радость моя

Рома прячется за шарфами и высокими воротниками. Он привык так делать. Люди — пугаются, смотрят пристально, непонимающе. Города — тоже, только не боятся, а то ли жалеть пытаются, то ли осуждать, если Рома шрамами светит. Поэтому он привык. Не отказывается от него только Рафаил. И Рома об этом забывал почти всегда. — Ромочка, не надо так одеваться, тут тепло. Рома за ворот держится и смотрит на Рафаила. — Или ты опять прячешься? Я же говорил тебе, что не надо прятаться от меня. — Не хочу, чтоб ты их видел… — Ромочка, — Рафаил подходит ближе, тыльной стороной по щеке проводит, — не нужно стесняться этого. Шрамы у всех есть. Видел же, сколько у меня? — Видел, но… Эти такие… Уродливые… — Не надо так говорить, — голос у Рафаила такой мягкий, хотя тот почти Рому отчитывает. — Они такие же красивые, как и ты. — Только тебе они кажутся красивыми. Рафаил вздыхает и целует мягко в лоб. — Потому что ты красивый. Ты самый красивый, Ромочка, и все твои шрамы тебя хуже не делают. Понимаешь, радость моя? Он берёт его руку осторожно, мягко целует ледяные костяшки, обжигая кожу поцелуями. Рома вздыхает, прикрывая глаза. Поцелуи всегда такие тёплые, родные, такие желанные и нежные, Рафаил всегда такой. Только с Ромой он такой. Рома убирает руку и стягивает свитер, выдыхает и отводит взгляд. — Красивые, правда? — говорит он тихо, глядя в сторону. Рафаил наклоняется, проводит сперва пальцами, а потом губами касается, чувствуя судорожный вздох. Рома руки кладёт на чужие плечи и вздыхает снова. — Красивые, Ромочка. Самые красивые. Как и ты у меня, родной. — Как и ты, Рафаил. Рома улыбается слабо, поворачивает голову и мягко, почти невесомо касается чужих губ. И этого касания достаточно, чтоб из Рафаила выбить весь воздух, заставит сердце биться быстрее и все мысли, словно до этого было не так, сосредоточить на Роме. Его единственном и главном смысле.