Anemoia

«Самое главное начать, не так ли?» Чёртов тягучий вопрос слизеринец прокручивал у себя в голове весь день, не заметив, как светлый оттенок неба с серым окрасом, кричащим о наступающей меланхолии, перешёл в иссиня-чёрную палитру. Теодор Нотт, привыкший к образу озорного гуляки, которым наградило его общество школы чародейства и волшебства, демонстрировал астрономической башне, ставшей для него второй комнатой, (где он мог проводить своё свободное время и, как бы пошло это не было сказано, ощущать себя настоящим) совсем иную маску, а если быть точным в сведениях, подлинную кожу. О ней не знал никто и ни один из учеников, даже его самые преданные, как ему казалось, друзья, носящие форму изумрудно-серебряного цвета, не подозревали о существовании и наличии в душе кудрявого слизеринца таких чувств, как сожаление, тоска и полное опустошение из-за отсутствия определённого человека в стенах замка. Никто, кроме неё. Следующий вопрос, рандомно вкинутый в его сознание о том, сколько юноша выкурил сигарет за одиннадцать часов уже прошедшего дня, Теодор проигнорировал. Безразличие к своему существованию и к потребностям, поддерживающих процесс жизнедеятельности – ещё один аспект той самой истинной кожи. Нужно было побороть страх, уничтожить с помощью зелёного смертельного луча мыслительный процесс о собственной трусости и сделать то, чего он так хотел за последний год. Отчаянно выдохнув весь скопившийся табачный дым во рту через трубочку губ, так, что верхняя дёрнулась в лёгком приступе судороги, Тео, смяв бычок в руке, не оставив тому шанса на выживание, приступил к ритуалу, который детально был обрисован в его тёмной головушке. Расстегнув верхнюю пуговицу и не заметив, как указательный палец правой руки оставил серый пепельный след табачной сажи на поверхности выглаженной рубашки, слизеринец продолжил освобождать пространство горла от надоедливого галстука и лишней ткани. Чтобы расстаться с этим миром, он должен быть чистым, как его кровь, а чтобы быть чистым, нужно избавиться от всего того, что давит на кадык, перевязывает пах, теснит член и заставляет потеть ноги. «Нужно избавить мир от своего тела красивым способом, верно?» Это был третий вопрос, на который Теодор кивнул самому себе и устремил свой взгляд на чёрное небо. Опустошённая гладь являлась олицетворением его внутреннего состояния- такая же безысходная, полна антиутопии, беззвёздная. Держу пари, в обществе дементора находиться сейчас было бы куда приятнее, чем ощущать тяжесть мыслительного процесса кудрявого волшебника. «Ну так дерзай, трус!»,-собственный голос будто бы нарочно провоцировал его признаться в своём страхе. Ощутив, как дуновение ветра обласкало его засохшие губы и осушило нижние веки, на которых были запечатлены ручьи мужской слабости, Нотт осторожным движением прислонил конец свой палочки к горлу, рукоятка которого соскальзывала с влажной ладони, надавил острием на кадык, притупил рефлекторный кашель, сглотнул слюну, надавил ещё сильнее, не позволив кадыку сменить положение, и… «Романтизировать существование волшебника – не самая худшая вещь.» Голос своей (уже чужой мисс) внезапно появился в сознании, словно спасательный круг и невольно заставил чистокровного волшебника ощутить её присутствия рядом. С тех пор, как миледи покинула Хогвартс, не оставив никакого шанса на то, чтобы лицезреть её тело, слушать её мысли, ощущать её присутствие, всё вокруг перестало быть существенным. Приняло форму черного цвета, как и небо, на котором не было ни одной белой точки, свидетельствующей о живых небесных телах. Он согласился с ней ещё одним лёгким кивком головы и несмело перевёл свой взгляд на чёрную, матовую коробку, стоящей возле большой входной арки, ведущей к пространству башни. К слову, серебряно-изумрудный всегда соглашался с ней, независимо от того, в каком месте и при каких обстоятельствах голос миледи посещал его слух, награждая самыми сладостными аккордами, будь-то ответ на просьбу профессора указать причину появления боггарта, или высказанное мнение по поводу войны с тёмным Лордом, или внезапно вырвавшаяся фраза из небольшого набора нецензурных слов... Он всегда соглашался с ней – мысленно и наяву, даже если это противоречило его идеологии. И даже сейчас, несмотря на неумолимое желание наконец покончить с генерированием своих жизненно важных органов, он согласился. Матовая коробка, невзирая на её неодушевленное состояние, призвала Нотта опуститься перед ней на колени. В одну секунду волшебнику показалось, что та подмигивает, усмехаясь над его анти-мужественностью. «Когда я понимаю, что не смогу больше прочувствовать, что мне было когда-то дано, я слушаю музыку.» Ещё один кивок. Голос продолжал прорываться в сознание, хотя миледи и отсутствовала рядом с Тео в такой ответственный момент. Он ощущал нехватку её парфюма в воздухе, который обесценивал все существующие запахи, её зелёные глаза, умеющие замечать истинную красоту в самых обычных вещах, её тело, оставившее отпечатки на его спине, шее, на руках, которые он специально зафиксировал с помощью заклинания. Возможно, весь этот спектр, собравшийся из её пазл, подарил ему еще несколько минут наслаждения от ощущения себя живого. «….она, кстати, хороша, Тео. Когтевраночки все хороши. Я тебя понимаю. Не хочу об этом. Знаешь, я подумала, прежде чем я умру или позволю себе умереть, я бы хотела прослушать все песни, которые были значимыми для меня…А потом спокойно принять литургическую смерть, вычеркнув первое слово. И, кстати, профессор Стебль просила передать тебе…» -Я тоже так хотел бы, - хриплый мужской голос, не позволивший мыслям подарить сознанию недовольство декана факультета Пуффендуй, прорезал тихое пространство башни, оживив окружающее вокруг. Словно только что обратившийся в человеческое обличие оборотень, Нотт склонился над матовой коробкой и опустил бившиеся в дрожи руки в её тёмное пространство. Юноша ощутил своими тонкими пальцами обложку одной из их общей композиции. Прошла минута, две, три. Парень крепко держал картон, не позволяя себе взглянуть на него. Девять, десять. Все диски, сложенные в этот объёмный по своей форме квадрат, являлись вспоминанием их общей истории. Одиннадцать. Она была для него ядром, всем белым светом, в котором он нашёл смысл своего бытия. Двенадцать. «Надо не быть тряпкой, Нотт! Награди первую, попавшуюся в руки слабака, пластинку иглой проигрывателя. Дай ей жизнь. Дай её хоть кому-то, мать твою!» Тринадцать. Подождём до красивого числа, ведь начинать совершать что-то дельное куда приятнее именно под «чёткую цифру». Четырнадцать. Его (уже теперь чужая мисс) спасла (погубила) Теодора. Поставила ему капельницу (открыла историю болезни). Четырнадцать с половиной. Он ревновал её к музыке. Его эгоистичная натура требовала такого же сакрального отношения к себе. Он хотел стать для неё этим видом искусства. Пятнадцать. «Давай послушаем музыку, Тео. И пусть каждая композиция несёт воспоминания о нас.»