Anemoia

Сбившееся дыхание, собранная густая рвота в стенках трахеи, состоящая из слизи разных психотропных веществ, которых вводили в течение двух недель мальчику в рот через силиконовую трубку, капли пота на лбу и прилипшие кудри к нему – в таком состоянии проснулся Теодор Нотт Младший, постепенно щупая белую чистую крахмальную ткань простыни. Парень около десяти минут не мог вспомнить ни своего имени, ни фамилии. В голове звучал только звонкий смех Леди. Отдалённо. Её голос мальчик всегда узнавал. При любом состоянии. Дать адекватную оценку окружающих его серых стен и повторяющегося звука, исходящего из какой-то белой машины, на которой была видна зелёного цвета кардиограмма, слизеринец был неспособен. Поэтому мальчик молчал, сглатывая рвоту и старался как можно меньше подавать признаки жизни. Личный доктор слизеринца, являвшимся в последние два года чуть ли уже не родственником или, по крайней мере, близким другом для Теодора Нотта Старшего, не сразу увидел пробуждение парня, хотя всегда старался пристально следить за ним, ибо был единственным осведомлённым полукровкой в Лондонской психиатрической лечебнице о волшебном мире, чистой крови и провалах в памяти мальчика, что давал препарат Ксанокс. Мать доктора была волшебницей, отец-магглом, поэтому мужчина знал о существовании иного мира и не воспринял честную речь Нотта Старшего, когда тот положил своего сына на лечение, за некий фарс. Скорее, он, отключив присущее ему хладнокровие, взял ответственность за пациента. Личный врач в силу своей усталости не обратил на Тео внимание. Подключил ещё один аппарат и, закрывая дверь, скрылся в коридоре больницы, снимая очки и потирая переносицу. А вот филин, что сидел каждый день возле окна палаты, наблюдая большими зелёными глазами за своим хозяином, сразу же расправил крылья и полетел по направлению к поместью семьи Нотт. Каждый раз, когда Тео просыпался, то не мог вспомнить, что давно уже распрощался с волшебным миром и, можно сказать, привык к маггловской больнице. Доктор, ведя с ним долгую беседу, позволял картинкам соединиться в голове и, как только Тео вспоминал что-то, то сразу же в его мозговых извилинах собирался пазл, от которого, честно признаться, было не лучше. «Зачем они опять?» - ежеминутно думал про себя юноша, пытаясь не сорваться на ни в чём неповинную медсестру, что имела привычку вытирать лоб мальчика, - «Я хочу к моей Леди. Обратно. Хочу к моей Леди.» Пробуждение всегда было болезненным и тяжёлым. В последний год мальчик просыпался редко в силу изобилия лекарств в его организме. Психотропные вещества питались дофамином и окситоцином, и действовали на психическое состояние мальчика под стать дементорам – забирали всё счастье, оставляя только ненавистные и изнурительные эмоции. Теодор восстанавливал положительное начало в своём сознании с помощью музыки, доступ к которой заполучить с каждым разом было всё сложнее и сложнее. Как только филин видел медленно открывающиеся глаза волшебника, то тут же летел в поместье. Спокойно стучал в дверь клювом и, одаривая нежным укусом указательный палец Теодора Нотта Старшего, уведомлял его таким образом о состоянии мальчика. Доктор же обычно не спешил сообщать отцу Тео о его пробуждении. Делал всё так, как положено. Старался не напрягать больного и не давить на него, но каждый раз врывающаяся в палату фигура отца добавляла некой раздражительности к ситуации. Теодора хватало на две недели. Его состояние улучшалось, мелкая моторика давала положительные результаты, появлялся аппетит, а обильный наплыв галлюцинаций, что вводили слизеринца либо в психически-неконтролируемую паническую атаку, либо бросали тело в едва наступающий летаргический сон, переставал настигать сознание Тео, однако, как только тот слышал музыку, идущую от разных источников, будь-то звонок телефона, посвистывание уборщика, собрание капель в фонтане, расположенным в специальном разбитом парке для посетителей данной больницы, то сразу же все положительные показатели давали сбой, заставляя врачей хмуриться и отправляться за уже пребывающим в трансе возле проигрывателя мальчиком, а Старшего Нотта глубоко вздыхать, пока никто не видит, и пережидать осложнения сына в поместье, распивая порцию виски, стараясь при этом не разбудить беременную недо-жену, пере-любовницу. Что касается Старшего Нотта, то маггловский мир мужчине был уже не чужд. В последние два года он часто бывал в данном заведении, навещая сына, которого перевели из больницы Святого Мунго на шестом курсе в психиатрическую лечебницу «Бедлам», и уже знал некоторые привычки простолюдин. Волшебные ценители поили Теодора тыквенным соком и заставляли его спать, как только у того случались неврозы. Сославшись на незнание о его болезни, магический доктор посоветовал Теодору Нотту Старшему обратиться к маггловским врачам и соединил того с единственным психиатром, кто имел знания о волшебном мире. Отец долго колебался, но вскоре, после ещё одного срыва Тео решил отправить сына в психиатрическую лечебницу. А недальновидность магглов заключалась в следующем: никто из представителей простаков не чтил чистую кровь, им было невдомёк чувствовать разницу между аристократичным воспитанием и воспитанием магглорождённых. Единственное, что заставляло их уважать клиента по фамилии Нотт и его сына в виде пациента Теодора Нотта - это огромнейшее количество финансового вложения, которым мужчина не только заплатил, но и пожертвовал на нужды больницы. В заведении сразу же появились новые препараты, чистые кровати и комнаты отдыха для пациентов. Действительно, у мальчика было всё необходимое – встречи с друзьями в специально отведённые дни, вкусный, но, увы, редкий перекус настоящих магических сладостей, которым он объедался в личной палате при закрытых шторах, чтобы никто из маггловских больных не смог заметить наличие у мальчика неизвестных им необычных лакомств (Так было велено личным лечащим врачом Теодора), читал литературу из разных секций, украденной Забини из школьной библиотеки, даже успевал трахать Пэнси, правда, случалось это достаточно редко, ибо чистокровная подружка мальчика с особой опаской заходила в стены больницы, где, можно сказать, жил Теодор Нотт, и всё время не могла расслабиться, остерегаясь того момента, в котором в палату в любую минуту мог ворваться доктор. Тео это чувствовал и не получал настоящего удовольствия. Стенки влагалища чистокровной девицы сжимались и уж слишком плотно обнимали член, вернее, душили его, отчего Теодор, сжав зубы, увеличивал темп и делал грубые толчки, чтобы поскорее кончить. Но слизеринца это не огорчало и даже не вводило в раздражённое состояние, не беря в расчёт тот случай, когда он заткнул Пэнси рот яблоком, чтобы она перестала повторять фразу «Тео, сейчас сюда войдёт кто-нибудь». Вместо своей ладони Нотт заставил брюнетку с весьма аппетитными формами зажать между зубами плод, а когда та напомнила мальчику его Леди из навязчивых воспоминаниях, в которых нежное создание раздвигает ноги перед слизеринцем, пробуя свой сок с листочка бумаги во рту, что собран в комок, то Тео, ударив Пэнси, тут же предался неконтролируемому нервному срыву и, получив дозу успокоительных веществ, дающих крепкий сон, забыл обо всём, что прожил за день. Настоящее физическое удовольствие Теодор получал от встреч с его нежным созданием. Как только мальчик видел её, закрываясь в комнате, где стоял проигрыватель, то либо сразу кончал, отчего медсёстрам приходилось менять бельё парню, пока тот был в музыкально-наркотическом трансе, либо мастурбировал, чувствуя Леди в своём сознании. Встречался с Леди мальчик при весьма необычных обстоятельствах. После пробуждения и двухнедельного восстановления Теодор имел привычку исчезать из палаты на какое-то время и проводить часы возле музыкального аппарата, что стоял в дальнем углу запертой, ещё не доделанной комнаты для отдыха. Тео любил предаваться самоудовлетворению, параллельно слушая Шопена, Рахманинова и других композиторов. Помещение, в котором стоял необычный прибор, было заперто, однако, Теодору это не мешало. Несмотря на то, что мальчику не разрешено было пользоваться магией и сил, признаться честно, к тому, чтобы использовать невербальные заклинания у больного попросту не было, всё же к виниловым пластинкам пациент быстро получил доступ. Ему стоило лишь определённым образом задобрить молоденькую медсестричку, как та тут же, во время наступающего оргазма, выгибаясь на кровати мальчика, кивала на приказ Теодора «подпустить его к проигрывателю». И всё бы ничего, если бы биполярное расстройство, смешанное с диссоциативным расстройством идентичности, не мешало слизеринцу насладиться присутствием Леди в его сознании. Чертёнок в виде его второй личности каждый раз напоминал ему о том, что нехорошо трахаться с кем попало, а потом навещать нежное создание, закрывая глаза и попадая в транс от крутящейся пластинки. Однако, шизофрения, которая была диагностирована мальчику в лечебнице и её побочные эффекты позволяли Теодору входить в его придуманные миры, забывая на мгновение о существовании дьяволёнка, крепко закрепившимся в его сознании и носящего понятие «совесть». Иногда чертёнка было слышно при вводе транквилизаторов. Вещества, что позволяли мальчику успокоиться, стирали образ Леди и чётко формировали фигурку дьяволёнка. Мальчик стонал, пытаясь избавиться от него, а врачи, закрывавшие ему рот и выносящие его силой из комнаты, в которой находилось его спасение в виде пластинок, всё пытались понять: «Как мальчик проникает в комнату?». Пару раз ставили дежурных возле его палаты, но Тео, иногда всё же набираясь сил, умело использовал невербальное «Империо», правда, давалось ему это с большим трудом. После подобных заклинаний было тяжело дышать, переступать с ноги на ногу и чётко видеть картинку перед собой. Теодор, пару раз моргнув глазами, провёл кончиком языка по пересохшей нижней губе. Он мог забыть обо всём после эффекта психотропных веществ, но образ Леди никогда не выходил из его головы. После того момента, как мальчик впервые услышал Шопена, и выдуманное нежное создание пустила корни в его разум, Теодор нашёл смысл в своём пробуждении и делал усилия над своим сознанием во время привычных бесед с доктором, ожидая того момента, в котором лечащий врач поскорее отпустит его, и мальчик, оттрахав медсестричку, снова заполучит доступ к проигрывателю. Смех нежного создания продолжал заполнять слух парня. Он иногда менялся на вой. Мальчик неслышно разомкнул уста и тихо прошептал «Леди». Дикая тоска посетила его. Одиночество, бессмыслие и прострация. Анемойя завладела разумом мальчика. Он настолько сильно заскучал по моментам в его жизни, которые никогда не случались наяву, что его лёгкие покрылись коликами, а головка члена болезненно запульсировала. Лунный свет, пробирающийся сквозь решетчатое окно, добавлял некий сплин. Только слизеринец хотел встать с кровати и прошмыгнуть мимо палат, чтобы снова войти в волшебный лес с помощью старых пластинок, забытых кем-то в недоделанной комнате, перед этим навестив и отымев молоденькую медсестру, как в помещение ворвался Старший Нотт. Тео не успел закрыть глаза, а мужчина, ставя руки в пояс и выдыхая струю воздуха через сложенные в трубочку губу, запрокинул слегка голову наверх, благодаря про себя Салазара. Отец не спеша снял пиджак, повесил его на крючок, и, потерев руки, обдавая ладони теплом, подошёл к койке. Дотронулся до ремней, невесомо касаясь пальцами кожи мальчика, и расстегнул их. Несмотря на то, что Старшему Нотту всегда был страшен момент, в котором Теодор не узнает его, всё же он не прибегал к глупым фразам, а-ля «Тео, это я, твой папа, надеюсь, ты помнишь меня…» и прочее. Отец, навещая сына, когда тот приходил в сознание, имел привычку начинать диалог с альтернативных вещей: -Как Леди? - несмело спросил Старший Нотт, аккуратно освобождая руки мальчика от кожаных ремней. -Не совсем хорошо, - тихо сказал кудрявый, улыбнувшись, - Последний раз я видел её в горящем лесу привязанной к дереву. -Это у вас новые игры? – подняв уголок рта, интересовался отец, пытаясь верить в суть беседы. Ему давалось это непросто, но непринуждённый тон и низкий бархатный голос способствовали тому, чтобы сынишка доверял отцу и рассказывал всё, что произошло в его сознании, пока тот пребывал в трансе. -Нет, - чуть прошипев ответил мальчик, сгибая освобождённую руку в локте, - Просто я отымел Пэнси на её глазах. -Зачем? – с долей простоты и лёгкого веселья в голосе спросил отец, расстёгивая второй ремень. -Чтобы она никому не досталась. -Джентльмен. - с усмешкой сказал отец. Он чувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. В глубине своей души мужчина надеялся, что Тео резко повернётся, мотнёт головой и спросит о том, что за чушь несёт его папа, - Леди жива? -Сейчас нет, но стоит мне запустить пластинку на астрономической башне, и я попаду в воспоминание, где спасаю её. Я же чистокровный слизеринец. Мне просто не дали сделать этого. - Теодор так быстро говорил, что отец едва ли успевал за сказанной информацией, - До леса было много всего интересного. Мы трахались в музее. И на Рождество. И где мы только не любили друг друга... Я не приехал домой на каникулы, потому что хотел быть с Леди. Извини меня за это. Она бы осталась одна в школе, и тогда кто-то бы точно взял её к себе. Отнял бы её у меня. -Ты поступил по-мужски. Нельзя оставлять даму без внимания, особенно, если она твоя. - спокойным голосом говорил отец Нотта, полностью освободив конечности сына от кожаных ремней. Теодор, тут же встав с постели, ринулся к окну. -Джек улетел. Опять. - парень, облокотившись на оконную перекладину, взглянул на иссиня-чёрное небо, - Он всё время летит к Леди с целью сказать ей о том, чтобы она пришла в наш волшебный лес. Там ветви такого пастельного цвета, знаешь? Дементоры Азкабана каждый раз пытаются разлучить меня с ней. А главный дементор проводит со мной какие-то дурацкие беседы... - Теодор, запустив руку в волосы, развернулся к отцу, - Ты освободишь меня? Я целый год не видел Леди. -Прошло всего лишь 14 дней, Тео. Ты всего-навсего крепко заснул. - отец постепенно чувствовал наступающую тревогу, но чёткий хладный разум не давал мужчине расслабиться и пустить на самотёк панический страх за сына и за его неконтролируемое поведение. -Да? Странно. Прошёл год, после того, как я убил Леди. Это сюжет такой. Я изменю его в своей голове. Мне нужна лишь только правильная пластинка. Сегодня я встречусь с Леди и спасу её. Мужчина, нехотя проигнорировав речь сына, окинул взглядом прикроватную тумбу и увидел знакомую открытку, на которой была изображена репродукция фрески «Сотворение Адама». -Это… - отец не успел договорить, так как его тут же перебил Теодор. -Мы с Леди купили на маггловские деньги эту открытку после того, как посетили музей. Она отдала её мне. И я, - пациент развёл руки в стороны, поджал плечи и улыбнулся, - Как тупой романтик храню её. На самом деле открытка была подарена Тео молодой пассией отца. Та слишком увлекалась живописью и передала её вместе с корзиной с фруктами. Тео в очередной раз, схваченный врачами, запомнил изображение, что уже лежало на тумбе. При пробуждении сознание мальчика воссоединило в его разуме монументальную репродукцию, которая вскоре сыграла большую роль при прослушивании композиции «Хабанера». -Хорошо, - согласился с бредовым речевым потоком сына Старший Нотт, - Быть тупым романтиком не худшая вещь, Тео. Молчание, комфортно облегающее тела двух людей, было нарушено ворвавшейся в палату миледи, что слишком учащённо дышала и придерживала низ выпирающего живота одной рукой. Теодор Младший, скрестив руки на груди, поднял голову чуть вверх и услужливо поздоровался с неизвестной ему личностью, успев отметить про себя её нелепый образ и красивые, спускающиеся на хрупкие плечи, волосы: -Здравствуйте, - холодно сказал он, - Вас тоже посадили? -Здравствуй, Тео, - миледи переводила взгляд то на пациента, то на своего возлюбленного, чувствуя себя весьма странно, - Нет, Тео, меня… -Тео, присядь, - позвал сына к себе отец, перебив девушку. Он знал, что сейчас, в очередной раз, ему предстоит объяснить, а, точнее, напомнить мальчику о том, что в их семье будет пополнение. Младший, ломая пальцы, отчего те заполняли комнату соответствующим хрустом, медленно сел на кровать. Мужчина встал с койки, к которой ещё недавно был прикован его сын, и, бросив строгий, недовольный взгляд на свою пассию, усадил её в кресло, предназначенное для врача. Развернулся, сложил руки за спиной и спокойным голосом сказал: -Это… -А где мама? – перебил его сын, хмуря брови. -Тео, - продолжил отец, - Твоей мамы давно уже нет, - мужчина говорил холодно, чётко. Ему всегда казалось, что если резать наживую, то добыча не будет долго страдать, а сразу примет правила игры, - Она умерла. Ты станешь старшим в семье после меня. Тебя освободят и тогда… Наступающая неконтролируемая паническая атака стала постепенно стучаться в стенки разума Теодора. Яремная вена запульсировала, а пальцы задрожали. Ток прошёлся по всему телу мальчика. Навязчивая идея о том, что от него желает избавиться собственный отец за счёт нового плода от неизвестной ему дамочки, с которой, кстати говоря, Теодор имел весьма дружественные отношения, стала брать бразды правления над разумом пациента. Агрессия, рёв и выступившие жевалки вместе с потоком слёз заполнили восьмой этаж больницы. Мальчик резко встал и успел было накинуться на девушку, желая толкнуть её в живот, как тут же пришедшие врачи, которые с быстрой скоростью ворвались в палату, зажали его руки и, игнорируя истомные крики, приковали тело Теодора с помощью ремней к койке. Отец чувствовал вину. Ему было больно смотреть на сына, но ещё больнее было признаваться себе в том, что уже последний год и особенно в течение тягучих крайних четырёх месяцев его настигает одна и та же картина, вместе с чувством предательства своего чада, где Младший Теодор Нотт забывает обо всём. Признаться честно, Нотт Старший устал. Устал пить и видеть. Ответственность за нового человека, что неспокойно вёл себя в утробе матери, придавала неких сил и не позволяла мужчине сдаться, но амбивалентность мыслей, посещающих голову мужчины ежедневно, постепенно сводила хозяина поместья семьи Нотт с ума. Поэтому, сдерживая себя от гневных мыслей, направленных и на его возлюбленную, и на плод, что активно пинался в стенки живота дамы, и на сына, и на существование проигрывателя, как и на явление музыки в целом, мужчина, встретившись глазами с лечащим врачом, что не спеша зашёл вслед за санитарами, хладно кивнул. Тот, поняв желание клиента, вышел из палаты, направляясь в комнату, где стоял проигрыватель. -Папа, пожалуйста, не дай им напичкать меня! – кричал Теодор, сопротивляясь крепкой хватке медбратов. -Не трогайте его, - тихо сказал Старший Нотт, переводя взгляд на жену, - Иди вниз, - мягко приказал он ей, помогая подняться, - Скоро отправимся домой. Санитары, бросив раздражённый взгляд на клиента, расстегнули ремни. Теодор Нотт для всей больнице был неудобным и самым сложным пациентом из всех. Собравшиеся в большой ком психические расстройства у мальчика и привилегии клиента в виде его отца не позволяли приступить к полному лечению пациента, ибо мужчина запрещал уничтожать проигрыватель. Санитары только ломали пластинки, пытаясь таким образом свести психическую манию к музыке у мальчика «на нет», но именно сегодня то ли от накопившейся апатии, то ли от наступающей депрессии, в связи с повторяющимся поведением сына, Старший Нотт принял решение разбить проигрыватель, надеясь таким образом на то, что его сын при пробуждении забудет об этой дьявольской вещицы, не найдя её в комнате. Кудрявый мальчик, громко выдохнув, широко улыбнулся, осознав, что его кровь не будет наполнена транквилизаторами на сегодняшний вечер. -Спасибо, отец, - радостно сказал Тео. Его настроение тут же прибавилось, награждая шкалу позитивного состояния высоким градусом. Он встал и крепко обнял отца, - Сегодня ночью я спасу Леди из горящего леса, и мы будем счастливы, как и ты. И у нас тоже будет пополнение в семье. И наша семья станет большой. Да, папа? – речь мальчика снова стала быстрой, отчего некоторые слова заплетались в потоке. В моменты особого положительного возбуждение он напоминал Старшему Нотту ребёнка, искренне радующемуся несуществующим вещам, - Леди уже была у нас в поместье, ты разве не помнишь? - Теодор, заглянув в карие глаза мужчины, широко улыбнулся, - Я познакомлю вас! Тебе она понравится. Моя Леди очень воспитанная девушка. Нежная. Точная противоположность чёрному небу. Она моя. Отец, моя Леди… - мальчик остановился, заметив через дверной проход, который остался открытым, идущего лечащего врача. В руках он держал проигрыватель, - Пап… - с некой тревогой обратился к Старшему Нотту Тео, - Куда… Мужчина, крепко зажав кисти рук сына, не позволял ему дёрнуться. Теодор, наградив отца убийственно-гневным взглядом, которого тот ещё ни разу не получал в свой адрес, заставил ослабить хватку. Мальчик тут же вылетел из палаты, поскользнувшись на полу. Догнать доктора было сложно. У Тео не было сил, так как совсем недавно он чувствовал болезненные для его сознания резкие перепады настроения, однако, он старался фокусировать взгляд на лестнице, по которой бежал, и держать ровное дыхание. Миновав седьмой этаж, шестой, пятый и остальные, мальчик наткнулся на картину, в которой подчинённые врачи открывают крышку проигрывателя и пытаются оторвать её, натягивая ту на себя, выдирая её из петель. -Нет, - тихо сказал Тео, мотая головой. Пот заливал веки, а саливация, собравшаяся во рту в виде пены, не позволяла голосу просочиться сквозь связки, - Нет, нет, только не это. Я не буду слушать. Я стану примерным заключённым. Не трогайте, пожалуйста, нет, - мальчик хотел было броситься с кулаками на врачей, что уже ломали иглу музыкального аппарата, как тут же его снова перехватили сзади, крепко связывая запястья мягкими специальными небольшими канатами, - Нет! - Тео переводил взгляд то на сдерживающих его тело докторов, то на проигрыватель, - Пожалуйста, не убивайте мою Леди. Она не виновата. Это всё я! Я исправлюсь! Я больше не буду её тревожить! Только, - голос мальчика наконец перешёл на рёв, а пена, что заполнила рот, спустилась до подбородка и испачкала медицинскую рубашку пациента, - Только не убивайте мою Леди! Это её дом! Наш лес… Пожалуйста! Крик мальчика слишком бился о стены первого этажа больницы, обдавая слух звонким рикошетом, поэтому личный врач, ударив несколько раз проигрыватель о железный стол, холодно сказал, не оборачиваясь на держащих тело Тео докторов: -Двойную дозу дезоморфина. Сейчас же! - врач, почувствовав наступающую тишину, отдал части поломанного проигрывателя рядом стоящих с ним докторам и, выдохнув, привычным тоном сказал, - Вынесите это в бак. Завтра приедут службы и дьявольская вещица будет на свалке, Хвала Господу. Развернувшись, доктор кивнул держащим тело мальчика врачам. Те, взвалив на себя Тео, направились в палату. Другие доктора исполнили приказ, вынося поломанные остатки проигрывателя в бак. А личный лечащий врач-полукровка, прочистив горло, тихо сказал сам себе: -Типичное маниакальное расстройство, связанное с музыкой. Наконец-то закончилось. У одного живопись, у другого музыка, чёрт возьми. Платят, что ли, за способность к тому, что чувствуют искусство? Хах. И умудряются винить себя, когда не получают нужную дозу. Убивают кого-то, привязывают к деревьям... Слушают навязчивые мысли..., - доктор выдохнул, - Не трус ты, Тео, будь спокоен. Ты всего лишь мой пациент. Очередной. - усмехнулся он. На следующее утро Теодор не проснулся. Через день тоже. Прошло две недели, мальчика всё также пичкали таблетками и меняли ему бельё. Пульс был ровным. Чертёнок не доставал сознание парня совестными фразами. Он исчез. В голове Тео было пусто. Тишина. Филин также следил за Ноттом. Пристально наблюдал и при каждом неосознанном движении мальчика во сне расправлял крылья, надеясь на пробуждение хозяина. В один из дней Тео проснулся, чувствуя навалившуюся головную боль, однако, птица не шелохнулась. Только издала звук и всё. Леди была стёрта из памяти, как и знания о собственном имени, фамилии, наличии семьи и даже о животном в виде филина по имени «Джек». Теодор, обратив внимание при медленном пробуждении на птицу, кратко улыбнулся, даже не успев подумать о том, откуда в районе Лондона в дневное время летают совы и так добровольно садятся на решётку окна. Последующие недели мальчик всё ещё был прикован к кровати. Иногда его выпускали прогуляться по саду в присутствии медбратов, что следили за его действиями. В оставшееся время, после принятия пищи, кудрявый пациент, завладевший сердцем одной из медсестрички, что так явно выражала желание следить за состоянием Теодора Нотта, засыпал, ибо сил воспринимать действительность не хватало. Лекарства слишком завладели разумом Тео и его способностью к обычному процессу жизнедеятельности. С каждым днём он напоминал тряпичную куклу. Тоска нагнетала его при, если так можно выразиться, осознанном состоянии, и даже яркие краски цветов в саду, журчание дистиллированной воды в фильтре, бьющиеся друг об друга капли в фонтане и какие-то своеобразные сладости, которые были переданы неизвестным мужчиной, вселяющего доверие и необъяснимое тёплое чувство у Тео, не давали никакого, хотя бы малейшего выброса эндорфина в его голову. Через полгода успешного лечения, Теодору было разрешено ходить по окрестностям Лондонской психиатрической лечебницы «Бедлам» без надзора. Он часто рисовал в комнате отдыха, вычерчивая чёрным маркером хаотичные круги, и постепенно стал вспоминать отца, навещающего своего сына каждый день. К его возлюбленной он так и не привык, и с недоверием поглядывал на маленького сводного братика, который трогал щёчку теперь уже официальной второй жены Теодора Нотта Старшего. В один из дней, парень, вдыхая грудью запах только что приготовленного безалкогольного глинтвейна, смешанного с запахом препаратов, решил посетить новую сделанную комнату отдыха. Войдя в неё причёсанным, чистым, мальчик увидел белое фортепиано, стоящее поодаль комнаты. Хмыкнул, сел на диван, расположенный возле инструмента, и принялся рисовать. Мальчик не испытал никаких эмоций при игре девушки, что сидела за музыкальном инструментом. Только кратко ухмыльнулся, успев подметить про себя её красивые белокурые волосы, обнимающие хрупкую спину девушки и накрывающие ткань её кремового платьица. Как только он взял в руки маркер, чьи колпачки были затуплены, молодая девушка прекратила играть и развернулась, обращая зелёные глаза на Теодора. -Ты любишь музыку? – спросила она внезапно тоненьким голосом, отрывая глаза мальчика от белого листа. Теодор, встретившись с её взглядом, который напоминал тёплое одеяло, тут же почувствовал, как его грудная клетка приятно сжимается, а низ живота сводится в наступающим возбуждении. Мысль о том, что парень мог видеть её где-то раньше параллельно кружилась вместе с оценкой красоты девушки. -Никогда не понимал…как можно любить… что-то…нематериальное, - рвано сказал Теодор, подбирая слова, с которыми он заново познакомился, читая литературу, нашедшую у себя в прикроватной тумбе. Мальчик сглотнул, кратко облизнув нижнюю губу. Отводить взгляда от девушки он не хотел. Она была красивой. Её руки были нежными. Она напоминала точную противоположность чёрному небу. -Хочешь я сыграю тебе Шопена? Музыка вылечит тебя, Тео. Она поймёт, и я пойму. Тихие ноты «Си,до,ре,ля,си,соль,фа,фа,фа,фа…» постепенно заполнили комнату. Теодор, почувствовав, будто бы в его тело вдыхают новую жизнь, медленно встал и не спеша подошёл к играющей леди, которая, в свою очередь, достаточно виртуозно общалась с инструментом. Его руки невесомо и неконтролируемо накрыли её плечи. Нежное создание, начиная играть новый такт, обернулась, встретившись с ошеломлённым взглядом Теодора Нотта, и аккуратно произнесла: -Я скучала, Тео.