Pomegranate

Положительный. Пара обсидиановых глаз смотрела на линии теста. На ее лице не отразилось ни единой эмоции: ни радости, ни страха, ни горя. Ее бесстрастное выражение лица оставалось нетронутым, как всегда или почти всегда. Но внутри чувства, о некоторых из которых она даже не думала, что когда-либо почувствует, быстро нарастали, терзая душу. И это были не те мучения, которые ей нравились; они были ужасны и вызывали у нее тошноту. Если бы она не считала страх совершенно иррациональным и слабым, то признала бы, что ее пугают эти две полоски. Уэнсдей закрыла глаза и глубоко вздохнула; слова, сказанные матери, эхом отозвались в ее голове. «Я никогда не влюблюсь, не стану домохозяйкой и не заведу семью». И все же она была здесь. Ее взгляд переместился с теста в одной руке на обручальное кольцо в другой. По крайней мере, я не домохозяйка. Тем не менее, ее никто ни к чему не принуждал. Все это было ее выбором, только ее. «Я хотел бы однажды стать отцом, — сказал Ксавье, отвечая на ее вопрос, — но если ты не хочешь, это нормально, я не умру, если у меня не будет ребенка». К несчастью для него, она была внимательной: девушка заметила блеск, который загорался в его глазах всякий раз, когда он держал на руках Индиго, старшего сына Энид и Аякса, или с какой любовью он заботился об их кошках. Мне следовало бы оставить его гнить в тюрьме. Теперь ее отражение в зеркале уставилось на нее. Чем раньше я скажу ему, тем лучше. Она подумала, но даже в мыслях слова были зыбкими. Сжав в руке предмет, который должен был навсегда изменить их жизнь, девушка отперла дверь ванной и отправилась на поиски мужа.

***

Ксавьер Торп, муж Уэнсдей в течение двух лет и ее бойфренд в течение девяти лет, наслаждался этим чудесным — ужасным, как сказала Аддамс тем утром, глядя в окно, — солнечным днем, рисуя в своей студии. Солнечный свет заливал комнату через огромные окна, освещая темную краску, которую он накладывал на пустой холст перед собой. Это был особенно хороший период. Все шло хорошо. Он мало что видел во снах, а если и видел, то всегда о человеке, который спал рядом с ним, которого любил больше жизни. Даже не зная, что она принесла утешение в его одинокую и запутанную жизнь. Он не собирался влюбляться в девушку, которая посадила его в тюрьму, но ты не выбираешь, кого любить. Его рука нежно двигала кистью: маленькие, медленные штрихи; разум совершенно пустой. Его внимание привлекло мяуканье. — Ты хочешь выйти? — спросил художник, отложив кисть и подойдя к черному котенку, который царапал дверь. Мяуканье усилилось. — Иду, иду, — тихо засмеялся он, беря котенка на руки. — Вот, пожалуйста, — сказал он, целуя маленькую пушистую головку и открывая дверь. Темная фигура возле его студии заставила его вздрогнуть. — Уэнсдей, дорогая, что ты делала вот так у двери? — спросил парень, глубоко вздохнув, опуская котенка на пол. — Я шла, чтобы увидеть тебя, — ответила она, как будто стоять за дверью было самым обычным делом. — Как давно ты здесь? — спросил он, улыбаясь жене. — Достаточно долго, чтобы услышать, как ты разговариваешь с нашим котом, как идиот, — бесстрастно ответила девушка, пробираясь в его студию. — Грубо, — Ксавье развернулся вслед за женой. Уэнсдей устроилась поудобнее на диване в комнате, передвигая испачканные краской полотенца и кисти, заполонившие пространство. Ей нравилась его студия. Запах акриловых красок и карандашей пропитал все вокруг нее: мебель, ковер, диван, на котором она сидела; иногда она чувствовала его запах и на Ксавьере, сколько бы он ни принимал душ. Это было частью его сущности, и ей это нравилось. Диван немного прогнулся под тяжестью другого человека. Ксавье молча смотрел, как его жена осматривает студию, изучая каждую картину, как будто видела в первый раз. Аддамс никогда не умела выражать свои чувства. Кто-то, кто ее не знал, мог бы сказать, что она бессердечна, но Торп научился читать ее: она скорее умрет, чем выразит свои чувства словами, но ее действия показывали лучше, когда нужно было сказать: «Я люблю тебя». Одним из самых распространенных было спрашивать мужа об истории каждой картины: она садилась на диван, как делала сейчас, осматривала его ателье, указывала на ту, которая в привлекала ее внимание, и спрашивала о ней. Они тратили часы на такую маленькую игру. — Что ты рисуешь? — ее обсидиановые глаза встретились с его штормово-зеленым. — Честно говоря, понятия не имею, — ответил он, распустив волосы. — Мне это снится уже несколько ночей. Я так и не понял, что это такое; я ничего не помню, когда просыпаюсь, но, гм, — он полностью завладел вниманием жены, — это приносит мне радость, сильную радость, которая заставляет меня чувствовать себя полным. Уэнсдей слегка кивнула. Холст все еще был скорее белым, чем черным, но маленькие мазки начали создавать то, что казалось базовой формой объекта, возможно, фрукта. — Нам нужно поговорить. Ее заявление застало его врасплох. — Конечно, что случилось? — спросил он, и на его лице отразилась смесь беспокойства и недоумения. Женщина молча смотрела на мужа. Почему было так сложно с ним поговорить? Она всегда была так прямолинейна, но, когда дело доходило до него, слова путались, а мысли становились неясны; это была ужасающая сила, которую он имел над ней, и он даже не осознавал этого. — Дорогая, что-то случилось? — его защитное «я» по отношению к ней начало проявляться. — Кто-то причинил тебе боль? Ксавье приблизился к ней; его глаза сканировали ее, ища какой-нибудь синяк или рану. Его рука, потянувшаяся к ее щеке, остановилась в воздухе; внезапная мысль промелькнула в его голове, и лицо парня побледнело. — Это насчет меня? — спросил он, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Уэнсдей почувствовал рывок в сердце. Ее тело шевельнулось прежде, чем она успела осознать, что делает: она взяла его парящую в воздухе руку и прижала на свою щеку, прижавшись лбом к его. Ей не очень нравился физический контакт, но когда ее муж осмеливался думать, что в чем-то виноват, даже если это было не так, это был ее единственный способ успокоить его. По иронии судьбы ей, всемирно известной писательнице, было трудно выразить свою любовь к мужу. Она чувствовала его дрожащее дыхание на своей коже. Аддамс ненавидела видеть его таким; она предпочитала его гораздо больше с идиотской улыбкой, нарисованной на его губах. — Ксавье, — слова вылетали из ее рта шепотом, привлекая его внимание, — ты ничего не сделал, пожалуйста, успокойся. Торп закрыл глаза, вдыхая ее запах. Девушка наклонилась вперед и нежно поцеловала его в губы. Она показывала ему свою мягкую и заботливую сторону только тогда, когда они были наедине. На публике она была той Уэнсдей, которую все знали и боялись. — Я беременна, — пробормотала она на выдохе. Глаза Ксавьера широко распахнулись. — Что? — спросил он, глядя на нее, когда Аддамс вернулась в исходное положение; ее лицо не выражало никаких эмоций. — Что? — недоверчиво повторил он. — У нас будет ребенок, — сказала она тем же тоном, которым нормальный человек объявил бы своей второй половинке, что они идут в продуктовый магазин. — Послушай, Уэнс, я так тебя люблю, но ты не можешь просто так шутить… Девушка раздраженно вздохнула, прежде чем передать ему тест. — Я не шучу. Парень уставился на него, как будто это был какой-то инопланетный объект. — Ты уверена? — спросил он через некоторое время, не глядя ей в лицо. — Я сделала десять таких тестов, если ты это имеешь в виду, но нам нужно подтверждение врача, чтобы быть на сто процентов уверенными. В комнате повисла тишина. Казалось, что время остановилось. Короткие пряди песочных волос падали ему на лоб. Уэнсдей осторожно переместила их за ухо, потворствуя еще одному касанию его щеки. Кожа Торпа была теплой и мягкой. — Но почему? — наконец спросил он, очнувшись от оцепенения от ее прикосновения. — Ты всегда всем говорила, что не хочешь становиться матерью. — А также я раньше говорила, что не хочу выходить замуж, — ее губы сложились в небольшую улыбку. В его глазах вспыхнула искра. Он встал, поднял ее на руки и начал кружиться по мастерской, смеясь от радости. Когда первоначальный взрыв счастья закончился, он опустил ее, не отпуская однако. Ксавьер обнял ее, прижимая к себе, как будто она могла исчезнуть в любой момент, молясь про себя, чтобы это был не просто сон. «Спасибо» было единственным словом, которое нарушило эту чудесную тишину. Уэнсдей не ответила и сильнее прижалась к нему, наслаждаясь всем, что в нем было. — Можем ли мы немного подождать, прежде чем рассказывать кому-то еще? — спросила она, не решаясь сдвинуться с места. — Все, что ты пожелаешь, любовь моя. Девушка широко улыбнулась, обнажая зубы. Может быть, все будет не так уж плохо.