя людей. Рейн — от обиды и разочарования, Пхаю — ради Рейна. Рейн крепче сжимает холодеющую ладонь. Это и попытка согреть её, и дать понять Пхаю, что он не один здесь и где бы он сейчас ни был. Рейн-Сан никогда и не думал о том, как и когда они умрут, после переезда на остров жизнь казалась ему раем, за которым выжженной землёй лежал ад его прошлого. Шагать туда из-под сени тропических лесов он не рисковал. Но теперь внезапно оказался окружён разрастающимся пепелищем, пытаясь удержать своё счастье. Незаслуженное, полученное вопреки всему. Тем больнее его терять. — Пхаю, ты обещал остаться со мной, — Рейн плачет, прижимая ладонь мужа к губам. — Я с тобой, — глаза Пхаю проясняются внезапно. — Я никуда от тебя не денусь. Док сказал, что у меня есть ещё полгода. Не плачь. — Это вот и есть моё наказание, да? Некоторые вещи непростительны, Пхаю. Все эти годы я был так счастлив с тобой. И все эти годы я боялся. Боялся, что ты оставишь меня, вернёшься в Таиланд, сделаешь всё, как должно быть по закону. Но ты оставался рядом, как обещал. И всё так же любил меня. А я жил этим и дышал. — Я тоже боялся, — выдыхает Пхаю и слабо пожимает пальцы Рейна. — Все эти годы я боялся, что тебе не хватит моей любви, и ты снова начнёшь ненавидеть мир. Боялся, что мой друг… мой бывший друг однажды найдёт нас и заберёт тебя у меня. Боялся того, что считал его вправе сделать это. Единственный день, когда я, как оказалось, не боялся ничего, был вчера. — Пхаю, — благодарно отзывается Рейн, понимая, какой груз нёс его муж на своих плечах все эти годы. Он не только хранил Рейна от всего мира, он охранял мир от Рейна, из своей любви создав идеальную тюрьму для него. Тюрьму, из которой он не сбежит, даже когда Пхаю умрёт. Рейн испытывает огромную благодарность и не знает, как её выразить. — Пить, — просит больной, и он кидается за стаканом воды, спешит обратно, расплёскивая капли на пол. Пхаю пьёт с трудом, пара глотков — и он уже устал. Рейн ставит стакан у изголовья кровати. — Мне плохо видно тебя, — шепчет Пхаю, и Рейн подкладывает под спину больному пару подушек, садится поближе к нему. — Может позвать дока? — Не надо. Зачем? Мне не больно. «Зато мне больно!» — хочется кричать Рейну. Но он сжимает губы и с трудом сглатывает, глядя на усталое любимое лицо. Пхаю прикрыл глаза, морщины на лбу разгладились, щёки и челюсти расслаблены — он словно скинул разом лет двадцать. Рейн жадно рассматривает его, пытаясь запомнить каждую чёрточку. В голове тикает секундомер, отмеривая, кажется, последние часы его незаслуженного счастья. — Знаешь, — не открывая глаз, говорит Пхаю, — это хорошо, что я пойду первым. Тогда тебе будет не так страшно, когда придёт твой час. Я буду защищать тебя от них. Рейн знает, о ком Пхаю говорит. Рейн помнит их лица. Он не сожалеет, потому что не может изменить содеянное, но боится, потому что, как любой таец, верит в загробный мир и неприкаянные души. Верит, что они ждут его за гранью смерти. И не хочет отпускать к ним любимого. — Поцелуй меня, Рейн, — шепчет Пхаю и открывает слезящиеся глаза, полные боли. Рейн наклоняется к нему и касается губами губ. — Прости меня… Целуя, Рейн чувствует, как вздрагивают плечи под его ладонями раз, другой, третий… и замирают навсегда. Вот теперь Рейн сожалеет. Обо всём. И надеется, что Пхаю не придётся слишком долго ждать.