Апельсины или проблематика рваных пакетов в магазинах
Чёрт с тобой, чёрт с тобой! Ты стала причиной не сдаваться по крайней мере десятка людей, с которыми тебя столкнула судьба, но в упор не замечаешь никакой симпатии в твою сторону! Что насчёт той девушки с блондинистыми волосами? Нужно быть полной дурой, чтобы не замечать какого-то особого отношения к себе с её-то стороны. А та громада? Что-то ведь должно было заставить её возжелать, полюбить и возненавидеть в один момент тебя, что-то изменилось в ней такое, из-за чего именно тебя она захотела разобрать на пунктирчики и точки.
Ты в самом деле большая эгоистка чем кажешься? Или тебе просто не нужно ничьё из них внимание?
***
Утро начинается почти как в монастыре: с ритуала очищения. Жемчуг, не тратя слов на пустые утешения, кладёт перед Ляпис новый, строгий смартфон в матовом чёрном корпусе. — Перенеси пока нужные контакты. Старый мы утилизируем, — говорит она, и в её голосе нет и места для дискуссий,— я пока подготовлю всё для твоего окрашивания. Небольшой вспышкой на Лазурь обрушивается воспоминание с прошлого вечера: мисс Жемчуг, как бы между прочим, спросила, что Лазули думает насчёт смены имиджа и её любимый цвет. Ляпис примерно знала, чего ожидать, однако вскрылась одна неожиданная деталь: — Я не думала, что меня красить будете вы, — робко отвечает девушка скорее так, будто покоряется, чем выражает удивление или протест. И тут же пытается развеять последние мысли,— что вы, я не сомневаюсь в ваших навыках, просто... — Лазурь,— тут же прерывает поток своеобразных извинений Жемчуг, кладя свою руку ей на плечо,— я не пущу тебя в парикмахерскую. Джаспер нашла сообщников в лице членов твоей семьи. Если такой будет её цель – труда не составит найти их в других местах. В том числе в местах, в которые ты бы точно после пошла после побега,— телесный контакт прерывается и женщина отходит от Ляпис, направляясь в ванную и в самом деле подготавливая стол для скорой стрижки и покраски,— перенеси пока контакты,— твёрже повторяет она, ставя точку в этом разговоре. Лазули кивает. Её пальцы скользят по старому, потрёпанному устройству — последнему символу связи с прошлой жизнью. Она открывает список контактов, собираясь перенести лишь несколько номеров: Жемчуг, Стивен, Аметист... И вдруг её начинает бить мелкая дрожь, будто в подготовку Жемчуг входил пункт окатить девушку ледяной водой. Входящее аудиосощение. С незнакомого номера. Сердце на мгновение замирает, а затем начинает биться с бешеной силой. Глупая, наивная надежда — острая, как лезвие — пронзает её:«Перидот?»
Лазули почти роняет телефон, когда нажимает на воспроизведение. И тут же попадает в ловушку своей же наивности. Голос, который раздаётся из динамика, низкий, размеренный и до жути знакомый. Голос Джаспер. Он звучит не как ярость или угроза, а как холодный, клинический отчёт.«Понимаешь, Ляпис, мне было неспокойно. Я глядела на тебя со стороны вот уж несколько лет и не могла понять, как ты устроена, как сделана...»
Ляпис замирает, словно парализованная. Она не может выключить запись, не может даже пошевелиться или сделать новый вдох, будто опять ощутит запах её сигарет, вкус которых был в каждом её поцелуе и который почти вызвал зависимость. И холод. Ужасный, пробирающий до костей мертвецкий холод. Слова впились в сознание, как отравленные иглы.***
Тот вечер. Джаспер вернулась домой в странном настроении — не яростном, а почти задумчивом, и всё равно таким взбудораженно-весёлом. Она смотрела на Ляпис так, будто разгадывала сложную головоломку.
— Знаешь, — начала она, растягивая слова, — твоя мамка. Голубой Алмаз. Она была... преградой. Слишком много внимания уделяла тебе. Слишком много контроля. Мешала моим исследованиям.
Ляпис, привыкшая уже к её бредовым и повторяющимся монологам, почти не отреагировала. Но потом Джаспер улыбнулась. Холодной, безжизненной улыбкой.
—Пришлось убрать её с дороги. Не сама, конечно. У меня есть люди для такой грязной работы. Сымитировали несчастный случай... Автомобильную аварию...— раздался едкий смешок, будто вопрос, как в эти слова вообще можно верить,— Но ты ведь не запомнила детали из того звонка, да?
Она ждала реакции. Любой. Но Ляпис лишь сжалась внутри, превратившись в лёд. Это знание не стало ударом. Оно стало... подтверждением. Туманное подозрение, тлевшее где-то в глубине, наконец обрело чёткую, ужасную форму.
То подозрение,когда Лазурит наткнулась в архивах, к которым получила доступ Перидот, на статью об убийстве в баре. Мужчина с той же фамилией, что у Перидот. Его тело нашли в подворотне с ножевым ранением. Полиция списала всё на пьяную драку, а совсем скоро дело замяли. Но что-то не сходилось в сознании Лазули. Конечно, она видела его лишь на старых фото у Хризолит, но выглядел он (и, как казалось по рассказам самой Пери) как добродушный, слегка неуклюжий мужчина. Не тот тип, что лезет в драки.
Однажды, выбрав момент, когда Перидот была в хорошем настроении, Ляпис осторожно спросила:
—Твой отец... он не вспыльчив? Мог бы, например, ввязаться в драку в баре?
Перидот тогда напряглась, вспомнив архивы полиции, однако, осознав, что Лазурь не могла видеть их, рассмеялась, откладывая гитару.
— Папа? Да никогда в жизни! Он миротворец. Всегда всех мирит. Если бы он увидел драку, то попытался бы разнять, а не полез бы в неё.
Этот ответ не принёс облегчения. Он лишь усилил тревогу. Кусочки пазла не складывались, однако и Хризолит тогда этот разговор натолкнул на мысль, которая не посетила её вовремя, в момент осознания и бессилия от плохой вести. Но тогда ни одна не смогла копнуть глубже. Страх и собственное бессилие сковали их.
И лишь спустя недели с начала заточения Лазури, Джаспер, словно отвечая на её немой вопрос, бросила вскользь, продолжая прежний разговор, наблюдая, как Ляпис механически вдавливает клавиши пианино:
—А этот мужчина... отец твоей милой задротки. Забавный случай вышел. Один из моих... подопечных, назовём его так, встретил его в баре. Тот был навеселе, разговорчив. Рассказал, как рад, что его дочь наконец нашла хорошую подругу. Тебя вспомнил, назвал по имени.
Она сделала паузу, наслаждаясь напряжением в воздухе.
—Мой подопечный решил, что это важная информация. Не побежал докладывать, а решил проявить инициативу. Выследил того мужчину, заманил в подворотню. Хотел просто «поговорить», но тот оказал сопротивление. Получилось... неаккуратно. Нож, драка... в протоколах так и написали — «бытовая». Глупо, конечно. Но иногда полезные вещи случаются по глупости, согласна?
***
Как смела тогда она требовать согласия от Лазури, говоря об убийстве отца её любимой? И всё-таки голос в сообщении продолжает звучать, возвращая девушку в комнату Жемчуг.«...Ведь каких мне усилий стоило провернуть то дело с убийством твоей матери... Ещё сложнее было скрыть... дело об убийстве отца той девушки...»
Теперь эти слова обретают новый, чудовищный объём. Это не было просто хвастовством. Это была демонстрация абсолютной власти. Джаспер не просто убивала — она перекраивала реальность, подстраивая её под свои больные эксперименты. И Ляпис была главным объектом этих экспериментов.«Я искренне думала, что каждая девушка с одним чертежом, и потому всегда знала, как их открыть, как поддеть сверлом. Каждая рассыпалась на осколочки, летала какое-то время, а затем оседала где-то, словно пыль... Но ты... действительно «не такая как все».»
В её голосе сквозь эту ледяную рассудительность пробивается какая-то извращённая, патологическая... практически тоска. Тоска коллекционера, столкнувшегося с неразрешимой загадкой.«Но было бы для кого стараться. Внутри тебя продолжало что-то хохотать, что-то звенеть, а потом замолкать, и вдруг выскальзывать едкой строчкой. А в конце концов ты оказалась так же бесхитростна, ровно столько же проста.»
Ляпис слушала, и странное оцепенение стало сменяться чем-то другим. Не страхом. Не болью. А холодной, безразличной пустотой. Будто даже своего насильника, свой кошмар она разочаровала. Ну и нелепица.«Я добилась. Я вынула твою маленькую, никчёмную сердцевину. Сейчас я забываюсь спокойным, приятным сном без тебя, больше не мучимая вопросом «что, чёрт возьми, ты такое?». Теперь я спокойна, и ничего не горит внутри. Теперь мне неинтересно, и ты, можно сказать, добилась своей цели тоже, если для тебя это всё ещё важно.»
Джаспер говорит, что «вынула её сердцевину». И, возможно, она даже права. После этих слов внутри не остаётся ничего. Ни ненависти, ни отчаяния. Лишь ледяное, безразличное спокойствие. В то время как Яшма мирно спит по ночам, и больше не забывается своим интересом и даже может спокойно жить. Наверное. Пока не найдёт очередную жертву. И Лазули искренне думает, надеется, что не найдёт. Не от беспокойства за других девушек, а от крохотной надежды, что она действительно была загадкой, а не мимолётным интересом, который можно заменить другим. И от понимания, что это она чувствует к убийце своей матери, становится даже хуже, чем было когда-либо во время её "плена".«Я сбила тебе цену, я рассмотрела вдоль и поперёк и теперь поняла, что внутри тебя всё просто, как у прочих девиц. Теперь ты вольна, и я не приму тебя, приди ты ко мне даже по своей воле.»
Сообщение закончилось. В комнате повисла тишина. Были последние слова ложью и попыткой вернуть или нет, покоя они не прибавили. Однако Лазурь даже почти готова согласиться с тем, что сейчас, когда её горе и утрата, её леденящее душу одиночество не видит никто, кроме учителя фортепиано... Стоила ли хоть чего-то её жертва во имя любимой, во имя любви? Если сейчас всё хуже чем когда-либо, и нет ничего и никого, ради кого она шла на эшафот? Внезапно, на ум девушке пришёл отрывок её же записи в дневнике. Может, не дословный, но вполне точный: «Что это, Ляпис, которой не нужно чьё-то внимание? Бред, это не про неё. Ей нужно это внимание, любое, лишь бы не исчезнуть, только бы не сделаться забытой. И это правда эгоистично, ведь пока о ней хранится память, независимо от того, хорошее о ней впечатление или нет, и показывает ли она, что это ей нравится, — она существует.» Но это... это не внимание. Что это? Да скорее констатация смерти. Констатация того, что Лазурь больше не интересна. Что она — решённая задача. Спущенная на воду бумажная лодочка. И это... Будто даже хуже, чем ненависть. Уж подавно ужаснее, чем ярость. Это — конец. Лазули медленно опускает телефон. Она ждёт, она практически уверена, что вот-вот на неё нахлынет волна отчаяния, ярости, слёз. Но ничего не приходит. Ни в минуту, ни в следущую, ни в другую. Лишь холодное, безразличное спокойствие. Кажется, Джаспер в самом деле нашла то, что искала. И потеряла к ней всякий интерес. Это не освобождение. Это... завершение. Странное, уродливое, но окончание. Ляпис медленно и почти стыдливо поднимает взгляд на Жемчуг. В её глазах нет ни слёз, ни истерики. Лишь пустота, настолько глубокая, что кажется, в неё можно провалиться. — Это была она, — голос Лазурит ровный, почти монотонный, чего она не ожидала от себя, учитывая то, что творится внутри в эту же секунду, — Она рассказывала мне, что убила мою мать. И отца Перидот. Она знала, что я ничего не смогу с этим сделать. Жемчуг, стоявшая у стола, побледнела. Лазули замечает, что пальцы женщины сжимают край столешницы так, что костяшки уже побелели. —Что... что именно она сказала? — её голос дрогнул, выдавая внутреннюю бурю. И наблюдая за таким отчаянием Жемчуг, Ляпис просто не могла продолжать сохранять это леденящее кровь спокойствие. — Всё, — коротко ответила девушка, — Про заказ на маму. Про то, как её прихвостень зарезал отца Пери в подворотне, потому что тот... рассказал о нас. Потому что он был рад за свою дочь. Взгляд Лазурит падает на старый телефон в её руке, как на ядовитую змею. —Уничтожьте это. Прошу. Жемчуг молча подходит, берёт аппарат, извлекает и ломает SIM-карту на две половинки. Тихий звук хрустящего пластика прозвучал неожиданно оглушительно громко в тишине комнаты. — Теперь твоя внешность, — заявляет Жемчуг, и её голос вновь приобретает стальные нотки, заставляя сомневаться, что недавняя дрожь в нём принадлежала тому же человеку. Женщина окидывает Ляпис суровым, оценивающим взглядом. Ляпис не спорит. Она покорно следует за ней, садится на стул, который Жемчуг поставила посреди ванной комнаты, застелив пол газетами. Процесс начался. Острые ножницы в руках Жемчуг защёлкали, отсекая длинные, неровные пряди, заметно отросшие с тех пор, как Лазурит в порыве отчаяния сама их обрезала. Волосы падают на плечи, на пол, унося с собой частичку прошлого. — Расскажи, — требует Жемчуг, и Лазурь догадывается, что разговор возвращается к словам Джаспер. Однако движения учителя не прекращают быть точными и уверенными, — Всё, что помнишь. Каждую деталь. И Ляпис, глядя на своё отражение в зеркале, в котором постепенно проявляются черты незнакомого человека, начинает говорить. Медленно, обрывочно, но уже без пауз и срывов. Она рассказывает о том, как Джаспер призналась в убийстве её матери. Как с холодным безразличием детально описала смерть отца Перидот — не как трагедию, а как досадную оплошность подчинённого. Она говорит, и с каждым словом, с каждым движением ножниц всё крепчает уверенность в том, что старая, изъеденная страхом и болью Ляпис осталась там, на полу, перемешанная с отрезанными волосами. Жемчуг активно слушает, разбавляя нелёгкий монолог ученицы, но её лицо остаётся каменной маской. Лишь подрагивающий уголок губ и слишком сосредоточенный взгляд выдают, каких усилий стоит ей это спокойствие. И Лазурь чувствует своеобразную глупую вину за то, что она видит эти усилия мисс Жемчуг, из-за которой не смеет лишний раз взглянуть на женщину и изредка меняет точку в ванной комнате, в которую будет пялиться ещё какое-то время. Когда стрижка наконец закончена, Жемчуг достаёт краску. Тёмно-синюю, густую, как ночное небо. —Это не для того, чтобы тебя было сложнее узнать,— внезапно обозначила Жемчуг,— Это для того, чтобы, глядя в зеркало, ты видела не ту, кем была, а ту, кем становишься. Ляпис сидит с закрытыми глазами, устав искать новые интересные предметы в ванной, и чувствует, как прохладная краска ложится на кожу головы. Она не чувствует ни надежды, ни облегчения. Лишь странное, ледяное принятие. Путь был ясен. Бежать. Скрыться. Начать всё заново. С новым именем в документах, с новым номером телефона, с новыми волосами. С пустотой внутри, которая, возможно, когда-нибудь снова наполнится музыкой. Но не сейчас. Сейчас есть только тишина.***
В это же время, в другом городе, Перидот уныло бредёт по знакомому до боли сценарию. Тот же самый магазин, где когда-то встретились их с Лазурит взгляды. Где позже произошло столкновение с Джаспер. Да только теперь она была здесь одна, в сотнях километров от тех мест. И Хризолит воистину больше не надеялась ни на что — ни на встречу с Джаспер (и слава богу), ни, уж тем более, с Ляпис. Эта девушка растворилась в прошлом, как мираж, шипучей таблеткой, которая собой изменила всё без возможности вернуть как было, но при этом навсегда скрывшуюся от людских глаз. Рассуждения о прошлом подпитывают тревогу Перидот насчёт того, что неправильно было так уехать, не добившись освобождения любимой, в последний раз её не увидев, однако и материально питаться чем-то тоже нужно. И сегодня, в редкий момент озарения, Перидот Хризолит решила, что «чем-то» должна быть нормальная еда. Не дошираки и шоколадки, а что-то настоящее. Фрукты, например. Прямо сейчас она стоит в отделе с цитрусами, механически перебирая апельсины. Один из них девушка вертит в руке уже неприлично долго, не в силах принять решение. С тихим ругательством она просто швыряет его в пакет к парочке других, таких же беспорядочно выбранных. Но, едва сделав пару шагов в сторону весов, Перидот вдруг чувствует, как пакет рвётся. Яркие оранжевые шары тут же врассыпную рассредоточиваются по грязному полу у прилавка. Сдержаться теперь уже просто невозможно, и чертыхание блондинки резко перестаёт быть тихим. — Я помогу, — раздаётся прямо над ухом тихий, нежный голос, почти шёпот. Кто-то опускается рядом на корточки и начинает собирать рассыпавшиеся апельсины в новый пакет. Хризолит, всё ещё бормоча проклятия, поднимает взгляд, чтобы тихо поблагодарить незнакомца, как вдруг всё её тело будто парализует. Перед ней сейчас самое реальное видение из всех, что ей являлись за эти месяцы. Или это даже не галлюцинация? Девушка с короткими, идеально уложенными тёмно-синими волосами. Худое, бледное лицо. И глаза... огромные, лазурные, смотрящие на неё с бездонной, невыразимой глубиной. — Ляпис?! — имя вырвалось у Перидот громким, неверящим криком против её воли. Она отшатывается так резко, что едва не теряет равновесие, однако её успевает спасти то, что она инстинктивно выставила руки. Блондинка просто не может оторвать взгляд. Её лицо искажает не радость, а шок, недоверие и какая-то первобытная тревога. — «Почему? — пронеслось в голове, — Почему я не рада?» Стоило бы изобразить улыбку, но её губы отказываются слушаться. Девушка слепо озирается, оглядывается по сторонам, инстинктивно ища подвох, угрозу, Джаспер. И когда её взгляд снова возвращается на то место, где только что сидела на корточках Лазурь... Уже никого подавно нет. Лишь новый пакет с апельсинами аккуратно стоит на полу. — Арх, ну конечно... — с горьким раздражением и разочарованности от самой себя и своей доверчивости прошипела Перидот, выпрямляясь и принимаясь собирать оставшиеся фрукты уже в одиночестве, — Мои бессонные ночи — лучшие гарантии таких галлюцинаций. Ну просто зачем... Хризолит бубнит себе под нос что-то несвязное; как минуту назад рассыпались апельсины, теперь рассыпались её мысли. Как Ляпис вообще могла бы оказаться здесь? В этом безликом городе-спальнике, в эту самую минуту, да ещё и одна? Это было статистически невозможно. Стыд заполз под кожу блондинки жаркими пятнами. Стыд от того, что её мозг, её измученная психика продолжают выдавать такие точные, такие болезненные миражи даже спустя месяцы. Перидот Хризолит еле как доползла до кассы, расплатилась и вышла на улицу, сжимая в руках злополучный пакет. Вечерний воздух холоден, однако даже выстрел снегом в лицо, которым обозначилась подкрадывающаяся зима, не смог остудить жар на её щеках. Перидот идёт, не видя пути, и образ коротких синих волос и лазурных глаз стоит перед ней, не желая исчезать. Самая жестокая галлюцинация. Потому что в ней нет и капли надежды. Лишь призрак того, что она навсегда потеряла. И тишина, что следовала за ним, была громче любого звука.
