Трое на двуспальной кровати. Второй финал

От шеи Дудакова, в которую зарылась лицом, пахло теплом и её гелем для душа. Девчачьим. — Наверное, надо тебе купить шампунь и мыло привычное, — заколебалась. — Чтобы вопросов дома не было. — Каких? — Сережа гладил по спине одной рукой и прижимал другой, поэтому и вопрос получился громким, в самое ухо. — Про чужие запахи, — у женатых любовников свои правила, которые со временем даже перестают ранить. Мужчина не хочет лишних вопросов от законной половины, поэтому дом любовницы обрастает тем же дезодорантом: шампунем, пеной для бритья, которые стоят на полке в ванной у него дома. У его жены дома. И к этому привыкаешь. Начинаешь сама следить и покупать такое же, чтобы не создавать проблем. Ты тогда и хорошая, когда беспроблемная. Как только Этери забеременела, она стала проблемной. На том, пожалуй, и перестала быть всерьез интересна мужчине, которого, как тогда казалось, любила всю жизнь. И готова была любить так же. Вся жизнь – это очень долго. Уже и из памяти почти истёрся тот, кто казался вечными шрамами в фас и профиль на душе вырезан. Шрамы остались. А тот, из-за кого появились, потерялся в тумане большой жизни. Однажды, конечно, может, и быть для Дудакова беспроблемной, передумается, перехочется, но пока казалось, что так лучше. Он появляется, обнимает, бывает рядом. Зачем всё портить своими желаниями? Да и нет у неё желаний пока больше никаких. Даже, наверное, чтобы чаще приезжал. Всё равно же не сможет, потому и хотеть не будет. — Какие запахи? — Сергей, кажется, не мог влиться в ее переживания. — Ты дома, с Ксюшей… — остановилась, замолчала, ища слова. — Не надо лишних поводов для… Она поймет, где ты был. — Этери, она и так все понимает, — Дудаков чуть ослабил хватку и даже немного отодвинул от себя женщину. — Я ничего не скрываю от Ксении. Она отлично знает, что происходит, где я сейчас. И с кем. Я все решил. Мы поговорили еще в отпуске. Она поняла. Или не поняла, не знаю. Но у меня нет тайн, тем более про нас. Этери, я в любом случае принял решение. — Хорошо. Может быть, — слова были правильными, даже лестными, но между тем жил Сережа дома, с Ксенией, с дочерью, а значит, никаких точек расставлено не было, оставались лишь слова. Ценность их, хоть и была высокой, а все же правдой могла и не оказаться. Здесь он говорил одно, а там… Думать об этом не хотелось. — Этери, ты мне не веришь, — голос звучал в самое ухо гулким бормотанием. — Мне, кажется, я не заслуживаю этого, но ладно. Я без тебя едва не задохнулся в этой жизни. Так жить я больше не смогу и не захочу. И даже если что-то пойдет не так, как мне хочется, или не так, как правильно, я знаю только одно: назад уже не смогу вернуться. Понимаешь? Все равно, что думает Ксюша, все равно, чего она ждет… Тебе, может, и не понять меня, но это словно вырваться из душной комнаты на свежий воздух. Кто при этом стремится назад? Ты бы стремилась? — Я не знаю, — устала от сложной беседы, хотела молчания. — Поцелуй меня. — Значит, больше не сердишься, — в мужском голосе послышалось удовольствие или удовлетворение. Чуть царапнулась о непонятную ей благость. Показалось, что он считает себя выигравшим в их ссоре. Может, и пусть бы так? Вроде и не жалко. Тем более когда приподнял пальцами её лицо за подбородок и прикоснулся губами к губам. Очень нежно, ласково. Поцелуй был бережным, будто подросток касался губами губ своей юной возлюбленной. В памяти всколыхнулось, как похоже, но при этом совсем иначе, первый раз целовал её Эд. История, которую, очевидно, никогда не расскажет Дуду, потому что и себе-то не могла объяснить, зачем в неё ввязалась. Единственное оправдание, которое нашла: всё это было болезнью. Какой смысл искать разумные причины сделанного в совершенно неразумном состоянии? После приступа и отъезда в больницу, в скорой от места, где всё же смог затормозить таксист, к светлым стенам и тишине, до пустоты в душе. Пришла в себя пустая. Душа молчала, разум тоже. Сознание было светлым, но словно и оно вычистилось. Женщина, худая, как сама Тутберидзе, только, наверное, лет на 15 моложе и пониже ростом, спросила: — Как вы себя чувствуете? — Спокойно, как покойник, — пошутила совершенно ясным голосом с больничной койки. — Это капельница, — кивнула медсестра. — А где я? — уточнила пациентка. — В больнице, — разумно, но ничего не прояснив, ответила ей подкручивающая поток лекарства женщина. — Я попала в аварию? — что села в такси, помнила. — Нет, — коротко ответила медсестра. — Вам лучше врача дождаться. Он всё объяснит. Врач объяснил. И про срыв, и про общее состояние, и про необходимость лечения. Она тогда много рассказала. Даже упомянула, что недавно рассталась с любимым человеком. Бегло, без подробностей. Больше говорила про сложности на работе. Видимо, большего и не надо было. Специалисту хватило, чтобы поставить диагноз, прописать курс и порекомендовать одной не оставаться какое-то время. — У вас есть кто-то, кто может помочь? — Есть, — немного соврала, но только немного. Выбирать сильно было не из кого и не из чего. Поэтому и позвонила Эдуарду. Даже по голосу поняла, что тот в лице изменился, узнав, куда надо прибыть. Но приехать, тем не менее, приехал, так что вопросов к нему не было и быть не могло. Сам Эдуард тоже ничего не спрашивал. В том случае — на редкость правильная стратегия. И был рядом. В какой момент стал фактически жить у Этери, не поняла, но и не возражала — антидепрессанты приживались плохо. Расшатанная психика сопротивлялась и выдавала страшные фантазии. Эд поддерживал, не давал слететь с катушек. И уже поэтому был молодец. Когда полегчало, хотела отблагодарить. В общем. Тут, кажется, все просто и понятно. Первый раз было. Да нет, не плохо. Никак. Ей было никак. Словно выполнила работу. Запомнились чужие аккуратные губы Эдика. Ничего не отзывалось на его поцелуи. Но и особенного сопротивления не было. В интернете прочитала, что на лекарствах так бывает. А раз бывает, то и ладно. До появления Дуда на злополучном сочинском чемпионате России она ведь действительно думала, что просто вышла из периода страстей и любовных порывов, когда каждая клетка кожи ждет и просит о ласке. Собственно, поэтому и считала, что ничего ей не надо, и не пыталась как-то устроить свою жизнь. Секс, который не радует, очень быстро начинает раздражать. Хочется почитать, телевизор посмотреть, выспаться. Зачем еще и бессмысленные телодвижения? После первой попытки долго решала, когда второй раз стоит позвать. Тело было безразлично. Стоило его послушать и не заниматься глупостями. Эд тоже, кажется, ждал других страстей, так что после их случившегося секса был не то разочарован, не то озадачен. И не пытался повторить спешно постельную прогулку в райский сад. Особенно с учетом того, что рай оказался весьма бледным. Второй раз произошел уже в сезоне. Вместе приехали на чемпионат России. Неплохо порадовались за новые призовые места новых чемпионок. Логично было продолжить в постели. Вот после этого Эдик и не сдержался: — Ты такая спокойная, — гладил одним пальцем по голому женскому плечу, — всегда думал, что с тобой… иначе. Может, и не обвинял, всего лишь удивлялся, так что в ответ лишь пожала плечами: понимай, как хочешь — то ли ей непонятны претензии мужчины, то ли и сама удивлена, что всё идёт так, как идёт. Нет, противно не было. Было никак: ни хорошо, ни плохо, неинтересно. Общения с Эдиком не избегала, всегда находилось что-то более значимое, чем их близость. Наверное, и мужчина понимал это. Всё-таки нет ничего нормального в том, что даже в самом начале у вас постель — редчайшее событие, да и то без интереса, как минимум с одной стороны. Он тоже охладел постепенно. Однако остался преданным и надёжным товарищем и коллегой. Под нежными губами Дудакова подумала снова, до чего несправедлив Серёжа, обвиняя её в том, что отдавалась Эдику. Ей, может, и хотелось бы отдаться, да отдавать было нечего. Эдику отдать было нечего, зато для этого ласково расцеловывающего её лицо мужчины запасов не переводилось. Когда Сергей едва коснулся уголка губ, она чуть развернула лицо и встретила новый бережный поцелуй. Слушала и вспоминала в мужских прикосновениях свою юность. Было сладко, сердце вздрагивало, как тогда. И даже в груди, в самом центре солнечного сплетения, бегали те же юные мурашки — не страсти, а ожидания неизведанного ранее. Хотелось задержать этот призрак юного предощущения того, что тебе откроется новая грань жизни. Первый, наивный опыт познания нового не повторяется никогда. Второй, третий, четвёртый раз могут быть сколько угодно прекрасными, но они уже не то, что первый. Но почему-то всегда есть надежда — совсем крошечная и всё сильнее уменьшающаяся с годами, но неубиваемая: ты ждёшь того самого ощущения первого раза. Вот она уже четырежды была на олимпиадах. Каждый раз — по степени экшна с новыми причудами, а того горько-сладкого, а точнее сладко-горького чувства, какое прожила с Юлей, не было. Их общее счастье было секундным, даже мгновенным, дальше началась история охлаждения, в которой обе пытались зацепиться за общность того самого счастливого мгновения и боль долгой дороги к нему. Что странно, наверное, их развело не знание об общей боли, а мгновенность общего счастья. Оно больше не повторялось и повториться не могло. Мужчина целовал в сомкнутые веки, а Этери думала, что, вероятно, и почти мгновенность счастья с Дудом тоже никогда не повторится. Уже никогда не будет его появления на пороге её квартиры в распахнутой куртке, ещё нелюбимого, но преданного и надеющегося. Никогда больше не сложится тот паззл из настойчивых поцелуев и настойчивого уклонения от быстрого секса, которого она думала, что хочет, а он — что нет. И выиграл свои ощущения. И отдал ей её. В тот первый раз Этери оценила настойчивость Дудакова в воплощении своих планов. И ей понравилось. И сам план. И то, как упрямо его претворял в жизнь нечужой, но и не присвоенный в душе мужчина. Сегодня тоже не будет сопротивляться его юной нежности. Пусть идёт по задуманному им. И пусть будет хорошо. Пьяную оргию на троих в полной мере Тутберидзе, надо сказать, не вспомнила даже по прошествии многих лет. Терзаться тем, что глупость случилась, давно перестала — и смысла нет, и пользы никакой. Было и было. По ощущениям и обрывочным картинкам было странновато, но обижаться или сердиться не на что. Сама приняла решение, хоть и дурацкое. Такие тоже нужны в жизни. А вот первый раз вдвоём запомнился каждым прикосновением, каждым вздохом, каждым движением. Ей тогда понравилось и то, что Сергей делал, и то, как восхищался всем происходящим между ними. И в его обожании была часть её возбуждения. Впрочем, в те времена она легко умела радоваться плотской любви. Тело молодое и жадное до всех удовольствий. Душа не сильно побитая и настороженная. Что уж греха таить, влюбиться в Дуда она не планировала, а так незаживающе любить не собиралась — не то что его, а вообще никого в своей жизни, кроме, может, Дианы. Почувствовала едва прикосновение кончиков пальцев к коже в вырезе ворота халата. Щекочущие, невесомые, будто боящиеся стать настойчивее. Сама развязала пояс и допустила до тела. Лёгкие подушечки заскользили ниже и замерли — то ли касаясь ареолы груди и соска, то ли лишь создавая своей близостью тепло и напряжение. Коротко выдохнула, подавшись к призрачной ладони телом. Замерла, впитывая поглаживания большим пальцем соска и поцелуи скулы. — Серёжа, — прошептала, будто окутывая свои чувства его именем. — Я тебя люблю, — на миг оторвался от её лица мужчина. — Я тебя тоже, — сдалась своим признанием снова. Капитуляций точно будет ещё много. Никуда им от этого не деться.