Pomegranate

Незаметно прошло еще полгода. Не то чтобы у них было свободное время: между походами по магазинам, спорами из-за имени и своими работами ни Уэнсдей, ни Ксавьеру некогда было беспокоиться о том, как быстро течет время. Наконец, тридцать первого октября они смогли просидеть на диване больше пяти минут. Менее чем через дюжину дней они, наконец, смогут держать свою дочь на руках. Художник вздохнул с облегчением, усаживаясь на диван рядом с женой. Писательница прищурила глаза и, зевнув, села прямо, распустив волосы. Почти автоматически парень дотянулся до длинных темных волос и начал заплетать их. Его движения были просты и нежны, каждое из них было полно его любви к ней. Ощущение простой романтики наполнило воздух. В конце концов, девушка, как всегда, оказалась права. Она не стала такой, как ее родители: она была ученицей Невермора, которой хотела быть, делая то, что хотела; она занималась желаемой профессией, становясь тем, кем хотела быть; и последнее, но не менее важное: она любила, кого хотела и как хотела. Наличие такого терпеливого человека, как Ксавье, безусловно, сыграло важную роль в ее плане, и не было дня, когда бы в самой глубине своего сердца она не благодарила себя за то, что сказала ему «да» в нужное время. Конечно, их отношения не всегда были легкими и даже не совсем нормальными, но в этом полном беспорядке их существования они как-то нашли себя и, возможно, собирались наконец создать что-то целостное. — Как продвигается твоя новая книга? О, светская беседа; как сильно она их любила. — Отлично. Вайпер собирается выяснить, кто убийца, несмотря ни на что. Было известно, как сильно Уэнсдей ненавидит, когда к ней прикасаются, но было что-то в том, как муж касался ее. Это успокаивало и заставляло мгновенно чувствовать себя как дома, где бы она ни находилась. — А как насчет этого элитарного сноба? Кого теперь так назвали? Он снял с запястья резинку и завязал косу. — Ты имеешь в виду Паона? Думаю: Вайпер терпит его. Говоря это, она пыталась изобразить безразличие, но звонкий смех мужа вызвал у нее легкую улыбку. — Ауч, — сказал он, продолжая улыбаться, нежно целуя ее губы. На этот раз Аддамс не смогла сдержать улыбку. Она устала проводить целый день с Энид: волчица водила ее по всем детским магазинам в городе, пытаясь убедить купить ужасные яркие детские комбинезоны и пару отвратительных одинаковых для их младенцев. В конце концов они остановились на черно-белом костюмчике с надписью: «Я любимая котострофа моих родителей (что Уэнсдей нашла забавным, но скорее бы умерла, чем призналась в этом)», — с черным котенком, играющим с клубком шерсти, для Персефоны и два желто-белых со словами: «Я родился волком», — и семьей волков для Фрайдей и Александра. Может быть, для Персефоны было бы не так уж плохо иметь кого-то, кем была для нее Энид. Так или иначе, волнения оборотня было достаточно для них обоих, и в конце шоппинга они обе были уставшими и сонными, но по-своему счастливыми, что провели приятно утро. Но брюнетка не успела отдышаться, как Юджин потащил ее, чтобы помочь доделать последние баночки с медом. Как всегда, компания Оттингера была более расслабляющей, чем компания Энид, даже если она любила их обоих одинаково. Оказывается, пчеловоду не нужна была помощь; он просто хотел провести с ней немного времени перед рождением Персефоны. В итоге все закончилось так: Уэнсдей сидела на маленьком стульчике, который Юджин держал в своей мастерской, в своей жесткой позе, и смотрела, как он работает. — Я буду скучать по этим моментам, — заявил он через некоторое время, не глядя на нее. Замешательство охватило лицо Аддамс. — О чем ты говоришь? Я никуда не уезжаю. Иногда она задавалась вопросом, чем мир заслужил таких невинных людей, как этот паренек. — Что ж, после рождения Персефоны у тебя наверняка будет много дел, например, сменить подгузники, уложить ее спать или… — Буду приводить ее сюда на наши еженедельные собрания. А с тобой как ее учителем она будет знать все о пчелах еще до того, как научится говорить, — она прервала его прежде, чем мысли взяли верх над ним. Оттингер какое-то время ничего не говорил, что немного обеспокоило Уэнсдей, но сдавленный всхлип успокоил ее. Она молчала, давая ему время прийти в себя. Остальное время, которое они провели вместе, Юджин с энтузиазмом излагал ей образовательный план, которому подвергнется Персефона в последующие месяцы и годы. Наконец она вернулась домой. Однако, к ее большому разочарованию, Ксавьера там не было. Накануне вечером он говорил о встрече с важным арт-дилером для новой экспозиции. — Как прошла встреча? Тем временем Торп встал, чтобы разжечь огонь в камине. — Все прошло хорошо, они собираются дать мне место, — он ответил, снова садясь и обнимая ее за плечи. — Ты собираешься выставлять только свои новые картины или еще остальные? Она положила голову ему на плечо. — Не знаю, наверное, только более новые. Конечно, я собираюсь придать большее значение «Персефоне». — «Персефоне»? Ты назвал картину с фруктами в честь нашей дочери? — Это гранат; я понял, что он связан с нашей дочерью, понимаешь? Ведь в мифе Персефона ест гранат. Поэтому я назвал «Персефона». Уэнсдей хранила молчание. Было трогательно, как ее муж так глубоко заботился об их дочери, даже если она еще не родилась. — Персефона… — Да, именно так я назвал картину. — Нет, Персефона! Ксавьер в замешательстве посмотрел на жену. — Мои воды отошли, Ксавьер! Его замешательство превратилось в панику менее, чем за секунду. — Она сейчас родится?! Холодный взгляд брюнетки заставил его вернуться к реальности. — Она сейчас родится.

***

В родильном крыле раздавались крики и вопли новорожденных. Шесть фигур бежали по длинным белым коридорам в поисках знакомых лиц. Проблема была в том, что не было ни малейшего следа медсестер или врачей, чтобы спросить. В воздухе было что-то неистовое, что-то жизненно важное, что вызывало выброс адреналина по позвоночнику. Но все звуки звучали одинаково, как и все комнаты выглядели одинаково. Это было похоже на бесконечный зал. Энид прислонилась к стене, переводя дыхание. И радостная гонка за неожиданными новостями, и поздний срок беременности быстро утомляли ее. Аякс сразу встал рядом с женой, заботясь о ее здоровье и детях. — Я в порядке, — сказала она, как только у нее появилось достаточно кислорода в легких. — Мне просто нужно немного подышать. В этот момент из комнаты вышла медсестра и встревоженная подошла к паре. — Мис? С вами все в порядке? Какой у вас месяц? — Нет-нет, у меня еще есть месяц до этого, — поспешила уточнить Энид, — но я ищу друзей. Аддамс-Торп. Медсестра быстро проверила папку в руке, ища эту фамилию. — Я не вижу их, но они могут быть где-то еще, под чьим-то контролем. Я пойду проверю для вас, а пока вы можете подождать в комнате ожидания, — сказала она и, прежде чем уйти, бросила еще один взволнованный взгляд на Энид. — Давай, пойдем, присядем, — нежно предложил Аякс, протягивая руку жене. Волчица радостно бросилась на стул в приемной, рядом с ней сел Аякс, и чуть в стороне — Пагсли, который, казалось, был полностью поглощен своими мыслями. Вместо этого Мортиша, Гомес и Юджин, казалось, не находили покоя: они ходили взад и вперед по комнате, изредка останавливаясь, чтобы изучить какой-нибудь пустяковый предмет мебели. Минуты казались бесконечными, и, как и в любой крайне эмоциональной ситуации, в голове у каждого формировались наихудшие сценарии. Что, если они неправильно прочитали сообщение Ксавьера? А если были осложнения? Что, если… — Семья Аддамсов-Торпов? — спросил доктор, глядя сначала на свою карту, а потом на живописную группу людей. — Да, мы родители Уэнсдей, а это ее друзья и брат, — Гомес нервно сказал, указывая на людей в том порядке, как их называл. Врач сделал небольшой знак приветствия, повернув голову к каждому из них, прежде чем снова обратиться к паре. — Поздравляю. Ваша племянница родилась меньше получаса назад. Она сильная и здоровая девочка. Ее мать тоже здорова. Не думаю, что вы могли просить более сладкую конфету, чем эта, на Хэллоуин. Всех троих вы найдете в номере сто шестьдесят семь. Как только он закончил говорить, группа людей быстро поблагодарила его и побежала в указанную комнату.

***

В представленной им сцене было что-то трогательное и радостное одновременно. Ксавье ходил по комнате, крепко держа Персефону на руках и напевая тихим голосом колыбельную; Уэнсдей задремала на кровати, утомленная днем ​​и родами, а также еще немного дезориентированная от анестезии. Время от времени она слегка прищуривала глаза, смотрела на мужа и снова мирно засыпала. Приезд их друзей и родственников был почти ударом молнии в такой гармоничной тишине. Энид широко распахнула дверь, желая увидеть свою лучшую подругу и познакомиться с малышкой; позади нее родня не меньше стремилась участвовать в таком важном моменте. — О боже… — прошептала волчица, закрывая рот руками; ее глаза уже остекленели. Аддамс проснулась от своего короткого сна от голоса лучшей подруги, и Торп остановился. Медленно, стараясь не разбудить ребенка, все вошли в маленькую комнату и, устроившись, поздравили новоиспеченных родителей. Персефона мирно спала на руках отца. Ее кулаки сжались, но личико было безмятежным, как будто она поняла, что ее окружают люди, которые ее любят. — Как дела, моя маленькая смертельная ловушечка? — прошептал Гомес, лаская руку дочери. — Я просто немного устала, вот и все, — она ответила лаконично. Уэнсдей не была эмоциональным человеком, никогда не была; ее родители хорошо это знали, но каждый раз удивлялись тому, как Пагсли, Энид, Юджин, Ксавьер, а в дальнейшем и Персефона ухитрялись доставить ей неприятности с чувства, которые она, вроде как, давно приручила. — А как насчет дяди Фестера? — Он сейчас в Австралии, ведь мы все ждали Персефону двенадцатого ноября, а уж точно не тридцать первого октября. Он приедет, как только сможет. Мортиша осторожно убрала несколько непослушных прядей со лба, заправив их за ухо. — Я так горжусь тобой, — прошептала она. Брюнетка ничего не вымолвила в ответ. Она родила Персефону, не чтобы осчастливить родителей или Ксавье. Она поняла это, когда он впервые взял ребенка на руки. Она была ее. Существо, которое она создала из ничего. И она не могла представить себе ничего более совершенного, чем эта маленькая девочка с черными глазами и прядями пепельно-светлых волос, как у ее отца. Каким ребенком, потом девочкой и, наконец, невероятной женщиной она станет. И ей уже было все равно, что она не так хороша, как Ксавьер, в воспитании с детьми. Для Персефоны она, Уэнсдей, сожгла бы мир. И в этом она не сомневалась.