Белый шум
3 января 2026 г., 16:49
Примечания:
Приятного чтения!
—Любовь? Это сложно. Это чувство, созданные никем иным, как самими людьми, но понять до конца это слово невозможно. Что из себя представляет любовь? Для каждого это значит что-то разное, отличное от других теорий и масштабом, и степенью. Но каждое из представлений, что довелось услышать этой девушке, чуждо ей. Так что значит любовь конкретно для Лазурит?
***
Время в квартире Жемчуг утратило привычные свойства. Оно не тянется и не летит, не делится на отрезки между событиями. Оно просто есть, как всякая другая однородная и слегка вязкая субстанция. И в ней Ляпис двигается медленно, точно в аквариуме с чистой, но густеющей водой. Одна мысль, родившись где-то в глубине черепа, может без колебаний плыть до сознания долгие часы, как подводная лодка, всплывая на поверхность уже безэмоциональным, отстранённым фактом: сейчас утро, или я хочу пить, или пальцы болят от гамм. Утро начинается каждый раз не со звонка будильника, а с момента, когда её веки передают то, что мозг мог хоть как-то трактовать, и тогда девушка обнаруживает себя лежащей на белой простыне в чужой, идеально прямоугольной комнате. Свет из окна, словно из небытия, падает ровным холодным прямоугольником на раскуроченный паркет, разрезая тень от кровати на две геометрически безупречные части. Только вот паркет здесь всегда был идеальным, лакированным, и Лазурь быстро отбрасывает этот надоедливый мираж, появляющийся перед глазами через раз. Да и это самое небытие сулит ей вовсе не боль, а безразличную точность нового дня. Подъём, душ, одевание — всё это происходит в состоянии лёгкого сомнамбулизма. Мозг наблюдает за телом со стороны, отдавая команды минимальными импульсами: встать, повернуть кран, надеть это. Эмоции остаются же в это время где-то в глубоком спящем режиме, как старая операционная система, которую не стали удалять, но больше не запускали. Завтрак — овсянка, яблоко, чай, в один момент ставшие символом резкого начала чего-то нового, — теперь же стал всего-навсего набором питательных веществ с определённой текстурой и температурой. А вот едой это было назвать труднее. Конечно, это всё ещё было привычно, давать такое имя этому, но её язык лишь регистрирует на «пресное», «сладковатое» и «горькое», а не складывает эти данные во вкус. Ровно в восемь часов Лазули занимает позицию за письменным столом у окна. Две стопки: слева — её старая, потрёпанная тетрадь с набросками, страницы которой от времени приняли не лучший вид. Справа — нотные тетради дней минувших, в которых она некогда описывала суть упражнений и этюдов. Возглавляет этот парад отголосков прошлого новый планшет, гладкий экран которого отражал искажённое, бледное лицо Ляпис Лазурит. На экране — фотографии городов. Уэст-Сити. Эмпайр-Сити. Оушен-Таун. Архитектурные ансамбли, снятые с выгодных ракурсов при идеальном свете, воспринимаются ей скорее не как места возможного будущего, а лишь наборами форм, которые пиксели этого устройства пытаются запатентовать ей. Купола-полусферы, пересечённые арками. Прямоугольники окон. Сплошная геометрия, лишённая смысла и истории, но этот флёр флегматичноти у самой Лазури нередко вызывал улыбку. Она продолжает листать. Палец скользит по стеклу, вызывая к жизни новые картинки. Фасады, аудитории, скверы. Иногда среди геометрических фигур проскальзывает человеческая форма — студент, снятый со спины, или группа, сливающаяся в одно цветовое пятно. Лазурит задерживается на этих кадрах обычно чуть дольше, пытаясь представить звучание этого места. Гул голосов в коридоре, скрип стульев, шёпот за спиной. Но из памяти извлекались порой лишь всё ещё свежие обрывки: низкий смех Джаспер, оглушительная тишина её дома, далекий плач сирены из того парка, где она звонила Перидот. — Гляди-ка, Пери, я словно плаваю в этих событиях, но не ныряю ведь. Лишь ищу в этих мятых простынях тебя на ощупь, — с ноткой иронии, чтобы самой не погрузиться в эти воспоминания ещё глубже, обращалась к кому-то Лазули. Точно ли к Перидот? А не к себе ли? Может, она и вовсе верит, что её мысли слышит Яшма и потому её тиран не будет сомневаться, что девушке куда лучше живётся без её попечительства, вопреки тому, как сама рыжая убеждала их обеих? Жемчуг появилась бесшумно. А может так показалось из-за нараставшего гула мыслей. Ляпис замечает её как изменение в освещении — тень, падающую на страницу, или как движение в периферийном зрении, резкое и чёткое, как взмах дирижёрской палочки. — Ты должна понимать, Лазурь. Цель не в том, чтобы забыться в поисках и побеге, — говорит её голос, всегда такой ровный, лишённый вибраций сочувствия или осуждения, как камертон, по которому настраивают рояль. Точь-в-точь такой же холодный, точный и необходимый, — цель — построить новую жизнь поверх обломков старой. Перезаписать поверх испорченного носителя. Старая запись никуда не денется, но она станет простым фоновым шумом, а на переднем плане будет новая музыка. Если тебе поможет аналогия, — немного теплее добавляет Жемчуг, касаясь своей рукой невзначай руки Лазурит. Успокаивает, а, значит, девушка сейчас не одна в этом противостоянии. Противостоят они жизни Лазули, как со стороны прошлого, которое давно пора бы забыть, да не выходит, так и со стороны безбожно грядущего будущего, которое никак не отвратить, как бы ни было смешно. Музыка. Это слово вызвало вдруг не звуковую ассоциацию с классическим произведением, а физический отклик. Лёгкую дрожь в кончиках пальцев, почти незаметное сжатие диафрагмы. Музыка заперта, словно за стеклом. За толстым слоем того самого белого шума, в который превратились все чувства Ляпис в один момент. Она знает, что она там. Как знаешь, что за облаками, сквозь которые прорезают ножом отверстия лучи света, есть солнце. Занятия стали своеобразным ритуалом очищения через механику. Жемчуг привезла в один день цифровое пианино, точно в её стиле: чёрное, матовое, лишённое каких-либо украшений. Совершенный параллелепипед на хромированных ножках. Стоило Ляпис впервые поднять крышку, её глазам открылся ландшафт из привычно и приятно чередующихся белых и чёрных прямоугольников. Клавиши. Она прикоснулась к одной. Звук родился не в дереве и струнах, а в микросхемах, где-то глубоко внутри корпуса. Чистый, плоский, лишённым обертонов и «грязи» — той самой живой, тёплой неидеальности, которая рождает характер. Этот звук был стерильным. Как скальпель у горла. — Сыграй, — говорит Жемчуг. Прозвучало холодно, но вовсе не похоже на привычные девушке приказы. Скорее просьба, предложение, наставление в начале нового, хорошо забытого старого пути. Лазурь кладёт руки на клавиши. Пальцы принимают позицию сами, по мышечной памяти. Она пытается вызвать из недр белого шума мелодию. Ту, что была связана с запахом кофе, зелёными прядями волос и смехом, который тогда казался вечным. Пальцы попытались её воспроизвести. Вышла резкая последовательность нот. Правильных. Техничных. Бездушных. Звук крепчает и вот уже течёт, как вода из-под крана. А на третьем такте что-то дрогнуло. Пальцы левой руки, играющие аккомпанемент, вдруг сжимаются, съезжают, выдав вместо гармонии диссонансный кластер — грязный, резкий сгусток звука, который физически бьёт по барабанным перепонкам. Руки одёргиваются от клавиш, как от раскалённого металла. Жемчуг не пошевелилась с момента своих прошлых слов. Её взгляд направлен не на Лазули, а на её руки, лежащие теперь на коленях, сжатые в кулаки. — Хорошо, — произносит наконец педагог, и в её голосе Ляпис улавливает тень удовлетворения, как у хирурга, нашедшего точное место скрытого, внутреннего кровотечения в первую попытку сканирования повреждённого участка, — Завтра начнём терапию. С гамм, арпеджио, упражнения Ханона. Мы снова будет учить твои пальцы не бояться. Терапия. Лазули безучастно кивает. Так и будем это называть. Не «занятия музыкой», а терапия. Лечение сломанного механизма. Будто прошлая жизнь канула в Лету основательно, не только частью, поражённой Джаспер и её присутствием, но и бо́льшая часть осознанной жизни, в которую девушка училась музыке, тоже должна исчезнуть, чтобы построить что-то новое. Вот только на обломках старых умений она будет на ощупь находить знакомые элементы и пытаться склеить их воедино, но уж точно не учиться чему-то ранее неизведанному.***
Примечательны стали те моменты, когда Жемчуг уезжает по своим делам. Она никогда не посвящает в них Ляпис первая, ну, а та же, получив в первые четыре дня абсолютно идентичные ответы, не несущие ей никакой ценности, тоже быстро потеряла интерес. Вот и в этот раз за стеклом вновь в полной тишине разворачивается картина угасания дня. Небо меняет цвет с бледно-голубого на сизый, затем на тёмно-свинцовый, и в этой градации оттенков есть свой, неуловимый и бессмысленный ритм. Окна в домах напротив зажигаются постепенно обеспокоенными жёлтыми квадратами страха грядущей темноты ночи. Иногда в этих квадратах мелькают движущиеся тени — люди. Они готовят ужин, смотрят телевизор, разговаривают, практически по-актёрски скрывая свой ужас перед угасающим дневным светом. Лазурит наблюдает за ними, как за аквариумными рыбками, чья жизнь протекает в параллельном измерении, куда более далёком, чем расстояние от её окна до окна другого человека. Вдруг одна из фигур очень знакомо всплеснула руками, рассказывая что-то, что наверняка очень удивило её. Но неважно, что именно вызвало эту реакцию секунду назад, ведь для Ляпис эта секунда именно сейчас протянулась словно битый час, проведенный в попытках впитать каждое движение, сопоставить, сделать вывод. «Мне интересно, ты думаешь, мне нравится вздрагивать, если кто-то вдруг поправит волосы, как ты? Когда пройдёт в похожей одежде или как сейчас, просто будет жить, а я, на своё горе став свидетелем этого, стану думать, возможна ли наша встреча прямо сейчас? Предстанешь ли ты передо мной в лице незнакомого человека, как богиня, меняющая свой лик по первому порыву души? Нет, такое мне определённо не нравится. Это даже болью не назовёшь, это секундный сбой, но что за сбой? Короткое замыкание? Коротким его уж точно я не назову. Я однажды в магазине видела, как кассирша откинула со лба прядь точно так, как это делала ты, будто с моим уходом ты всему городу дала курс, как наверняка сбить меня с толку. И это ведь работает. Мир на секунду сплющился в точку, а потом с грохотом вернулся на место, оставив после себя лишь тихий звон в ушах и учащённый пульс. Это не было тоской. Это была паника идентификации. Система угрозы, настроенная на один-единственный образ, давала ложное срабатывание. Цепочка гипотез, каждая из которых — просто минное поле, независимо от того, что значит эта пустота слов. Весь мир стал набором триггеров, замаскированных под обыденность. Я почти научилась обходить их, выстраивая маршруты по безопасным зонам: от квартиры до магазина и обратно. Никаких книжных, никаких «постоять возле знакомых уличных музыканиов», никаких чужих квартир, лишь бы…» Ляпис не помнит, в какой момент её вдруг поразила мысль срочно направить свой гнев на лист дневника, как она переключилась вдруг со сжимания ткани своей одежды на эту книжечку, однако до щелчка входной двери, вызвавшего привычный ступор, девушка сжимала остренький карандаш. Лазурь внезапно хочет всё-таки понять, когда это произошло, с каких слов началась запись, и её пальцы уже поддевают прошлую страницу, стремясь её перевернуть, но Жемчуг тут же появляется в комнате, вызывая ещё более резкий порыв скрыть улики. Блокнотик закрывается с глухим звуком, но мисс даже не обращает на это внимание. Жемчуг вернулась раньше обычного, и, похоже, этому есть какая-то причина. В руках у неё не планшет, а несколько распечатанных листов. — Есть вариант, — говорит она, не снимая пальто. Слово «переезд» или «учеба» не звучит ни в этот, ни в следущий момент. Видимо, Жемчуг не удостоит себя чести говорить конкретнее, пока Лазурит не ознакомится с этими бумажками, будто больше для юной девушки счастья нет. И всё-таки, вопреки этой минутной паузе, стоит Лазули подойти и взять бумаги, как педагог продолжает, — Фонд. «Второй шанс». Они предоставляют ресурсы для… перенаправления. Лазурь лишь смотрит только на общий вид бумаг, явно не настроенная детально вникать в суть написанного сейчас. На первом листе логотип: стилизованная птица, вырывающаяся из разбитого круга. Чистая, лаконичная графика. Ничего лишнего. Символизм, птица — символ свободы — вырывается из постоянности, цикличности, такой трагизм. — Кто стоит за фондом? — спрашивает Лазурит. Её голос звучит даже ровно, без дрожи. Ляпис спрашивает хоть что-то, хотя буквально парой строк ниже видит ответ на свой вопрос. — Я провела due diligence, — ответила Жемчуг, используя сухой финансовый термин, будто видит в девушке перед собой ту, кто точно должен знать его значение, — В общем, на бумаге всё легально. Попечительский совет, устав, открытая отчётность. Её следов нет. — Удачи не бывает, — констатирует Лазурит. — Бывает управляемая вероятность, — парирует Жемчуг, — Наш квест — отличить одно от другого. И если это шанс, даже пахнущий ловушкой, его следует рассматривать. Отказываться из страха — значит давать прошлому право вето на твоё будущее. Ляпис молчит. Она смотрит на самодовольную птицу на бумаге. Её мозг, работающий сейчас в режиме анализа, предлагает три варианта, но, осознав, что каждый завязан на вмешательстве Яшмы, и это действительно смахивает на одержимость, да похлеще той, которой отличилась сама рыжая, девушка решает продолжить свой распрос. — Что требуется? — Предоставить портфолио, пройти собеседование. Очно, в другом городе. — Они хотят меня видеть? — Они хотят видеть продукт. Твой талант. Не принимай это на личный счёт. Это бизнес. Ляпис кивнула. Бизнес. Так проще. Она — актив. Её нужно оценить и принять решение об инвестициях, как это бывает у взрослых и образованных людей. Девушка бы с большим удовольствием отказалась от этих страшных сложностей, но нужно ведь и ценить помощь мисс Жемчуг, и понимать, что она вовсе не обязана сейчас держать Лазурь у себя и помогать ей хоть чем. Эту помощь нужно принять и позже отплатить, а если сейчас не действовать — платить будет нечем. — Когда? — Как только будешь готова сыграть не по нотам, а изнутри. Пусть даже это будет одна мелодия, но настоящая. Нужна настоящая. То есть искренность? То, что оставило от себя не только воспоминание с того самого вечера в парке, но настолько мизерную часть, что ей даже корни пустить проблематично, чтобы снова разрастись? Ляпис смотрела на свои руки, а видела машину в режиме выживания. Нужно загрузить в неё правильную программу. Не старую, повреждённую, а новую, или хотя бы часть этой самой новой. А иначе? Режим самоуничтожения? Возможно, но всё-таки не в самом прямом смысле. Думать об этом сейчас нет резона и времени. Лазурь последний раз поднимает листок документа перед собой, бегло прочитывая написанное ради приличия, ведь мисс уже ознакомилась и, если не нашла подводных камней она, то разве может найти Ляпис? Не может. Девушка кладёт бумажку к другим трём и проходит пару шагов, оказываясь рядом со своим новым инструментом. Сейчас начнётся долгая и страшная практика. И хорошо, однако, что к инструменту в комплекте шли совме стимые с ним проводные наушники, потому есть даже шанс не доставить Жемчуг неудобств.***
Слух о новой соседке для Перидот в это время ползёт по кампусу не как новость, а как специфический запах — едва уловимый, но меняющий атмосферу в каждой комнате, в какую только пробирается, просачивается через трещины штукатурки и завитки траекторий обучающихся. Первая его улавливает Аметист. Это происходит в узком, задымлённом коридоре возле бойлерной, где курили испокон веков самые отчаянные. Девушка с факультета журналистики, вечный сплетник с горящими глазами, прижимает вдруг Аметист к стене шкафа с пожарным рукавом. Кажется, её имя Аквамарин. Девушка не удалась ростом, но, относительно Аметист, даже не выглядит такой уж низкой: лишь на пару сантиметров ниже своей собеседницы. — Твою ПиДот новенькой грузят, — выдыхает она, выпуская клуб дыма. — С арт-фака. С лютой какой-то историей ещё. Говорят, её опекун — какая-то железная леди в костюме, всё через юристов, — девушка сделала выразительный жест в воздухе свободной рукой, — Предупреждаю как подруга. Аметист флегматично стряхивает пепел с рукава своего свитера. — Спасибо за предупреждение, — говорит она ледяным голосом, в котором не дрогнет ни одной струны. Внутри же всё мгновенно пересобирается в оборонительную конфигурацию. Новенькая. С арт-фака, с историей и с железной опекуншей. И это чудовище подселяют к Перидот? Да у этой девочки психика и так напоминает тонкий фарфор, уже однажды дававший трещины. Аметист не ринулась к Перидот в ту же секунду. И ни в какую следущую. Не стала нагружать её этими данными. Вместо этого Аметист стала искать и изучать найденное, а затем вновь искать. Она не лидер курса, это точно, но её знают. Её уважают за холодный ум и способность решать проблемы тихо, без лишнего шума. Девушка из деканата, которой Аметист как-то помогала с дипломом, прислала сканы, стоило только хорошо попросить. Парень из IT, некогда спасённый от отчисления, выгрузил данные из сырой базы. Информация скудная: Лизавета Л. Факультет искусств. Грант от фонда «Второй шанс». Контактное лицо: Жемчуг П., номер телефона. Аметист выписывает данные в блокнот с кожаной обложкой, который ведёт с первого курса и в котором накопилось значительно так заметок о всякой бесполезной всячине. Имя «Лизавета» не вызывает отторжения. Оно обычное, даже простое. Но от него тянуло холодком безликости. А «Жемчуг» звучало и вовсе как позывной. Аметист попыталась найти следы самостоятельно. Соцсети — ноль. Публичные упоминания — ноль. Человек-призрак. Тень, отбрасываемая источником света, о котором ничего не известно. Это просто худший сценарий: угроза, которую нельзя идентифицировать и оценить. Ни ей, ни кому-то ещё, кого она опрашивала до вечера этого дня, не удалось. Аметист откладывает блокнот и ложится на кровати, сложив руки за головой. На этот момент достаточно, чтобы защитить Перидот и защититься самой. Дальше — больше, стоит только этой Лизавете появиться рядом. Один неверный шаг, и она не забудет этот тёплый приём. А Аметист об этом побеспокоится.***
Машина, в которой они едут, не просто транспортное средство. Это словно капсула, перемещающаяся в пространстве. Снаружи — размытый поток света и тени, мелькание деревьев, однообразный рокот асфальта. Внутри — тишина, нарушаемая только ровным гулом двигателя и редкими, краткими репликами Жемчуг. Ну и радио на единичку, чтобы не мешать мыслям ни одной из девушек, но чтобы можно было отвлечься на него при особой необходимости. Ляпис сидит, прислонив голову к стеклу. Холод от него просачивался сквозь кожу, приятно охлаждая излишне тёплую поверхность черепа, под которой шла медленная, незаметная работа. Порой стекло показывало характер, на небольших ямках на дороге давая отпор девушке. Неприятное чувство от удара смягчал всё тот же холод стекла до новой стычки между ними. Лазурь не думает о том, куда они едут и зачем. Думать о цели всегда бесполезно, пока цель остаётся абстрактной точкой на карте. Вместо этого ей куда большее удовольствие приносит наблюдение за процессом движения. Столбы за окном и тени от них, если сфокусировать взгляд, превращаются в ритмичную последовательность: вертикальная линия, промежуток, вертикальная линия. Можно было задать любой такт. Раз-два-три-четыре. Раз-и-два-и-три-и. Всё вокруг наполнено скрытыми метрономами, издевательски отсчитывающими свои доли. Жемчуг время от времени поглядывает на навигатор, но в основном смотрит неотрывно вперед. Её профиль на фоне темнеющего неба похож на высеченный из гранита барельеф: острый нос, твёрдая линия сжатых губ, идеальная укладка волос, почти не шевельнувшаяся за все часы пути. — Ты можешь передумать, — гоаорит она в один из моментов, когда дорога идёт по равнине, и впереди нет ничего, кроме прямой ленты асфальта, теряющейся в сумерках, — если ты не передумала ещё раньше. — Нет, — ответила Лазули. — Я не передумала. И не передумаю. «Я просто еду. Это действие, а действовать лучше, чем ожидать. Ожидание — это статика. Статика ведёт к энтропии», — мысленно договаривает девушка. Может, ей и нужно остановиться, но она делает новый глоток. Едкая мысль пронеслась откуда-то из глубины, не из памяти, а из самого инстинкта. С каких только пор это началось? Когда она ушла и смогла делать выбор? Движение стало наркотиком в сознании. Пока она движется, всё в порядке. Остановка означает встречу с тем, что осталось внутри. С той, которая может быть где угодно, и ты не можешь знать наверняка ничего, кроме того, что она точно всё ещё есть где-то в тебе. Вживила куда-то свою метку, и теперь знает не только твои координаты, но и состояние здоровья, каждую мысль и каждое чувство. Будто её слова о том, что Лазурь не сможет уйти, оказались правдой, но совсем в другом смысле. Вероятно, Джаспер сама посмеялась бы над тем, как преувеличивает Лазурит её способности. Жемчуг одобрительно, почти незаметно кивает через время, словно соглашается с последним мысленным заключением Ляпис, а не со сказанным ей ранее. Она ценит такой тип мышления, так, может, всё-таки? Они проехали мимо огромных, заброшенных ангаров, чьи остовы вырисовываются в темноте как скелеты доисторических существ. Потом мимо одинокого кафе с неоновой вывеской «СТОЛОВАЯ», где в окне горела тусклая лампочка. Мир за стеклом — просто набор декораций, не связанных друг с другом сюжетом. — Скоро подъедем, — сообщает Жемчуг. — Место временного размещения. Там можно будет оценить обстановку. Принять решение о дальнейших шагах. Лазули кивает. «Временное размещение», «оценка обстановки», «дальнейшие шаги»… Язык, которым пользуется мисс Жемчуг, обычно такая разобщённая, сейчас звучит как язык инструкций, отчётов и стратегий. Он чист от эмоциональных примесей, в нём безопасно, как принято считать безопасным свой дом. Подъезжая к чёрным силуэтам многоэтажек спального района, Лазурь чувствует не страх и не надежду, а лишь лёгкое, деловое любопытство. Что представляет собой новое место? Каковы его параметры? Какова его потенциальная угроза или полезность? Скоро данные начнут поступать. Останется только их обработать.***
Уведомление приходит в тот момент, когда Перидот отчаивается найти ошибку в трёхстах строчках кода, из-за которых виртуальная модель моста упрямо разваливалась пополам. Она тянется за чашкой. Та оказалась пустой, и в этот миг на экране ноутбука всплывает вдруг окошко почтового клиента. Тема: «Изменение состава проживания в комнате 306». Хризолит щёлкает, ожидая увидеть стандартный текст об отъезде практикантки и, возможно, временном подселении кого-то до конца семестра. Её глаза пробегают по строчкам, цепляясь внезапно за… За имя новой соседки. Девушка надолго остановились на нём.Лизавета Л.
Перидот откидывается на спинку стула. Не от испуга. От странного, щемящего чувства дежавю, смешанного с абсурдом. Лизавета. Обычное имя, даже старомодное, можно сказать. Слово из бабушкиных писем или из дешёвых романов. Но его звуковая оболочка — первый слог «Лиз» — ударяет по какому-то глухому, давно не тронутому камертону в её памяти каждый раз, когда девушка перечитывает его. Он зазвенел тихо, но настойчиво, и это звучание тут же находит резонанс. Ляпис Лазурит. Имя, которое она месяцами гнала прочь, которое ассоциируется по сей день, даже сейчас, с такой острой болью, что мозг предпочитал обходить его стороной, как мину, с того самого дня. И вот теперь ему явился двойник. Неполный, неточный, как простое напоминание, но не замена первой версии. Эхо. Искажённое отражение в кривом зеркале. «Ляпис» — редкое, холодное, геометричное. «Лизавета» — мягкое, тёплое, округлое. Но в их основе лежал один и тот же звуковой корень, одна и та же буква «Л», которая теперь казалась Перидот самым зловещим инициалом. С которым мог поспорить только один, точно так же теперь неразрывно связанный с образом незванной девушки. Мысли, как всегда в моменты стресса, понеслись по накатанному треку. Ах, Джаспер. Это её стиль. Не прямое нападение, а изящная пытка неопределённостью. Это она могла подделать документы, или просто найти девушку с похожим именем и подсунуть её Перидот, просто поиздеваться. Просто чтобы она сходила с ума каждый раз, открывая дверь своей комнаты, которую теперь не назвать ни своей, ни комнатой Лизаветы. С самого зарождения страха перед ней у Хризолит эта комната может считаться комнатой Яшмы. Так иронично, что противоречивые чувства к соседке и однозначные к Джаспер вдруг выливаются в улыбку. И не обречённую, а даже очень искреннюю, будто и впрямь встреча с этой Лизаветой на самом деле сулит ей воссоединение с любимой и не будет ни единой подковырки, ни одного «но». Ей кто-то дал по лицу, и она теперь ему улыбается. Улыбается холодному свету монитора. Мыслям о смерти, что не сделали её самураем. Внутренний голос цитирует что-то колкое и горькое. Но это действительно именно так, и этому нет прощения, как бы ни было противоречиво или однозначно. Джаспер ударила её, ещё несколько раз после того, как перестала бить взаправду, — не по лицу, а по самой сути её жизни, отняв отца, а потом и Ляпис. И что Хризолит сделала? Ничего. Улыбается прямо сейчас. Старается быть сильной. Обманывает саму себя, что не боится, чтобы убедить в этом окружающих и саму Джаспер с её Лизаветой, кем бы она вообще не была. Мысли о том, что всё это безнадёжно, так и не дали ей храбрости самурая, готового к смертельному бою. Они дают ей сейчас лишь умение тихо закрываться в своём сознании, которое она, если нужно, может убедить в чём угодно. Перидот снова смотрит на экран. На письмо. Его нельзя игнорировать, это административный факт. Но его нельзя и принять. Это потенциальная мина. Её рука тянется к телефону, чтобы написать Аметист ещё до того, как Хризолит успевает озвучить это намерение хотя бы в мыслях, и потому палец зависает в сантиметре от её контакта. Аметист уже дышит ей в затылок, видя в каждом чихе Перидот симптом рецидива. Если рассказать ей про «похожее имя»… Аметист начнёт действовать. Жёстко, эффективно и без её, Перидот, участия. Может, добьётся отмены заселения. И если эта Лизавета… если это правда какая-то невинная девушка, просто попавшая в эту игру, то Хризолит лишит её жилья из-за своей чёртовой паранойи, испортив жизнь сразу трём людям. Перидот уверена, что найдётся и больше людей, и больше причин, если она продолжит рассуждать. А если это… она? Тогда Аметист отгонит её ещё дальше. Навсегда. Хризолит медленно выдыхает. Она сделала самое простое и самое сложное: ничего. Сохранила письмо в отдельную папку. Не с меткой «Важно!», а с нейтральным «На рассмотрение», чтобы убедить себя в этот раз, что это и вправду не «важное». Закрыв ноутбук, Перидот тушит свет. Ложится в кровать, но сон не идёт. Перед её внутренним взором висят две фразы вне контекста: «Лизавета Л.» и «комната 306». Её собственные руки лежат поверх одеяла. Не были разбитые в кашу, они не виноваты сами, как пел Бутусов и не наказаны за то, что прикасались не к той. Но чувствует Хризолит их именно так — как что-то бесполезное, не выполнившее свою главную функцию: не удержавшее, не защитившее, не прикоснувшееся вовремя. Девушка безбожно сжимает их в кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Наказание. За беспомощность. Беспомощность искореняется и на место её приходит потребность действовать. Перидот хочется внезапно сдирать эту ночь, как старые обои. Как будто пустота, что за ней, может её успокоить. Но ночь нельзя, увы, содрать. Её можно только пережить. Перетерпеть. Как и пустоту, что уже с оскалом ждёт за ней. Пустота не успокаивает, это уж точно, но и не тревожит ещё сильнее. Она просто есть. Как белый шум. Как тёплое и нежное имя «Лизавета» в холодном официальном письме, леденящее сейчас душу. Как дорога, по которой в эту самую минуту, несомненно, едет машина с девушкой, или же рельсы, по которым мчит её поезд, а, может, даже небо, в котором сейчас летит её самолёт. Хризолит переворачивается на бок и смотрит в стену, за которой, в соседней комнате, тихо шумит холодильник. Пока где-то там, за сотни километров, по ночной дороге едет машина, везущая девушку, которую в базе данных университета звали Лизавета. Девушку с тёмно-синими волосами, пустыми глазами и сердцем, полным белого шума. Они движутся сейчас навстречу друг другу по траектории, рассчитанной кем-то другим, и их встреча — это даже не судьба и не чудо, а лишь следущий шаг в сложном, беззвучном уравнении, все переменные в котором заданы кем-то другим, вне сцены, и которые ещё только предстоит узнать.
Примечания:
Спасибо за прочтение! Поздравляю всех с наступившим Новым годом, а это мой вам небольшой презент в честь праздника. Пусть 2026 год подарит вам много счастья, любви и тепла!
