радость моя

Первый раз для Рафаила ассоциировался с болью. Не столько физической, эти ощущения стёрло из памяти время, сколько душевной, потому как разбитое сердце собрать обратно оказалось слишком сложно. Москва улыбался, одаривал вниманием и подарками, Москва всегда был нежным и заботливым, целовал так пьяняще, что Рафаилу казалось — это навсегда. А после даже не смотрел в его сторону, особенно когда этот Петровский выродок вырос. И меньше всего на свете Рафаилу хотелось, чтобы также больно было Роме. Что бы кто-то, хотя даже не хотелось думать, что будет кто-то, оставит на сердце его ангела такие же шрамы, залечить которые не будет возможным. Рому хотелось защитить от всего, что только могло бы с ним случиться. И что самое невероятное и главное — Рома Рафаилу доверял. Это доверие показывалось через касания, через поцелуи, поскольку Баренцев изо всех сил старался дать понять, что Рафаил заслуживает любви не меньше, и что он, Рома, его любит. А Рафаилу было важно знать, что Рома хочет, Рома уверен, и Рома не пожалеет. И он спрашивал это каждый раз, и каждый раз приходилось отвечать, повторять как мантру. — Хочу. Уверен. Не пожалею. Рафаил целует аккуратно, тянется к губам осторожно, пальцами холодными и тонкими водит по скулам, покрасневшим от смущения. И уточняет ещё миллион раз, перед каждым следующим шагом, и каждый раз на очередное «точно?» Рома отвечает «точно.» Воздух в комнате горячий, трескучий, от того как Рома стонет, избигается в спине, руки тянет к Рафаилу, жмётся ближе. Как волосы темные, разметавшиеся по подушке, кажутся совсем непослушными, а красные щеки заставляют думать о том, что у Ромы, должно быть, жар. — Всё хорошо? Вопрос дежурный, но каждый раз искренний, от каждого шороха Рафаил тормозит, и он бы в самом деле остановился, если бы Рома попросил. Не смотря на разрывающее его возбуждение, он бы в самом деле прекратил. Но Рома не просит. Выдыхает только жаркое, едва слышное «да», топит его в очередном поцелуе, и Рафаил продолжает. Если Роме хорошо — он будет стараться дальше.