Трое на двуспальной кровати. Второй финал

Что наговорил много и зря, Дудаков понял еще до того, как Этери обозлилась окончательно. С другой стороны, да, хотел ее наказать, даже не за то, что была с Эдом и врала. Жизнь длинная, да и личная. Сережа тоже ангелом не был, пока жил в альтернативной реальности, в которой не существовало любимой женщины. Если подумать, Дуд даже стремился забыть, что где-то там есть Этери, по которой не утихала боль, обострявшаяся до искр из глаз. Олимпиаду, с которой ТШТ и его фигуристки, все ведь были его, даже не смотрел. Жестоко напился после коротких программ и остался стеклянно-трезвым при этом. Включить хотя бы в записи трансляции так и не смог. До сегодняшнего дня. Боялся увидеть у бортика жизнь, которая продолжалась без него. Наверное, даже сейчас, когда снова обнимал Этери, не мог видеть того, что было без него. До полной потери себя злило, что та, другая жизнь, у всех была. И злило, что у него тоже была другая жизнь. Ксюша, если честно, была невиновата, что Дудаков ей изменял. Из нее могла бы выйти нормальная жена. Честно говоря, и не хуже Ольги, даже лучше, потому что моложе хотя бы. Ну, и Катька ведь была. Сам себя презирал за мудачество и всегда находил оправдание: в этой параллельной жизни все равно ничего хорошего не было, зачем и ему быть хорошим? От большого фигурного катания отключился, будто закрыл плотный занавес. На соревнования ездил только по региону. Общался с судьями, знал имена всех детей и домашних питомцев техспецов. Это неплохо сказывалось на оценках, хотя, наверное, их с Ксенией дети и так бы выигрывали, но зачем портить отношения там, где их необременительно поддерживать? На детских стартах было много молоденьких тренерш. Им солидный Дудаков, увешанный регалиями и обличенный славой, казался пришельцем из другой вселенной. Они прикасались к его заслугам, он — к их свежести. В альтернативной реальности можно и характер демонстрировать альтернативный. Хотя, если совсем честно, моногамным мужчиной Дудаков и не был. До свадьбы с Олей позволял, особенно во время круизов. Ну, а что тут такого? Он полгода один. Потому, конечно, успокоился: семья, Егорка маленький. Но сказать, что не грешил хотя бы в мыслях, будет неправда. Грешки водились. А потом появилась Этери. И тут уж верность или нет, а в душе была одна заноза: то больнее колола, то почти забывалась. То хотел забыть. Но возвращался к одной точке всегда: женщина, стоящая плечом к плечу у бортика – это навсегда, а остальное – это та самая потеха, которой час. Как в итоге получилось, что именно ее-то и бросил, когда наконец дотянулся до мечты? Ну, что тут скажешь? Наверное, так распорядилась жизнь, чтобы ценил больше. И он ценил. А вышло, что даже этим делал больно. Целовал тем нежнее, чем сильнее корил себя. Злая Этери могла напугать, могла ответно обозлить, но плачущая... Мог бы избить себя за ее слезы, избил бы. От души, с синяками и кровоподтеками. Утешал легкими поцелуями и касаниями. Почти пугался того, как быстро потянулась и прижалась, ища защиты у него, обидчика. Стало еще страшнее и больнее внутри. Ласкал, едва касаясь, потому что не был уверен, а может ли после произошедшего хоть на чем-то настоять, тем более на том, в чем могли оказаться афтершоки его собственнического и несколько злого заигрывания с женским телом. Вообще-то, после того, как у них начался этот виток близости душ и тел, ему даже понравилось, что она забылась и забилась в оргазме всего лишь от пусть и настойчивой, но все же прелюдии. Можно сказать, это было признанием его важности и доверия ему. Как ни поверни, а выходило, что дурак дураком Серёжа, ещё и обидевший любимую женщину. Хотел положить ладонь на грудь и вдруг подумал, что напомнит о едва забытом, так и замер в недокасании. В ответ Этери потянулась, прижалась к его губам и руке и пробормотала полушёпотом: — Серёжа… Всё-таки есть что-то необъяснимое в том, как зовёт по имени в минуты близости любимая женщина. Перестал бояться и вспоминать свою ошибку, любую ошибку. Прижался к её терпеливой любви и доверию. Разрешил себе не бояться. — Давай я сделаю так, как хочешь ты, — прошептал в кожу, которой касался губами. — Я хочу тебя, — нежное бормотание у самого уха, руки тянущие всё ближе к себе, хотя и так прижаты друг к другу. — Я всегда твой, — стащил халат с женского тела и довольно улыбнулся, видя напряжённые соски. — Хочу всегда быть с тобой… Лёг рядом, подушечками вёл по коже от длинной шеи через правый сосок, поднялся вверх до грудной клетки, провёл невесомо по ней ладонью и дошёл до второго соска. — Я столько напридумывал… Замолчал и заскользил сначала на живот, потом ниже, погладил мягкую плоть под животом. Прислушался к участившемуся женскому дыханию. — Мечтаю однажды тебя застать снова, когда ты будешь ласкать себя, — ответом стал короткий вздох, на мгновение распахнувшиеся глаза и снова закрывшиеся. По женским скулам растеклась краска смущения. — Моя любимая вечерняя фантазия, — признавался полушепотом, пока палец в теплоте женских створок находил и возбуждал чувствительный бугорок, отзывавшийся на ласку. — Я бы присоединился и помог тебе. Пересказывая свои эротические мечтания, он упустил из внимания шустрые пальчики и понял, что, пока он говорил, Этери молча действовала. Пояс огромного халата она успела развязать в то время, пока мужчина увлечённо рассказывал о сладких воспоминаниях и планах на их повторение и улучшение. Длинные пальчики провели по мужскому боку вниз, костяшки погладили внутреннюю сторону бедра, коснулись члена, ладонь огладила второе бедро, и Этери внезапно вполне отчётливо проговорила: — Я бы тебя наказала за всех твоих женщин, как ты меня… но я слишком тебя хочу. Дальше он не ожидал. Впрочем, когда Этери была предсказуема? От сильного толчка рукой перекатился на спину и оказался прижат своим вожделением, охвачен бесконечными ногами за бедра. — Я хочу тебя, — Этери была сверху, в грудном шёпоте слышалась не жалоба, а настойчивость с отзвуками угрозы. — Ты мне должен! Напор этой женщины всегда немного пугал, безусловно будоражил и обещал огромное удовольствие. Вдруг захотел пойти навстречу её настойчивости своей покорностью. Едва заметно улыбнулся и предложил: — Готов в качестве наказания стать твоим рабом, — потянул выше за бедра женское тело, предлагая сдвинуться, сам сполз больше вниз. Снова невольно усмехнулся, ощущая её непонимание, длившееся до момента, пока не просунул обе руки между раздвинутыми женскими ногами и потянул за поясницу ещё выше, сближая свои губы с раскрытым лоном. — Ты такая вкусная, — впился губами в раскрытую плоть. Тело, которое ласкал, вздрогнуло в ответ и почти сразу задвигалось. Дразнил языком скользкую возбужденную вершинку средоточия вожделения своей любовницы. Одной рукой обхватил женское бедро, боясь, что в порыве страсти она ускользнёт от ласки его рта, разогнавшись в слишком большую амплитуду. Второй рукой в ритм с языком разгонял собственное тело, и без того жаждущее оказаться в теплоте ласкового объятия гостеприимного влагалища. В другой игре уже бы дал себе возможность получить полноценную радость обладания, но сейчас лишь сумасшедше работал языком и поддерживал инстинкты рукой. — Стой, — сладкая плоть отдалилась, преодолевая сопротивление его держащей руки. — Хочу целиком. Высвободилась из его хватки, будто отдалилась, хоть лишь на миг задержала своё движение, глядя, как ходит кулак любовника по члену. Обхватила запястье в момент, когда головка беззащитно открылась, быстро склонилась и кончиком языка оббежала вокруг от вершинки до держащихся за член пальцев мужской руки. Отвела ладонь Сергея, оседлав снова на бедрах. Влажным и горячим касалась торчащего и готового к завоеванию члена, губами сцеловывала с лица своей добровольной жертвы собственный вкус. Одновременно дала проникнуть в себя и завоевала его рот собственным языком. Низкий опасный женский смех, сладкий беззащитный мужской стон. Дудаков обеими руками держал поясницу своей наездницы и подавался вверх, максимально глубоко, не желая окончания и молясь о нем. В теле закрутило ураганом, побежало искрами нервных сокращений мышц. Толчками оставался в невозможно желанном теле, которое продолжало двигаться на его достигшем своего финала теле. Расфокусированным взглядом видел только савшиеся соски на подскакивающей женской груди. Отпустил наконец прочно удерживаемую до этого любовницу и обхватил пальцами сразу две темные, шершавые ягодки на белых, вздрагивающих от движения полушариях. Грудь ее все-таки, в любом состоянии – соблазн. Удовлетворенный и желающий, он мог гладить, тереть, щипать, целовать эти два заманчивых холмика теплой плоти. И опять ему указали путь, отняв одну руку от груди и направив вниз, туда, где еще не случилось разрядки. Эти движения по скользкому и жаждущему тоже были приятны. Синхронные ласке груди, они почти сразу привели Этери к пику и, укладываясь на его грудь, через тяжелое дыхание и еще не сошедшую дрожь проговорила, будто в забытьи: – Какой, нахрен, Эдик, Сереж?.. Когда с тобой так! – лежала сверху, успокаивала дыхание и не думала, что этим признанием смутила и устыдила больше, чем любыми возмущениями и увещеваниями. – У меня подарок для тебя есть. Важный, – Сергей неспешно поглаживал по спине отдыхающую любимую. – Давай попозже, – поерзала на нем женщина, укладываясь удобнее. – Мне сейчас так хорошо, что я никуда не сдвинусь. Даже на сантиметр. Медленно гладил узкую спину до поясницы, долго молчал и наконец решился, будто до этого еще определялся, а теперь понял окончательно, как правильно. – Я тебя предупреждаю, что никогда никуда больше от тебя не уйду, – Этери то ли удивилась, то ли не одобрила. Стекла с него и, вроде, даже отстранилась. – Я понял, даже если ты меня прогонишь. Даже если все пойдет наперекосяк. Даже если я наделаю кучу ошибок, я больше никуда не уйду. Останусь и буду ждать. – Чего? – кажется, это был вопрос и не более. – Не знаю. Что ты передумаешь, что обстоятельства изменятся, что любовь опять победит, – обнял, дал уложить кудрявую голову на свое плечо. – Хорошо, что ты никогда не узнаешь, как хреново без тебя. – Ты тоже не узнаешь, как без тебя. Никуда я не денусь, Дудаков. Только не мудачь основательно, – хмыкнул и прижался губами к кудрявой макушке. – Моя будущая жена такая оптимистка, – вывернуться из объятия не дал. – Надеюсь, что прощать она меня будет, как сегодня. Теперь уже сам отодвинулся, поднимаясь с постели. — Подожди, — остановил забеспокоившуюся Этери. — Я на секунду. Ушел в прихожую, где так и лежал принесенный им пакет. Вынул бутылку вина, бархатную коробочку, возвращаясь к любимой, завернул на кухню за бокалами и воспользовался штопором. По возвращении застал Этери то ли спящей, то ли дремлющей. Попробовал поставить свою ношу беззвучно. Не получилось, и женщина тут же открыла глаза, вздрогнув. — Спокойно, — улыбнулся Дудаков, — это обезболивающее. Налил вино и протянул бокал: — Когда-то мы должны это сделать. — Что? — Но, завидев в руке коробочку из ювелирного, кажется, поняла без слов и весьма заметно поморщилась. — Пей вино и смиряйся. Это просто официальная часть, — Сергей присел на край кровати. — Может, хоть одеться для нее? — Этери сделала сразу большой глоток. — Могу накинуть халат, чтобы тебя не смущать, а ты сейчас в самом лучшем виде, — отверг подготовительные мероприятия Дудаков. — Тогда чем быстрее, тем лучше, — повела кистью Тутберидзе. Поймал отмахивающуюся руку, на удачу правую, удержал, одновременно подцепляя крышку коробочки с кольцом с крупным синим камнем: — Я хочу законно называть тебя своей женой и чтобы все об этом знали. — Хоть всех-то, давай, не будем оповещать, — теперь уже в ней поморщилась та часть, что терпеть не могла публичного освещения личной жизни. — Давай, но пусть они знают, — засмеялся и надел кольцо на длинный пальчик. — Ну что же, — Этери задумчиво покрутила рукой с украшением. — Поиграем еще и в эту игру? — Обязательно. Всю жизнь будем играть, — ну зачем на нее обижаться, когда можно просто любить? Всех, конечно, оповещать не обязательно, но тот же Аксенов пусть знает. Было там или Эд заврался – не имеет значения. Пусть знает, что ничего не будет уже, и не мечтает о падении в его грабли обессиленной жертвы. Дуд свою жертву сам поддержит на руках, если потребуется.