Придется уступить

Все происходящее – чистейшая случайность. В планы Гарри не входило подслушивать – никогда в принципе не был фанатом такого сомнительно времяпрепровождения. Но – вот он. Здесь. Сейчас. Прячется за углом, укутавшись в мантию-невидимку, и даже дышать пытается поменьше – чтобы ничем себя не выдать. А в это время Седрик со смутно знакомым Гарри парнем что-то обсуждают. Обсуждают очень конкретное что-то, на самом деле. И у этого конкретного чего-то есть вполне конкретное имя. Чоу Чанг. Оно-то и приковало Гарри к месту, когда он уже собирался тихо уйти незамеченным. Потому что последние несколько дней все его мысли были заняты именно Чоу и попытками придумать, как бы пригласить ее на этот дурацкий Святочный бал. Кто вообще решил, что всякие балы и приглашение девчонок на них – хорошая идея? Дайте Гарри два сражения с драконом, пожалуйста! А тут – вот. Седрик. Говорит со своим предположительно другом. О Чоу. И у Гарри в желудке появляется неприятное, отдающее тошнотой предчувствие. Очень скоро он убеждается, что предчувствие его не подвело. Потому что уже в следующую секунду Седрик вдруг говорит: – Я хочу пригласить Чоу на бал. Изо рта Гарри тут же вырывается непроизвольный возмущенный звук – приходится прижать ладонь к лицу, чтобы его заглушить. Вот только Седрик все равно замолкает на полуслове; оборачивается, хмурится – Гарри настойчиво напоминает себе, что на нем мантия-невидимка, и если он сейчас побежит, то только с большей вероятностью себя выдаст. Но, кажется, Седрик быстро решает, что звук ему просто померещился – и уже вновь поворачивается к своему другу, продолжая разговор. В это время Гарри, который, в общем-то, услышал все, что ему нужно – тихо из коридора выскальзывает. Первая его мысль – тут же бежать к Чоу. Проламывать вход в башню Рейвенкло, дарить ей сердце, почки, Пивза – все, что только пожелает, лишь бы согласилась пойти с ним на Святочный бал. Гарри быстро себя останавливает. Потому что типично гриффиндорские приступы слабоумия-и-отваги – это, конечно, хорошо. Но когда они срабатывали так, как хотел Гарри? Ему нужен план. Ну, настоящий план – а не как обычно. Потому что он совершенно определенно не позволит этому самодовольному Диггори себя обойти! И как он вообще посмел… Да Гарри тут приглашение Чоу днями обдумывает! Диггори что, девушек мало, или как? Почему понадобилась единственная, которая приглянулась Гарри?! Вот только сам Гарри в разработке планов ой как не силен – это если выражаться тактично и наименее болезненно для его самооценки. Поэтому он идет к двум людям, которым безоговорочно доверяет и которые в состоянии помочь ему с этим самым планом. Потому что, ну, правда, на кого еще Гарри полагаться, если не на самую умную ведьму, которую он когда-либо знал, и на шахматиста, который эту самую ведьму на раз-два обыгрывает – к ее огромному раздражению? Может, Гарри и не хорош в планах. Зато он определенно хорош в выборе друзей.

***

В квиддич Гарри ему проиграл. Кубок выбрал Диггори для Турнира сам – а не потому, что кто-то это подстроил, лишь бы его убить. Теперь еще и девушку придется уступить? Ха! Не дождется. Кто еще кому будет уступать.

***

Так что Гарри идет к Рону и Гермионе – и, бурча, в паре слов описывает им обстановку. Дилемму. Личностный кризис. Чертов апокалипсис! И, к удовлетворению Гарри, Рон выглядит именно настолько возмущенным и шокированным, насколько себя ощущает сам Гарри; Рон открывает рот и закрывает рот, явно пытаясь подобрать слова для выражения своего возмущения – но вот Гермиона, с другой стороны… – И что именно мешает тебе просто пойти и просто пригласить Чоу завтра на Святочный бал? Гарри с Роном переглядываются – и Гарри уверен, что взгляды у них в этот миг абсолютно одинаковые. Возмущено-смиренные. Потому что. Ну. Гермиона. – Да как ты смеешь?! – в конце концов, первый выражает их с Гарри общую мысль Рон. – Будто можно вот так просто подойти – и пригласить! Здесь нужен план! Гарри активно, согласно кивает – вот! Да! Хоть кто-то его здесь понимает! – Я действительно не могу просто пригласить ее, Гермиона. Не теперь, – примирительно произносит Гарри, когда видит, что теперь начинает выглядеть возмущенной сама Гермиона – тем праведным возмущением, с которым она смотрит на них, когда понимает, что они не вызубрили от корки до корки Историю Хогвартса. – Даже если я успею первым, и даже если Чоу каким-то чудом согласится – стоит только Диггори пригласить ее самому, как, очевидно, она тут же вежливо мне откажет, чтобы пойти с ним. И на этом моменте к Гарри резко оборачивается Рон, до этого сверливший взглядом Гермиону, и его возмущение сменяется искренним непониманием. – Это еще почему? Не удержавшись, Гарри закатывает глаза – эх, и он еще думал, что Рон его понимает! И начинает перечислять очевидное, демонстративно загибая пальцы: – Лучший ученик школы. Староста. Капитан команды по квиддичу. Был выбран для Турнира Трех Волшебников. Всеобщий любимчик. «…и красавчик», – почему-то мысленно добавляет Гарри, но вслух, к счастью, ничего такого не произносит. Хотя это вполне объективный факт, если задуматься. Но Гарри задумываться не хочет – его самооценка и так уже забилась под плинтус, пока он все это перечислял, и жалобно оттуда хнычет, так что он только заканчивает иронично: – И против всего этого – какой-то я. Все вполне очевидно, не считаете? – Во-первых, ты так нахваливаешь Седрика… Уверен, что именно Чоу – та, кого ты хочешь пригласить на бал? – хмыкает Гермиона, и Гарри строго на нее смотрит. – Гермиона. Сосредоточься. У меня тут серьезная проблема. – Заметь, ты сам попросил, – пожимает она плечами. – Так что, для начала – ну да, какой-то ты, – с неприкрытым скептицизмом фыркает Гермиона, передразнивая его. Но, что самое ужасное – Рон активно кивает, соглашаясь с ней, а его возмущение, кажется, теперь направлено на самого Гарри. Эй! Разве они не были одной командой?! – Какой-то герой магического мира, победитель Того-кого-нельзя-называть и ловец, который не пропустил ни одного снитча – тот матч с дементорами не считается. – А еще такой же чемпион Хогвартса, как и Диггори, – небрежно добавляет Рон – но Гарри, теперь уже знающий, где нужно искать, замечает отголоски застарелой боли, напоминающей об их ссоре, последствия которой еще не успели до конца зарубцеваться И которую Гарри с радостью вычеркнул бы из головы. – Но Диггори выбрал сам кубок. Мое же имя вылетело из него только потому, что это подстроил кто-то, кто хочет меня убить! – возмущенно вскидывается Гарри, игнорируя то, как и Рон, и Гермиона вздрагивают на слове «убить» – также игнорируя и собственное чувство вины из-за этого, когда продолжает: – Есть разница, знаете ли! – Детали, – все с той же обманчивой небрежностью отмахивается от него Рон. – Суть в том, что вы оба чемпионы. И. О! – подпрыгивает он на месте и едва не всплескивает руками, явно испытав какое-то озарение. – А еще ты уже дважды дал под зад Тому-кого-нельзя-называть за время своей учебы в школе! Гермиона важно кивает, соглашаясь с аргументом – Гарри же недовольно бухтит: – Но со всем этим мне просто… – …везло и без чужой помощи ты бы не справился, – хором заканчивают за него Рон и Гермиона, синхронно закатывая глаза и не глядя давая друг другу пять – Гарри не знает, раздражаться ему из-за этого или веселиться. Он выбирает третий вариант и поворачивается к Рону, обвинительно указывая на него пальцем. – Я думал, ты на моей стороне. – Я всегда на твоей стороне! – без сомнений выпаливает Рон в ответ – но тут же сникает, морщится. Исправляется тише – и Гарри ненавидит это идиотское чувство вины, проскользнувшее в его голос и взгляд: – Ну, почти всегда. Вот только, не давая Гарри никак среагировать, ни слова вставить – Рон тут же моментально встряхивается и с фальшивым энтузиазмом продолжает: – Но точно не тогда, когда ты несешь всякую чушь. Демонстративно закатив глаза, Гарри решает спустить ситуацию на тормозах – они слишком близко подобрались к тому, чтобы начать обсуждать то-о-чем-они-не-говорят. Самому Гарри было более, чем достаточно того, что Рон поверил ему, что принял обратно и снова стал его другом, и он слишком боится все испортить дурацкими эмоциональными разговорами – поэтому совсем не по-гриффиндорски, трусливо позволяет Рону с темы съехать, возвращаясь к изначальному предмету обсуждения. – Но я все еще настаиваю, что мне нужен план, – упрямится Гарри. – А я все еще настаиваю, что тебе нужно просто ее пригласить, – не уступает Гермиона. – Я же все еще настаиваю, что тут согласен с Гарри, – вклинивается Рон – и наставительно указывает пальцем на Гермиону. – Нельзя просто так взять – и пригласить девчонку на бал! Это так не работает. – Именно так это и работает, – холодно вздергивает бровь Гермиона – а затем добавляет с легкой ехидцей. – Если ты до сих пор сохнешь по чемпионке Бобатона, с которой у тебя ни единого шанса – это не значит, что у Гарри тоже… – Что? Сохну? О чем это ты, Гермиона? Ни по ком я не сохну! – взвизгивает Рон, прерывая Гермиону на полуслове и сливаясь цветом лица со своими огненно-рыжими волосами – чем с головой себя выдает; но он тут же поворачивается к Гарри и чуть свысока произносит: – Не слушай ее, Гарри. Она совершенно ничего в этом не понимает. Позади Рона скептично хмыкает Гермиона – но Рон игнорирует это, вдруг подаваясь вперед. Удерживая взгляд Гарри, он предельно серьезно, с до невозможности искренним, даже торжественным пафосом провозглашает: – Мы добудем тебе девчонку на бал, Гарри Поттер. Или я не Рон Уизли. И хотя часть Гарри понимает, что как минимум частично Рон делает это из чувства вины – именно в этот момент он особенно отчетливо осознает, как же сильно скучал по своему лучшему другу. Гермиона крутая, конечно, но… Она не Рон. Если не является подтверждением настоящей дружбы тот факт, что друг готов поддержать любую идиотскую идею, даже состоящую в составлении планов по приглашению девушки на бал, лишь бы она не досталась сопернику – то что вообще есть настоящая дружба? Так что в ответ Гарри кивает с таким же торжественным пафосом, и они несколько секунд смотрят друг другу в глаза, закрепляя свой союз.

***

Гарри уверен, что отчетливо слышит шлепок, с которым, вероятно, ладонь Гермионы приземляется на ее лицо. Они с Роном оба это игнорируют.

***

Ну а затем начинается составление этих самых планов. И вся суть в том, что Гарри уверен – ему для начала нужно как-то привлечь внимание Чоу. Доказать – он заслуживает ее на бал отвести, чтобы, когда Диггори тоже попытается Чоу пригласить, в ней все же перевесило желание пойти на бал с Гарри. Ну, или чтобы перевесило уважение к нему и вежливость, из-за которой она не стала бы отказывать, уже согласившись. …в принципе, подошло бы, и если Чоу попросту пойдет с Гарри на бал из жалости. Да. Так тоже можно. Он не особенно привередлив. Так что Гарри начинает делать… Всякое. Для начала – пытается подарить Чоу цветы. Но к тому моменту, когда букет к ней попадает, он успевает пройти все круги ада – спасибо Пивзу, – и выглядит так, будто добыт прямиком из желудка Пушка. Стоит Гарри это осознать – как букет уже оказывается в руках чуть морщащейся, но явно пытающейся изобразить вежливую улыбку Чоу. Поэтому Гарри спотыкается, мямлит, вырывает цветы из ее рук и уносится с ними Далее следует попытка пригласить ее поужинать на кухне Хогвартса – Добби, создание света, всегда преисполненное благих намерений, слегка перегибает с усилиями, пытаясь угодить великому-Гарри-Поттеру. И все чуть не заканчивается катастрофой, в которой жертвой могли бы стать волосы Чоу. После случаются сладости из Сладкого королевства – судя по выражению лица Чоу, ей досталась бракованная упаковка Берти Боттс с одними мерзкими вкусами. Несколько шалостей из Зонко – что чуть не превращается в синяк под глазом Чоу. И дальше. Дальше… Гарри все в большем отчаянии. Вместо того, чтобы стать лучше – с каждой его попыткой все, кажется, становится только хуже. И снова хуже. И опять хуже. Хуже даже тогда, когда хуже уже, кажется, некуда. Но дело в том, что помимо очевидной проблемы – самого Гарри – существуют еще две. Во-первых, Рон. Он действительно искренне пытается – но, как выясняется, разбирается в том, как именно нужно завоевывать девичьи сердца, едва ли не хуже самого Гарри. Что о чем-то да говорит – учитывая, какое Гарри воплощение катастрофы. Но он не решается ничего Рону сказать. Потому что, для начала, правда ценит его попытки – даже если те закапывают и все надежды Гарри, вместе с самим Гарри, все глубже и глубже. Ну, а еще… Он просто слишком рад тому, что Рон вновь рядом, и Гарри невероятно тепло от того, с каким энтузиазмом – пусть даже разрушительным – тот бросился ему помогать. Так что, по итогу – Гарри слишком страшно Рона случайно обидеть и опять его потерять. Но есть и вторая, куда более серьезная проблема. Диггори. Диггори, мимо внимания которого явно не прошли все эти попытки Чоу завоевать – и он… начал предпринимать собственные попытки. Насколько Гарри может судить, Диггори пока что официально не приглашал ее на бал, вместо этого будто издеваясь над ним. Гарри попытался подарить Чоу цветы? – Диггори дарит ей горшок с певучими маргаритками, заставляющий Чоу расплыться в мягкой улыбке. Гарри попытался устроить для Чоу ужин на кухне? – он узнает, что Диггори отвел Чоу в Три метлы, где они провели, судя по рассказам, весьма очаровательный вечер. Ну и дальше – как по чертовому списку. Кажется, будто он всегда – всегда – на шаг впереди Гарри, даже когда теоретически сам Гарри этот шаг сделал раньше. И Диггори такой… Такой… С этими своими маргаритками, улыбками, приглашениями в Три метлы. Может ли Седрик Диггори быть еще идеальнее? Может ли он вообще хоть в чем-то, хоть один чертов раз ошибиться? Диггори в принципе реален? Может, он просто какая-то проекция, созданная основателями Хогвартса, желавшими воплотить образ идеального парня? Может, Хельга и Ровена хотели порадовать своих учениц? Или даже учеников. Хм… Мысли Гарри определенно начинают течь куда-то не туда – он заставляет себя сосредоточиться. Да, точно. Дурацкий идеальный Диггори с его дурацкими идеальными волосами, идеальным голосом, идеальной улыбкой, идеальным всем! В тот день, когда он споткнется на ровном месте – вселенная содрогнется и наступит всеобщий коллапс. Ну или как-то так – Гарри не физик, в Хогвартсе даже не знают такого слова, как «физика», осудите его. Ладно, Гермиона точно знает – но это Гермиона, у нее в голове наверняка есть обширная библиотека, побольше хогвартской, в которую она ходит отдыхать, когда Гарри и Рон излишне ее… утомляют. Это самое вежливое и цензурное слово, которое удается мысленно подобрать. К слову, о самой Гермионе – она мало того, что отказывается во все это ввязываться и помогать. Так еще и начинает приседать Гарри на уши на тему того, что пора бы ему перестать страдать ерундой и подумать уже наконец о втором задании Турнира. Но Гарри от нее только отмахивается – пф-ф, да до него еще уйма времени. А вот Святочный бал сам себя не станцует! Так что золотое яйцо, к которому не прикасался со дня первого тура, Гарри старательно игнорирует – как игнорирует и жужжание Гермионы, становящееся все более настойчивым. У него есть проблемы посерьезнее.

***

Например – Диггори!

***

Гарри не отлавливает тот момент, когда негласная битва между ним самим и тем самым Диггори за приглашение Чоу на бал вдруг становится достоянием всего Хогвартса. Все происходит как-то слишком уж быстро. Вот близнецы подлетают к Гарри с широкими, шаловливыми улыбками, которым он научился не доверять еще на первом курсе – и предлагают помочь. Есть у них парочка новаторских, пока что неоцененных изобретений, которые помогли бы юным джентльменам, желающим заполучить сердце дамы… И Гарри, безусловно, их ценит – но открещивается от этого предложения раньше, чем близнецы успевают закончить друг за другом мысль, и спешно ретируется. Ну, до того, как они убедят его, что их новаторская-и-пока-что-неоцененная-но-определенно-работающая-просто-доверься-нам-Гарри идея действительно того стоит – а то эти могут. А на следующий день вдруг выясняется, что весь Хогвартс сошел с ума. Потому что следом к Гарри начинают подходить со своими идеями другие гриффиндорцы – вначале знакомые. Шеймус. Дин. Лаванда. Потом постарше – Анжелина. Кэтти. Следом люди, с которыми он едва ли обменялся парой слов за все время обучения. Ну а дальше те, кого Гарри, кажется, вовсе никогда не видел... Краем глаза и краем уха он улавливает, что с Диггори происходит тоже самое. И вдруг выясняется, что Хогвартс по новой разделился на два лагеря, один из которых болеет за Диггори, а второй – за Гарри. Только теперь не по причине их чемпионства. А по причине того, что каждый лучше знает, кому из них двоих должно достаться сердце Чоу. И поначалу Гарри даже немного тронут тем, сколько людей его поддерживает – первые месяцы после того, как кубок выплюнул его имя, все еще свежи в памяти, – и вполне искренне выслушивает идеи, надеясь, что там будет что-то путное. После третьего предложения просто проделать-с-Чоу-кабедон – чем бы этот кабедон ни был, но звучит как что-то явно неприличное – понимает, что нет. Не будет. – Просто продемонстрируй ей своего дракона, Поттер! – однажды кричит ему вслед какой-то громила-семикурсник, заставляя студентов рядом с ним зайтись хохотом – и Гарри хмурится. А это что должно значить? Если он намекает на первый тур – то Гарри, определенно, предпочел бы еще раз столкнуться с драконом, чем вот это все. И чего он вообще тогда жаловался? Дракон – легкотня! Другое дело – девушки… Но не то чтобы Гарри кто-то дает выбор. Он уже хочет переспросить, о чем это – но Рон, отчего-то опять слившийся цветом лица с волосами, оттаскивает Гарри в сторону, не давая ему рта раскрыть. – Пойдем уже, Гарри. Не слушай их. Давай лучше обсудим ту идею с парселтангом и змеей. Ну, знаешь, настоящей змеей. Я не имел в виду ничего такого! – вдруг срывается в панический визг Рон – и Гарри только непонимающе на него смотрит. Что вообще с ним сегодня такое? Но идею с парселтангом и змеей Гарри и так уже отмел. Что-то ему подсказывает – ни одна девушка не будет в восторге от всяких там без ее согласия выпущенных змей, какими бы большими они ни были и как бы хорошо хозяин ни умел ими управлять. Что-то в этой мысленной цепочке царапает мозг Гарри. Звучит оно как-то… Хм. Неважно. В общем – не вариант.

***

А что – вариант? Какой хороший вопрос, ответ на который Гарри уже неделями пытается отыскать.

***

Очень быстро Гарри понимает – весь этот нескончаемый поток советов и внимания весьма… нецензурно утомляет. Он в принципе никогда не был особым фанатом этого самого внимания – а теперь его прям становится совсем слишком, пока советы превращаются в совсем дикие. Поэтому Гарри начинает от своих незваных помощников сбегать – здесь ему стоит сказать спасибо нескольким своим настоящим, дельным помощникам. Мантии-невидимке, надежно укрывающей от чужих любопытных глаз. Карте Мародеров, которая помогает не только устраивать шалости, но и бежать от них. И собственной некоторой нелюдимости, благодаря которой Гарри знает достаточно укромных уголков Хогвартса, где можно спрятаться ото всех. Ну, ото всех, кроме Рона и Гермионы – но эти двое зачастую понимают, когда Гарри действительно хочет побыть один и не пользуются тем, что всегда знают, где его можно найти. Ну, а когда не понимают – Рон всегда может остановить Гермиону от ее благородных порывов по спасению неприкаянной души Гарри и говорению с ним обо всяких эмоциях. Благослови Мерлин этих двоих. Хотя, с другой стороны – именно желание ото всех сбежать приводит Гарри к той катастрофе, в которой он вдруг оказывается. Приводит к тому, что все окончательно выходит из-под контроля. А ведь, казалось бы, куда уж сильнее-то?

***

Но дело в том, что все происходящее вновь – абсолютная, чистая случайность. Точно также, как чистой случайностью был тот самый подслушанный идиотский разговор, из-за которого все началось. Вся жизнь Гарри – просто одна нелепая случайность. И почему-то эпицентром всех этих катастрофических случайностей в последнее время становится Седрик Диггори.

***

И вот именно так, в попытке сбежать от очередного потока сомнительных советов – Гарри оказывается в дурацкой теплице. В дурацкой теплице, которую не проверил на карте, потому что слишком спешил скрыться от очередного потока советов. В дурацкой теплице, где встречает дурацкого Диггори, который застывает дурацким истуканом – и даже так остается по-дурацки идеальным. Да чтоб его. И когда они оказываются друг перед другом нос к носу – наступает длинная, напряженная пауза. – Диггори. – Поттер. Тишина. Тишина. У Диггори появляется напряженная морщинка между бровей – но и она все еще не портит его дурацкое идеальное лицо. Да где справедливость вообще?! И в это самое лицо смотреть немного сложно – чуть-чуть ощущается, как смотреть широко распахнутыми глазами прямиком на солнце, – но Гарри отказывается первым отводить взгляд. Ну уж нет. Он и так уже слишком во многом Диггори уступал и проигрывал – вон, борьбу за приглашение-на-бал девушки тоже проигрывает сокрушительно! Так не пойдет. Поэтому Гарри продолжает упрямо на Диггори пялиться – пытаясь выглядеть внушительно и, может быть, даже чуточку угрожающе; старательно игнорируя мысль о том, что обычно все его попытки быть угрожающим больше напоминают надутого ребенка. А затем. Совершенно внезапно. Морщинка между бровей Диггори вдруг разглаживается. И выражение его лица вдруг светлеет, и он вдруг фыркает – фыркает, черт возьми! Гарри дуется сильнее… в смысле, сильнее выглядит угрожающе, да. Диггори что, еще и смеяться над ним вздумал?! – Ты тоже здесь прячешься от всех этих многочисленных советчиков, которыми переполнился Хогвартс? Гарри моргает. Все его попытки выглядеть внушительно-угрожающе-не-как-надутый-ребенок тут же оказываются забыты. Это – определенно не то, что он ожидал услышать; хоть и в принципе не представляет, а что же ожидал. О, – весьма глубокомысленно думает Гарри. – О, – все так же глубокомысленно озвучивает мысль. По какой-то причине Гарри даже не пришло в голову, что Диггори тоже может происходящее напрягать. Ну, то есть… Он же идеальный, да? Разве вот такие идеальные люди – не остаются идеальными рядом со своими многочисленными поклонниками? Это Гарри здесь – воплощение неловкости, неуклюжести и в целом социальной катастрофы. Диггори же – это совсем другой уровень. И вдруг, здесь и сейчас, когда он дружелюбно, без тени насмешки Гарри улыбается – сам Гарри не может вспомнить, почему вообще на него злился. Седрик ведь… то есть, Диггори… то есть, все-таки Седрик – всегда казался ему нормальным. Он не выделывался и не кичился ни своим значком старосты или капитана команды, ни своими знаниями или умениями, ни тем, что кубок выбрал его. Он и не насмехался на Гарри в те, первые месяцы – и вроде бы, пытался утихомирить своих куда менее сдержанных друзей. Да, одновременно с этим он и не верил в то, что Гарри свое имя в кубок не бросал – но… Даже Рон ведь не поверил. Не сразу. И если Гарри так задумается – то ему, наверное, на месте Седрика тоже было бы обидно, если бы он так много трудился, чтобы стать чемпионом. А потом пришел бы какой-то Гарри Поттер – и легко занял место рядом с ним. Мало того, что без усилий – так еще и обманом. Пусть даже этот обман принадлежал не рукам Гарри – но с чего бы Седрику верить? И эта его дурацкая улыбка, из-за которой Гарри чувствует себя странно завороженным… Был ли хоть у одного плана Гарри по приглашению Чоу на бал хоть какой-то шанс, если Седрику достаточно вот так улыбнуться – и все девушки в радиусе поражения тут же его? Или не только девушки – мелькает в голове странная мысль. Но Гарри от нее отмахивается. Суть в том, что вполне очевидно, кого именно выберет – всегда должна была выбрать Чоу. Так что из-за чего вообще весь этот шум… – Не понимаю, из-за чего весь шум, – вдруг доносится до Гарри голос, и на секунду он думает, что начал неосознанно свои мысли озвучивать – но голос явно принадлежит не ему, и Гарри запоздало осознает, что улыбающиеся губы Седрика начали двигаться. – Очевидно, кого Чоу выберет. И вдруг его улыбка начинает казаться странно грустной – но у Гарри не хватает мозговых клеток на осмысливание этого. Они с Роном давно пришли к выводу, что у них одна мозговая клетка для двоих – и находится она обычно у Гермионы. Для сохранности. Им с Роном такую ценность доверять нельзя. Так что все, что Гарри остается – это закивать китайским болванчиком, смутно удивляясь тому, насколько в одном ключе они с Седриком мыслят. И даже не обижаясь на это. Ну. Правда. Все очевидно. На что Гарри вообще надеялся? – На что я вообще надеялся? – опять озвучивает его мысли Седрик – еще немного, и Гарри начнет подозревать того в легилименции. – Я имею в виду – герой магического мира, – ладонь Седрика указывает на Гарри – а затем на самого Седрика, когда он добавляет со странными уничижительными нотками: – И какой-то я. Гарри снова оторопело моргает, совершенно пришибленный тем, куда неожиданно свернула речь Седрика. Что?.. – Что? – вновь не слишком умно озвучивает он свою единственную мысль. Потому что. Действительно. Что? Ладно Рон и Гермиона – они лучшие друзья Гарри, им положено не только нести чушь в попытке приободрить его, но даже в эту чушь верить. В Гарри верить. Как-то так работает дружба. Но – Седрик? Ему-то зачем переворачивать всю ситуацию с ног на голову и так нагло врать Гарри? – Ты шутишь? – все еще немного оторопело спрашивает Гарри – но, судя по предельно серьезному лицу Седрика; по тому, как смывает с его губ улыбку – нет, не шутит. И даже, кажется, не лжет, вполне веря в то, что говорит. Да что с ним не так? – Да что с тобой не так? И, правда, Гарри нужно уже прекратить это делать и озвучить всю ерунду, которую думает – а то ведь мало ли, что он однажды ляпнет. Но эта здравая мысль для какого-то другого раза. Сейчас Гарри до предела возмущен – и возмущение свое на Седрика выплескивает. У него вообще за последние недели слишком много невыплеснутого внутри скопилось – даже с Роном они ведь так толком и не поругались, не поорали друг на друга до хрипа, как можно было бы ожидать. Все их разногласия решились по щелчку пальцев, стоило Рону просто вновь оказаться рядом – потому что ничего другого Гарри, в общем-то, и не нужно было. А там, внутри – копилось, копилось, копилось. Начиная моментом, когда кубок выплюнул его имя – заканчивая этим дурацким Святочным балом. Какой садист вообще его придумал?! И вот, теперь, перед ним оказывается Седрик – с этим его дурацким идеальным лицом, идеальной улыбкой, идеальным всем; с этой его ничем не обоснованной, идиотской мыслью о том, что из них двоих именно Гарри должна выбрать Чоу. И Гарри взрывается. И из него вырывается поток слов, с каждой секундой все менее контролируемый, все более сбивчивый, лихорадочный. И Гарри не особенно осознает, что именно говорит – он просто говорит. И говорит. И говорит. – Герой магического мира? Из-за того, что сделал, когда мне был год, и я вообще происходящее не осознавал? Ты не можешь говорить это на полном серьезе. Не в то время, когда ты сам – староста, лучший ученик школы, капитан команды по квиддичу. Настоящий чемпион Хогвартса, а не фальшивый, как я, ставший чемпионом только потому, что какому-то больному ублюдку стало скучно и захотелось способом поэкзотичнее меня прикончить. Да тебя же все обожают, Седрик! Ты веселый, умный, дружелюбный. Такой милый, что хочется или затискать – или придушить! Тебя ненавидеть попросту невозможно. Даже слизеринцы без вопросов встали на твою сторону, когда мы оба оказались чемпионами! И это в то время, когда против меня обернулась почти вся школа – не то чтобы мне впервой, конечно. Но все-таки. Тебе стоит только улыбнуться – и все девушки тут же твои! Не понимаю, почему ты просто не проделаешь это с Чоу. Если бы ты ее пригласил – уверен, она уже давно согласилась бы, а меня вежливо послала подальше со всеми моими жалкими попытками. То есть… Ты вообще себя в зеркале видел? Видел, насколько ты красивый? Идеальный? А уж на фоне меня, тощего и нелепого… – …ты думаешь, что я красивый? – вдруг вклинивается в эту тираду тихий голос Седрика – и Гарри, слишком резко остановившийся и шумно наполняющий опустевшие легкие воздухом, на секунду притормаживает. А в следующее мгновение из него вырывается разочарованный почти-рык. – И это все, что ты услышал?! – О, определенно нет, – тут же качает головой Седрик. И его губы вдруг опять расплываются в улыбке, менее широкой, не такой ослепительно-яркой – но в то же время куда более мягкой, личной, будто бы даже нежной. Если бы Гарри был одной из героинь тех маггловских романов в мягких переплетах, которые тетя Петуния читает тайком от дяди Вернона – он бы сказал, что у него от этой улыбки коленки чуть-чуть подогнулись. Но – хвала Мерлину! – Гарри не одна из таких героинь. Так что ничего у него не подгибается. А то, что за столешницу рядом все же приходится ухватиться… Ну, это просто по той причине, что он может. Но затем Седрик чуть склоняет голову набок – и все с той же мягкой улыбкой произносит: – Все остальное я тоже отлично расслышал, – и, боггарта Седрику в задницу, только теперь Гарри по-настоящему задумывается о том, что именно его дурацкий рот только что озвучил. И одно дело – говорить что-то подобное Рону и Гермионе, которые, может, и будут подшучивать, но никогда не станут всерьез насмехаться и можно быть уверенным, что любая чушь, сказанная лишь для них двоих – лишь в их бедных головах и останется. Другое дело – Седрик. И, кажется… кажется, сейчас Гарри зашел куда дальше, чем в разговоре с Роном и Гермионой, когда им также расписывал, почему именно Чоу наверняка выберет Седрика, а не его. Неужели вот только что, считанные секунды назад, Гарри действительно назвал Седрик красивым? И веселым? И умным? И что-то про улыбку говорил? И… О-о-о. Гарри ощущает, как щеки начинают гореть. И, господи. Где этот Волдеморт, когда он так нужен?! Но Седрик, очевидно, еще не закончил. И кто вообще говорил, что хаффлпаффцы добрые и безобидные? Они – чистое зло. Дальше остается лишь убедиться в этом, когда Седрик делает шаг вперед – так, что между ними остается расстояние в какой-то фут, и Гарри приходится чуть запрокинуть голову, чтобы продолжать смотреть в это дурацкое идеальное лицо. Остается лишь убедиться, когда Седрик со своей безобидной и мягкой, коленкиподгибательной-чтоб-ее улыбкой говорит голосом на пару тонов ниже: – И я тоже думаю, что ты милый. Но между вариантами затискать или придушить я бы все же выбрал первый. Секунда. Другая. Седрик моргает. Эта дурацкая улыбка медленно стекает с его лица – и, судя по всему, так же, как и до Гарри считанные секунды назад, до него постепенно начинает доходить, что именно он только что ляпнул. Потому что в следующую секунду Седрик вдруг отшатывается. И кончики его ушей вдруг начинают гореть – что Гарри отмечает не без некоторого мстительного удовлетворения. И изо рта его вдруг вырывается бессвязное: – Э-э-э… Ха! Так, значит, Седрик Диггори тоже может быть не идеальным, тоже может ляпнуть нелепую, не имеющую смысла чушь, от которой коленки у Гарри – совсем не желейные, он же не героиня этих ваших романов-в-мягком-переплете. Спасибо – нет! А в следующую секунду к покрасневшим ушам Седрика прибавляются и чуть порозовевшие щеки, и Гарри уверен, что если его собственное красное лицо должно выглядеть отвратительно – то Седрик даже краснеет красиво, девчонки бы оценили. Гарри, может быть, тоже чуть-чуть оценил. Исключительно объективно. И на этой мысли он не выдерживает – отводит взгляд. И краем глаза замечает, что Седрик отводит взгляд тоже. И вот теперь все становится по-настоящему н-е-л-о-в-к-о – высоким тембром напевает голос в голове Гарри. И что ж дальше-то делать, а?! Может ли Гарри просто развернуться на сто восемьдесят – и бежать отсюда, сверкая пятками? Но это же совсем не по-гриффиндорски – бежать, правда? С другой стороны – стать первым человеком в истории, умершим от неловкости, тоже не по-гриффиндорски. – Эм, мне пора... – бессвязно выпаливает Гарри, и одновременно с ним Седрик выдает путанно: – Ну, я должен идти… На секунду они опять сталкиваются взглядами. А потом оба разворачиваются ко входу в теплицу. Чтобы одновременно рвануть к нему, лишь чудом не сталкиваясь плечами в дверях – видимо, порог уровня неловкости они уже преодолели. И вселенная решила наконец-то сжалиться.

***

Ну, или она просто устала над Гарри смеяться. В любом случае. Поздновато, чтоб ее.

***

А позже, ночью, сверля взглядом потолок спальни, Гарри впервые задумывается вот о чем. Не пора ли ему сбежать из Хогвартса?.. Но тут же вздрагивает и отправляет эту мысль на самый край сознания. Потому что Хогвартс – его дом, в конце-то концов! Единственный дом, который у Гарри был. Он не допускал такой мысли ни тогда, когда ЗОТИ преподавал сумасшедший двухголовый профессор. Ни тогда, когда по замку ползала огромная смертоносная змея. Ни тогда, когда его преследовал осужденный убийца, оказавшийся потерянным крестным отцом – чуть-чуть рехнувшимся и чрезмерно драматичным, но все равно самым лучшим. Ни даже в этом году, когда кубок выплюнул его имя и на фоне замаячила перспектива быть сожранным драконом. А тут – вот. Всего лишь один Седрик Диггори – а Гарри уже задумывается, не пора ли со своим единственным домом попрощаться. В конце концов, он мог бы жить с Сириусом в пещере – так сбудется его мечта наконец съехать от Дурслей и поселиться со своим крестным отцом… Когда этот вариант начинает казаться особенно заманчивым – Гарри резко себя одергивает. Ну хватит! Он не будет бросать Хогвартс из-за каких-то там Седриков Диггори! Гарри еще не настолько жалкий! И не настолько отчаявшийся! И не настолько смущен тем, что случилось в теплицах! Ладно, может быть, именно настолько. Но – провалиться от смущения прямиком в самую глубокую преисподнюю или добровольно уйти из Хогвартса? Ну, судя по всему – в преисподней должно быть достаточно тепло. Уже неплохо.

***

Вот только ни в какую преисподнюю Гарри так и не проваливается. Потому что, очевидно, жизнь никогда не была к нему благосклонна. А, как следствие – Гарри все же приходится следующим утром тащить себя в Большой зал. И, уже стоя перед дверьми – оказывается не так уж и просто войти. Как ему вообще в глаза Седрику смотреть? Получится ли игнорировать его до конца года? Может, если Гарри выколет собственные глаза вилкой – его и от участия в Турнире отстранят. Сразу двойная польза… – Ты в порядке, приятель? – вдруг вклинивается в сознание приглушенный голос Рона – и Гарри переводит на него взгляд. Тут же сталкиваясь с обеспокоенными глазами и Рона, и Гермионы, мимо которых, очевидно, этот крохотный приступ паники не прошел. – Ага. Да. Я отлично, – преувеличенно бодро провозглашает Гарри – и, игнорируя то, как Гермиона и Рон обмениваются еще более беспокойными взглядами, наконец первым шагает в Большой зал, старательно не глядя на стол Хаффлпаффа. Не глядя. Не глядя. …за исключением того, что ловит себя на разглядывании этого чертова стола, когда прямо перед ним – на секундочку – аппетитный пирог с почками, требующий безраздельного внимания Гарри. И Седрик там. Сидит, весело о чем-то болтает с однокурсниками, ни о чем не беспокоится. Это только Гарри тут – идиот, который полночи ворочался из-за всего неловкого дерьма, произошедшего в теплицах? И если вилка вонзается в пирог с чуть большей силой, чем нужно – то это совсем не вина Гарри. Она просто соскользнула! – Знаешь, Гарри, по-моему, ты что-то перепутал, – вдруг задумчиво произносит сидящий рядом Рон, вновь вклиниваясь в поток мыслей Гарри. – Стол Рейвенкло, которому должно принадлежать твое пристальное внимание – чуть в другой стороне. – А я думаю, Гарри смотрит, куда надо, – хмыкает на это Гермиона. – Объект его пристального внимания, которому Гарри пел дифирамбы – совсем не за столом Рейвенкло. Верно? Вот это по-настоящему привлекает внимание Гарри, заставляя его отвернуться от хаффпалффского стола и обратить взгляд на невозмутимую Гермиону. – Какие еще дифирамбы? – с легким намеком на заново всколыхнувшуюся панику спрашивает Гарри. И не то чтобы он планировал скрывать что-то от друзей – да тут и скрывать нечего! – но откуда она узнала? Как она узнала? Что вообще?.. Но потом до Гарри доходит – к счастью, раньше, чем он успел бы ляпнуть еще что-то. Ага. Точно. Те дифирамбы, которые случились еще в самом начале всего этого… Этого. – Не смешно, Гермиона, – чуть ворчливо, но с некоторым облегчением выдыхает Гарри – на что Гермиона на лишь вскидывает бровь. – А я и не смеюсь. И какая же она все-таки иногда сучка. Гарри ее обожает. Уткнувшись взглядом в свою тарелку, он принимается вяло копошиться в ее содержимом – и твердо говорит себе, что на стол Хаффлпаффа больше ни единого взгляда… …когда он опять взгляд поднимает – то тут же сталкивается с глазами смотрящего прямо на него Седрика. Пара секунд, во время которых весь Большой зал, кажется, замирает. А затем губы Седрика разъезжаются в мягкой улыбке – очень похожей на ту, которую Гарри видел в теплицах, – и скулы его чуть розовеют, когда он коротко, но тепло кивает. И Гарри говорит себе, что должен отвернуться. …но ловит себя на том, что улыбается и кивает в ответ.

***

И в этом нет ничего особенного, – говорит себе Гарри, вновь возвращая взгляд тарелке и закусывая щеку изнутри, чтобы побороть улыбку. Абсолютно ничего.

***

А дальше все становится… Ну, странно. Но по-хорошему странно. Потому что теперь, пересекаясь в коридорах – они всегда здороваются друг с другом. Сначала кивками головы. Затем словесно. Затем начинают притормаживать и обмениваться парой слов – которые постепенно превращаются в полноценную беседу. Потому что таких столкновений становится все больше, и они все меньше походят на случайности – а Гарри все сложнее убеждать себя, что он вовсе не выглядывает Седрика в коридорах, что не выцепляет его намеренно. Потому что Гарри вдруг осознает, что, вообще-то, он давно уже Седрика выискивает взглядом – но раньше неплохо удавалось убедить себя в том, что просто с ним рядом часто оказывалась Чоу, а значит, это был вполне рабочий вариант ее найти. Теперь убеждать получается все хуже. Теперь Гарри в принципе перестает понимать, что происходит. Теперь Гарри уже не уверен: когда он временами ловил себя на том, что засматривается на Седрика – действительно ли причиной была слежка за ним, как за соперником во всех смыслах. Квиддичном, турнирном – и вот этом, ну, вроде бы любовном, или попробуй пойми, как его назвать. Но сейчас… Седрик же действительно красивый – объективно. Гарри может объективно оценить чужую красоту, правда? В том числе и мужскую. Вот Рон, например… Фу. Ну нет. Рон – это как брат. О нем в таком ключе даже думать мерзковато. Но Седрик… У Седрика красивые, ярко выраженные скулы. И эти его карие глаза, похожие на смесь горячего шоколада и янтаря. И эти его русые волосы, на вид такие мягкие, что жутко хочется запустить в них пальцы; попробовать на ощупь. И эти его пухлые губы с этой его улыбкой, мягкой и солнечной – той самой, из-за которой Гарри кажется, что вот так Седрик улыбается только ему одному. И, и… И откуда в голове Гарри вообще такие мысли? Ладно, хорошо, он, конечно, таскал пару раз у тети Петунии ее книги – но исключительно от скуки! Кажется, понабрался всякого. Уф. Но суть в том, что если утро Гарри теперь проходит без улыбки Седрика, без обмена хотя бы парой слов с ним – это утро превращается в довольно унылое. И общаться с Седриком оказывается достаточно интересно – у них много общих тем для разговоров, даже за пределами квиддича. И однажды Седрик говорит задумчиво, вроде бы даже немного грустно: – Жалко, что мы с тобой больше не сыграем вместе. Хотелось бы узнать, кто из нас победил бы в честной игре, – и хотя Гарри знает, что он еще тогда, сразу после матча хотел переиграть – посчитав нечестным вмешательство дементоров. Но ему все равно оказывается приятно услышать подтверждение того, что Седрик воспринимает его, как равного, как соперника. И Гарри ощущает, как в грудной клетке становится теплее, а сердце почему-то сбивается с ритма. Это вообще происходит все чаще – сердце как-то странно, подозрительно себя ведет рядом с Седриком, то с ритма сбивается, то замирает, то еще что, хотя никогда раньше такого не случалось. И спорить с Седриком тоже увлекательно, потому что слышит он не только себя, и он действительно оказывается умным, веселым, и эта его улыбка… Так. Кажется, Гарри немного зациклило на улыбке. И именно на этой улыбке он немного зависает, когда он слышит рядом с собой пораженное «о» в исполнении Гермионы – и не без усилий переводит на нее взгляд. Чуть обеспокоенно хмурится. – Что? Но Гермиона вдруг лишь улыбается – светло, немного заговорщически и, вроде бы, даже счастливо, когда до странного мягко говорит: – Ничего такого. Просто, кажется, я только что поняла, почему ты оставил свои попытки пригласить Чоу на Святочный бал. Гарри моргает. А он их оставил, да? …да, определенно оставил. Этот вопрос перестал стоять даже в первой сотне важных – хотя совсем недавно был на первом месте. И когда именно все изменилось? Гарри не уверен, хочет ли знать. – А мне об этой причине расскажете? – подается вперед Рон и, чуть прищурившись, смотрит на Гарри. – Между прочим, я поставил на тебя, приятель. И раз уж ты оставил эту затею – я хочу хотя бы знать, почему именно проиграю свои кровно заработанные галлеоны. – Сикли. И максимум – накопленные, – совсем не тактично вставляет Гермиона, но Рон от нее только отмахивается и коротко произносит, продолжая пристально смотреть на Гарри: – Детали. – Погодите, – приходит в себя и обрабатывает новую информацию Гарри. – Вы что, устроили тотализатор на то, кто из нас с Седриком пригласит… Нет. Стоп. Я не хочу знать, – тут же обрывает он сам себя, потому что, ну правда – нет. Ему и так хватает головной боли, да и эта толпа советчиков наконец рассеялась – хотя до сих пор попадаются некоторые смельчаки. Гарри совсем не хочет получить новую информацию, из-за которой опять придется прятаться по теплицам, в которых происходят всякие странные штуки. Он еще первую штуку-то не до конца пережил! Так что Гарри резко поднимается с места, подхватывает сумку и под гогот Рона и фырканье Гермионы – его лучшие друзья иногда такие засранцы, и за это он их тоже любит – уходит из Большого зала с гордо выпрямленной спиной.

***

Но вот это пихание носом в тот факт, что он сам перестал гоняться за Чоу, приводит Гарри вот к какой мысли… А Седрик – перестал?

***

И избавиться от этой мысли оказывается куда сложнее, чем хотелось бы – слишком настойчиво зудит в голове. Не избавиться. Не прогнать. Когда Гарри сдается и всерьез обо всем задумывается, то понимает, что в последнее время почти не видел Чоу рядом с Седриком – но вдруг это только потому, что Седрик ее уже пригласил, и она уже согласилась? От этой догадки что-то в грудной клетке неприятно сжимается, и Гарри морщится, рассеянно прижимаясь к ней ладонью. И это чувство почему-то совсем не походит на то, что было раньше – почему-то ощущается куда сильнее и куда больнее, чем когда он боялся, что самому не удастся пригласить Чоу. Теперь последняя мысль по какой-то причине не бьет, даже не царапает – а вот что именно царапает и бьет, Гарри понять не может. Не уверен, что готов понять. Так что он начинает наблюдать. Следующие пару дней вглядывается чуть внимательнее. Пристальнее. Отчего-то напрягается каждый раз, когда Седрик и Чоу оказываются рядом – но те лишь обмениваются парой слов, и, кажется, за этим ничего большего не стоит. Но в грудной клетке все равно – неприятно сжимается. И, серьезно – какого черта? Очевидно же, что они были бы отличной парой. И прекрасно смотрелись бы там, на балу. И ими наверняка все любовались бы. И… От этого образа – улыбающийся Седрик, в танце ведущий Чоу по залу – в грудной клетке уже не сжимается. Там просыпается что-то рычащее и злое, и Гарри приходится приложить усилия, лишь бы это что-то утихомирить. И в один из таких обменов фразами Седрик вдруг замечает Гарри. И его идеальная, но все же предельно вежливая улыбка, обращенная к Чоу – тут же становится той самой, мягкой и теплой, которая обычно предназначена Гарри. И скулы Седрика вдруг чуть розовеют – и Гарри уже задумывался, что, может, у него на всех такая реакция?.. Но вообще-то он никогда не видел, чтобы Седрик краснел рядом с кем-нибудь еще. По какой-то причине эта мысль заставляет Гарри чувствовать себя чуточку самодовольно. Совсем немного – и по совершенно неясным причинам. Вот только ответа на свой вопрос в этих наблюдениях Гарри так и не находит – так что вспоминает, что он, вообще-то, гриффиндорец. А гриффиндорцы делают что? Гриффиндорцы встречают все свои проблемы лбом в камень, даже зная, что велика вероятность этот лоб расшибить в процессе. Поэтому он решает спросить прямо – лбом в камень, ага. И именно поэтому обычно Гарри не составляет планы сам – а полагается на Рона и Гермиону. Так снижается вероятность катастрофы. Ну, что ж. Кажется, в этот раз катастрофы не избежать – флегматично думает Гарри. Он сталкивался и с Волдемортом, и с василиском, и с драконом лицом к лицу. Должно ли быть так сложно задать всего один вопрос? Так ли сложно внутренне приготовиться к любому возможному ответу?

***

И в следующий раз, когда они лицом к лицу сталкиваются с Седриком… Гарри не спрашивает. Не спрашивает и в раз после этого. И в еще один.

***

И в конце концов все приходит к тому, что именно Седрик сам спрашивает беспокойно, опять с этим морщинкой между бровей, ни капли его не портящей: – Ты в порядке? Потому что Гарри, очевидно, идиот. И Гарри, очевидно, не только не смог заставить себя открыть дурацкий рот – но также был и не в состоянии скрыть, что нет, не в порядке. Даже если совершенно не понимает, из-за чего же он не в порядке. И подобное беспокойство от Рона или Гермионы настолько привычно, что иногда его чрезмерность даже раздражает – хотя вместе с тем и неизменно греет. Но сейчас это Седрик, который заметил, что с Гарри что-то происходит. Сейчас это Седрик, которому оказалось не все равно настолько, что он решил спросить. Гарри ничего не может поделать с тем, что внутри у него – теплеет. Но теплеет отчего-то совсем не так, как от беспокойства Рона и Гермионы. И прежде, чем опять себя остановит – он наконец выпаливает: – Ты еще собираешься пригласить Чоу на бал? – получается неловко, нескладко, слова слипаются в один несуразный ком – и Гарри морщится. Позориться перед Седриком – как его персональный талант, да? Неотъемлемая часть его идиотской личности – точно такая же, как влипать в неприятности? Седрик моргает. А Гарри мысленно выругивается, проклиная себя – если он ничего не понял в этом идиотском лепете и придется повторять еще раз… Но, кажется, Седрик все же понял – потому что в следующую секунду он уже склоняет голову набок и тихо, но уверенно говорит: – Нет. Облегчение, которым Гарри накрывает, оказывается настолько сильным, что он едва не приваливается к стене. Образ Седрика и Чоу, вальсирующих по залу, можно наконец затолкать подальше в глубины сознания – вместе с мыслью о том, почему именно этот образ настолько неприятно саднил. Можно было бы сказать себе, убедить себя, что все дело в Чоу, которая ему, вроде как, нравилась – вдруг осознает Гарри. Но этого он сделать почему-то даже не пытался. Сразу такую мысль отмел, как несостоятельную – даже толком не обдумав все ее удобства. И теперь уже как-то поздно для этого. Совсем-совсем поздно. – А ты? – вдруг врывается в сознание голос Седрика – и Гарри поднимает на него взгляд. И Гарри кажется, он впервые видит Седрика настолько неуверенным, колеблющимся. И это зрелище оказывается абсолютной неожиданностью. С чего бы Седрику – идеальному, совершенному Седрику – вообще чувствовать себя неуверенным? Могут ли в принципе существовать причины для такого? Да еще и в его, Гарри, компании? Так что все, на что Гарри хватает – только выдавить из себя неловкое: – А? – Кхм. Ты. Ты собираешься еще пригласить Чоу? – прокашлявшись, пробует Седрик еще раз – и Гарри только в теплицах помнит его таким сбивающимся и смущенным, и это почему-то так мило, и… Мило? Серьезно? Вот же! – Думаю, нет, – сипит Гарри странным, чужим голосом – и тут же увереннее повторяет; гриффиндорец он или где?! – Точно нет. Этого хватает, чтобы Седрик моментально расцвел. Расцвел улыбкой – мягкой и теплой. Расцвел глазами, которые ярко вспыхивают. Расцвел так, что от этого немного сложно дышать.

***

Коленки Гарри, конечно же, в абсолютном порядке. И если он чуть пошатнулся прежде, чем восстановить равновесие, заметив, как метнулась к нему тут же рука Седрика – то это просто совпадение, не имеющее к улыбке никакого отношения. Вот. Да.

***

С этого момента, кажется, улыбка вовсе перестает покидать лицо Гарри, когда он смотрит на Седрика. С этого момента, кажется, мир чуть-чуть самым странным и немного страшным – но не плохим образом переворачивается. И однажды Гарри смотрит на Чоу, пытаясь всерьез определить, осталось ли там, глубоко внутри, еще хоть что-нибудь. Объективно она до сих пор – очень красивая. И очень умная. Объективно ею до сих пор есть, за что восхищаться. Просто там, где внутри что-то екало, стоило на Чоу посмотреть – теперь ничего не отзывается. Не просыпается. Это странно, пожалуй – потому что, чисто объективно… Но внутри ведь совсем не по объективным причинам отзывается, наверное? С другой стороны. Когда Гарри смотрит на Седрика… Гарри не уверен, что происходит, когда он смотрит на Седрика – и не уверен, что хочет это знать. Просто в очередной раз ему улыбается. И старается не думать о тепле, растекающемся в грудной клетке, из-за ответной мягкой улыбки.

***

Улыбки, предназначенной только ему, Гарри. Он почти в этом уверен. Почти.

***

Вскоре после разговора о том, собирается ли еще кто-то из них приглашать Чоу на бал – Седрик перехватывает его в одном из коридоров. И в этот раз он произносит уже привычно уверенно, твердо – с какой-то странной решимостью: – Вообще-то, мне нужно кое-что тебе сказать, – но тут же хмурится. Оглядывается вокруг. – Только там, где ушей поменьше, – и вдруг хватает Гарри за запястье, ведя его за собой – сам Гарри по какой-то причине без вопросов, послушно идет. Что такого Седрик хочет ему сказать, для чего не желательны лишние уши? Сердце бухает где-то в затылке. Запястье там, где вокруг него бережно обернуты пальцы Седрика – приятно жжет. Когда они наконец останавливаются в безлюдной нише, и Седрик убеждается, что и впрямь никого рядом нет – Гарри не уверен, чего именно ждет. Но в голове появляется странная мысль, что теперь обоим не с кем идти на бал. А ведь им, как чемпионам, так или иначе кого-то пригласить придется… Сердце уже бухает так, что он едва может разобрать слова Седрика, когда тот начинает говорить. – ...яйцо, – удается Гарри вычленить одно-единственное слово. И он, чуть встряхнувшись и отвесив себе мысленную оплеуху – соберись, Поттер! – непонимающие хмурится. – Что? – Яйцо. Подсказка ко второму туру, – очевидно, во второй раз принимается объяснять Седрик – медленно и вдумчиво, будто больше не уверен в мыслительных способностях Гарри; и кто стал бы его винить? – Я знаю, как его открыть. И наконец до Гарри доходит. Яйцо. Второй тур. Чертов Турнир Трех чертовых Волшебников, о котором Гарри и думать забыл – но, очевидно, не забыл Седрик. Идеальный. Совершенный. Всегда и все делающий правильно Седрик. Почему именно ощущает такое разочарование, Гарри объяснить не может даже себе. – Рад за тебя, – выплевывает он в ответ – получается грубее, чем планировалось, но Гарри не собирается ничего исправлять. Он уже хочет развернуться на сто восемьдесят и свалить оттуда – оставляя всяких Седриков Диггори наедине со всякими их яйцами, – когда Седрик вдруг резко подается вперед. Когда его дыхание вдруг опаляет ушную раковину, пока он сипловатым шепотом выдыхает Гарри на ухо: – Нужно просто открыть его в воде. Из легких вырывается шумный выдох. Только было притихшее сердце на секунду замирает – а затем заходится галопом. Гарри приходится отстраниться от Седрика, чтобы заставить себя наконец глотнуть воздуха и осознать то, что именно он сказал. – Зачем ты говоришь мне? – тихо спрашивает Гарри, пытаясь сосредоточиться на действительно важных, чтоб их, вещах – нет, сердце, твое мнение на тему того, что важно, никто не спрашивал. И Седрик лучезарно, опасно для того самого сердца улыбается. – Ты ведь рассказал мне о драконах, – пожимает он плечами, и Гарри хмурится – это не совсем справедливо. – Потому что все чемпионы уже знали и было честно поставить тебя в те же условия. «А еще потому что я бы, наверное, вполне буквально обосрался, если бы впервые увидел эти махины на первом туре – и совсем не хотел, чтобы с этим пришлось столкнуться тебе», – не озвучивает Гарри, потому что первая часть объяснения как-то более рациональна и ее должно быть достаточно. – Очень по-гриффиндорски благородно, – кивает Седрик, вполне принимающий часть правды. – А я просто возвращаю тебе долг. Гарри едва сдерживает порыв закатить глаза – да что в поступке Гарри благородного-то было? Но ладно. Пусть. Седрик принял его объяснение – Гарри тоже примет вот это. Так что вместо спора он просто хмыкает. – Ну, вряд ли душа будет достаточно. Или предлагаешь мне прыгать с яйцом в Черное озеро? – Есть и менее экстремальные способы, – весело отвечает на это Седрик. – Например, ванная старост. На что Гарри констатирует очевидное: – Если ты вдруг не заметил, то я не староста. – Если ты вдруг не заметил, то я – да. – Хвастун, – все же закатывает глаза Гарри – но совсем без раздражения, которое планировал. И явно уловивший это Седрик снова звонко хохочет этим своим ужасным смехом, против которого – никакой защиты для бедного сердца Гарри. Почему так? На этот вопрос он не собирается отвечать даже себе. – Просто пытаюсь сказать, что мог бы тебя провести, – улыбается Седрик. – Послушали бы вместе. Обменялись догадками о том, что это может значить. И вот здесь что-то окончательно перестает стыковаться. – А разве мы не соперники? – хмурится Гарри. Допустим, он принял объяснение, почему Седрик все ему рассказал – как минимум потому, что он сам тоже так поступил бы. Ну, уже поступил. Но – это? Это уже выбивается изо всех возможных рамок – и Седрик, кажется, тоже все понимает. Потому что на пару секунд он всерьез задумывается, прежде чем начать объяснять. – Я был идиотом, когда думал, что все будут играть по правилам – и первый тур это доказал. – Я узнал обо всем случайно… – Гарри хмурится сильнее, почему-то ощутив потребность оправдаться – но Седрик тут же поднимает руки в сдающемся жесте. – Ни в чем тебя не виню. Просто пытаюсь сказать… – перебивает он Гарри, чуть поморщившись – будто в раздражении на самого себя за невозможность подобрать слова; зарывшись пальцами в волосы, Седрик опять задумывается на секунду прежде, чем продолжить: – Все так или иначе ищут где-то помощи и поддержки, верно? А кто бы из нас с тобой ни выиграл – это все еще будет победа Хогвартса. Так почему бы не помочь друг другу, по крайней мере, дойти до финальной прямой? Обдумав его слова, Гарри мысленно признает – ладно, в этом присутствует доля рациональности. У Гарри, конечно, есть Рон и Гермиона, которые никогда его не оставят – но… Такой вариант не кажется слишком уж жульничеством. Они просто обменяются идеями, верно? И уж точно Седрик не из тех, кто делает это только для того, чтобы выпытать идеи Гарри. В этом он не сомневается ни секунды. И Гарри уже хочет озвучить свои мысли – когда Седрик вдруг опять улыбается и мягче добавляет: – Да и, кроме того, если уж я и готов кому-то проиграть – то только тебе. И есть что-то в этих словах. Что-то во взгляде Седрика. Что-то в его улыбке. Что-то, что заставляет Гарри судорожно сглотнуть и ощутить жар, мурашечно стекающий по спине. – Все хаффлпаффы так красиво говорят? – максимально невозмутимо хмыкает Гарри, пытаясь ничем не выдать армагеддон у себя внутри – а Седрик опять смеется и насмешливо, без тени серьезности говорит. – Это только я такой исключительный. С чем Гарри безоговорочно соглашается.

***

Да. Определенно исключительный.

***

И когда спустя несколько дней он приходит в назначенное место в назначенное время – и видит спину уже ожидающего Седрика, то ощущает странную, незнакомую нервозность. Они здесь только для того, чтобы разгадать загадку яйца, Ничего больше. Нет абсолютно никаких причин паниковать. Возьми себя в руки, Поттер! Ты гриффиндорец или где?! Когда Гарри глубоко вдыхает и заставляет себя сделать еще шаг вперед – Седрик оборачивается, наконец его замечая. Широко улыбается. Ох. Да чтоб ее, эту улыбку. А затем они идут в ванную. И Гарри против воли ощущает смущение, когда думает о том, нужно ли ему раздеваться полностью – но эта ванна больше напоминает чертов бассейн с пузырьками. Так что он все же остается в плавках. И с облегчением – никакого разочарования, конечно – видит, что Седрик сделал тот же выбор. Следом они наконец слушают загадку яйца, глядя друг на друга под водой – очень странный момент, от которого у Гарри сердце стопорится. Красивое, мелодичное пение, доносящееся из яйца. Немного прищуренные, но даже в воде сияющие глаза Седрика. Его щеки, чуть надутые из-за набранного воздуха – но все равно делающие его только очаровательно-забавным, а не нелепо-смешным, как оно наверняка с Гарри. Каштановые волосы, рассыпанные в пространстве вокруг головы Седрика – из-за чего Гарри вдруг сильнее прежнего хочется запустить в них пальцы, попробовать их наощупь. И если им приходится несколько раз прослушать доносящуюся из яйца песню, чтобы Гарри наконец начал распознавать слова… Ну, это не совсем его вина. Всякие Седрики Диггори своей идеальностью кому угодно помешают сосредоточиться. И дальше они действительно тратят минут пятнадцать на обсуждение и теории. И в какой-то момент разговор вдруг стопорится, когда Седрик задумчиво притихает. И, не успевает Гарри начать беспокоиться – как Седрик уже с этой редкой для него неуверенностью, с померкнувшей улыбкой произносит, избегая глаз Гарри: – Я не хотел этого говорить. Боялся, что тебе такое не понравится. Но… Ты упоминал – твое имя бросили в кубок, потому что хотят убить. И чем больше я об этом думаю… Тем более правдоподобной мне кажется такая идея, – глубокий вдох, вырывающийся из легких Седрик – после чего он наконец прямиком на Гарри смотрит и уже увереннее продолжает: – Я не собираюсь поддаваться тебе, Гарри, если тебя начнет это беспокоить. Но и стоять в стороне, когда ты можешь умереть, я тоже не могу. Так что, если наш обмен идеями увеличит шанс того, что ты выживешь – значит, пусть будет так. Эта версия того, почему именно Седрик не просто рассказал Гарри, как открыть яйцо – но предложил все, происходящее сейчас, уже кажется более правдоподобной. Но, вместе с тем – и куда более абсурдной. Гарри хмурится. Есть часть его, которая до сих пор удивляется тому, на что готовы пойти Рон и Гермиона, чтобы спасти ему жизнь – тому, что они буквально бросятся за ним в любой ад, как бы Гарри их от этого не отговаривал. Впрочем, сам Гарри готов ради них на тоже самое – и на гораздо большее. Но – Седрик? Зачем это Седрику? Был бы кто-то другой, Гарри решил бы – дело в жалости. И рассердился бы на такое. На вероятность того, что ему просто планируют поддаться – рассердился бы тоже, но, совершенно внезапно, Седрик это предугадал. Кажется, он знает Гарри гораздо лучше, чем можно было бы ожидать. А еще у Седрика – искрящиеся искренностью и беспокойством глаза. А еще то, что Седрик говорит – кажется абсолютно честным, совсем не вымученным. А еще слова Седрика вместо того, чтобы разозлить или вызвать раздражение. Оседают теплом. Поэтому Гарри чуть фыркает и улыбается, удивительно для самого себя спокойно отвечая: – Так и знал, что у тебя есть какие-то скрытые мотивы. Седрик моргает. А затем запрокидывает голову – и коротко смеется вот этим своим, дурацким смехом, вместе с которым вытекает то очевидное напряжение, с которым он ждал ответа. И в этот раз Седрик говорит все еще предельно и очевидно искренне – но уже мягче, не так тяжело, не так неуверенно и тревожно: – Мне жаль, что я не поверил сразу. – Я понимаю, – пожимает плечами Гарри, опять себя удивляя. Но он вспоминает Рона, вспоминает все свои мысли о том, что на месте Седрика, наверное, тоже был бы не в восторге от ситуации… И, да. Сейчас он, кажется, действительно понимает. А дальше они поразительно легко вновь возвращаются к обсуждению. До этого такую легкость Гарри ощущал только рядом с Роном и Гермионой – но с ними все ощущается иначе. Не так остро. Не так сильно. Не заставляя сердце сбиваться с ритма. Но затем разговор с турнира начинает перескакивать на другие темы, чтобы вскоре каким-то образом превратиться в пенную битву. И Гарри во всю хохочет. И Седрик тоже вновь смеется – и какой же у него красивый смех. И Гарри не отлавливает тот момент, когда они вдруг застывают, оказываясь в считанных дюймах друг от друга; оказываясь в абсолютной тишине, где каждый выдох – криком. И у Седрика не только смех красивый. И у него в тепло-карих глазах – смешинки плавают, и что-то другое, более глубокое, более жаркое. К себе притягивающее. И Гарри забывает, как нужно дышать. И у Гарри сердечный ритм – где-то в затылке. И Гарри не уверен, кто из них движется первым. И Гарри не понимает, почему, когда он целует Седрика – или когда Седрик целует его – все ощущается так, будто сам Гарри ждал этого приблизительно вечность. Он ведь даже не подозревал, что ждал. И поцелуй из осторожного и мягкого быстро становится чем-то куда более жадным. Глубоким. И Гарри пропадает. Пропадает, ощущая нежные и голодные губы Седрика на своих губах. Пропадает, ощущая его мозолистые от многочисленных квиддичных тренировок руки на своих бедрах. Пропадает, сам зарываясь пальцами во влажные волосы Седрика, чтобы наконец их наощупь попробовать. Пропадает, понимая, что эти волосы оказываются еще мягче, чем он ожидал. Пропадает. Когда вдруг осознает, что в какой-то момент очутился на коленях Седрика – и никак не хочет это исправлять. И Седрик под руками Гарри – это жесткость. Сталь. Точеные мускулы. И его никак не перепутать с девчонкой при всем желании. И целует он тоже не по-девчачьи – по крайней мере, Гарри предполагает, что поцелуи девчонок должны быть мягче и слаще. Седрик не сладкий. Седрик горчит – и от этого здорово. Когда Гарри слышит гортанный нуждающийся звук, то не сразу осознает, что он вырывается из его собственного горла. Когда же осознает… Это приводит в себя лучше, чем оплеуха. Гарри тут же отшатывается – Седрик за ним тянется, но не пытается вновь поцеловать. Пару секунд они смотрят друг на друга, тяжело дыша – Гарри никогда не видел, чтобы глаза Седрика были такими темными. Никогда не думал, что ему настолько это понравится. До страшного понравится. Запоздало осознав, что так и сидит на коленях Седрика в переполненной ванной – Гарри резко вскакивает на ноги, расплескивая вокруг них воду. Что вообще только что произошло? Что… Он успевает разобрать в глазах Седрика вспыхнувшую панику; успевает разобрать вину – прежде чем отворачивается. Не хватало еще найти там сожаление. – Мне пора, – хрипит Гарри сбивчиво, пока пытается добраться к своей одежде – но поскальзывается на мокром полу. Руки Седрика подхватывают. Идеальные руки идеального Седрика, чтоб его. Зло рыкнув, Гарри выворачивается из хватки, все так же избегая смотреть ему в лицо – Седрик поднимает ладони в сдающемся жесте. – Гарри, я… Мне жаль, я… – прилетает в спину наскоро одевающемуся Гарри. Он жестко обрубает: – Не надо. И в криво напяленной мантии выскакивает в коридор.

***

Гриффиндорцы не бегут – Гарри бежит. Седрик не бежит за ним следом.

***

А ночью, лежа в темноте за задернутым балдахином, Гарри думает. Думает. Думает. Он, конечно, знал, что такие люди есть. Помнит – дядя Вернон плевался, как ядом, мерзкими словами, когда видел их по телевизору, когда слышал с экрана хоть какое-то упоминание. И тут же переключал канал. Гарри никогда этого не понимал. Не знал, что плохого может быть в том, что двое мужчин – или две женщины – могут друг друга любить. Однажды он даже сказал это, хмурясь – в тот день его заперли в чулане и оставили без ужина. Не то чтобы это хоть сколько-то изменило мнение Гарри. Напротив, только подтвердило – если его точку зрения осуждают Дурсли. Значит, он на верном пути. Но, хоть и не имеет ничего против геев – Гарри просто никогда не думал, что и сам такой. Но сейчас, когда всерьез задумывается… Ну, ему определенно нравятся девушки – и ему действительно недолго нравилась Чоу. Но, если по-настоящему припомнить – то Гарри понимает, что засматривался и на парней, просто не придавал этому значения. Думал, что это он так, исключительно с объективной точки зрения. Все же, наверное, так делают? …видимо, не все. Ну и, раз Гарри нравятся и девушки, и парни – то, видимо, он все же не гей? Об этом нужно спросить у Гермионы – она наверняка знает; она всегда и все знает. А вот Гарри в терминологии не силен. Просто то, что у него к Седрику… Оно не идет ни в какое сравнение с тем, что было к Чоу. И, видимо, Гарри давно должен был догадаться – просто он идиот. Но, прислушиваясь к себе, он осознает, что у него нет с этим никаких проблем – так же, как не было проблем, когда Гарри видел пары парней или девушек по телевизору. Просто. Он не понимает. Седрику ведь тоже нравилась Чоу. Он такой, как Гарри? Ему нравятся и те, и другие? Или то, что сегодня – ничего не значило? Это его «мне жаль»… О чем оно? И увидел бы Гарри сожаление на его лице, если бы все-таки посмотрел? Потому что… Он ведь просто Гарри. В нем нет совершенно ничего особенного. Ну, разве что в квиддиче он не плох – но ведь и здесь Седрик его обыграл. Да, тогда Гарри упал в обморок из-за дементоров, но это ведь только его собственная вина. А в остальном… Чем он вообще мог бы привлечь внимание кого-то, вроде Седрика? Да еще и после кого-то, вроде Чоу. Но то, как Седрик его целовал… Ох. Может ли быть так, что Гарри единственный, кто это ощутил? Что для Седрика в произошедшем ничего особенного не было? И не привык Гарри к таким продолжительным, не имеющим никакого смысла переживаниям. Привык идти – и решать проблему. Но как решить проблему по имени Седрик Диггори, которая надежно заняла свое месте у Гарри за ребрами – а он этого даже не заметил? Перевернувшись на живот – Гарри кричит в подушку.

***

Уф. Даже с девчонками было проще. А уж с драконами и Волдемортами – и подавно.

***

Когда следующим утром Гарри видит за столом Хаффлпаффа Седрика, вяло ковыряющегося вилкой в тарелке – то замечает, что у него тени под глазами и вид несчастного щенка, которого хозяева выбросили прямиком под дождь. Гарри даже не может испытать удовлетворения из-за осознания того факта, что, кажется, не один он этой ночью страдал. Когда их взгляды пересекаются – Седрик начинает выглядеть еще несчастнее, будто щенка под дождем еще и пнули хорошенько. Это слишком. У Гарри – слабое сердце… Ну, стало слабым из-за Седрика. Оно не выдерживает. В конце концов, сейчас, когда тревожную темноту ночи разбило солнечным светом – Гарри осознает, что повел себя глупо. Что виноват, раз сбежал, не объяснившись и ничего не обсудив – и теперь ему нужно свою ошибку исправить. Даже если Седрик просто ощущает себя виноватым за то, что случилось, и слабому сердцу Гарри предстоит оказаться под асфальтоукладчиком… Что ж. Он гриффиндорец. И неопределенность для него еще хуже. Так что взгляд Седрика ставит для него точку – и Гарри твердо решает, что после завтрака с ним поговорит, чем бы этот разговор ни закончился. Но все его планы рушит Рон, который, нахмурившись, вдруг говорит: – Знаешь, Гарри. Если ты продолжишь так сверлить взглядом стол Хаффпаффа – то прорвешь пространственно-временной континуум. Краем глаза Гарри замечает, как Гермиона впечатленно – что является для нее редкостью – приподнимает брови. – Значит, ты все же иногда меня слушаешь. – Я всегда тебя слушаю, – возмущенно вскидывается Рон – но Гермиона невозмутимо парирует: – Наглая ложь. – Наглая ложь, – фыркнув, подтверждает Рон – и тут же вновь концентрируется на Гарри. – Но сейчас речь не о том. Так скажи же мне, приятель. Почему ты смотришь на стол Хаффлпаффа тем взглядом тоскливого влюбленного щеночка, которого не удостаивалась даже Чоу? И кто же та прекрасная дама, которая… Но Рон вдруг резко обрывает сам себя – и этого оказывается достаточно, чтобы Гарри наконец все же перевел на него взгляд. Чтобы заметил – взгляд самого Рона уже направлен на Седрика. Потом опять на Гарри. На Седрика. На Гарри. И Гарри может в режиме реального времени наблюдать, как работают его шестеренки и в этой рыжей, совсем не пустой голове вспыхивает осознание. – О. О-о-о! – драматично тянет Рон, округляя глаза. И они давно уже научились понимать друг друга без слов, так что Гарри ничего больше и не нужно, чтобы понять – он обо всем догадался. Сам Гарри против воли напрягается, немного от мыслей о Седрике отвлекаясь. В голове проносятся полные ненависти и отвращения комментарии дяди Вернона, обращенные к экрану телевизора. И Гарри знает, что Рон не такой. Только не Рон, который поделился с ним всем, что у него было – от нелюбимых сэндвичей до семьи и дома; до койки в собственной крохотной комнате. Только не Рон, который стал ему братом, каким никогда не был – и не смог бы стать Дадли. Только не Рон, который был с ним всегда, на каждом шагу, при любой опасности – а, раз оступившись, до сих пор раскаивается и пытается загладить вину, хотя Гарри простил его ровно в тот момент, когда увидел рядом с собой своего лучшего друга с огромными испуганными глазищами; когда услышал его сиплое «кажется, тебя хотят убить». Гарри знает – Рон не бросит его. Просто… Он не представляет, насколько гомофобным может быть магический мир – никогда с этой его частью не сталкивался, а теперь, видимо, придется. И, может быть, Рону понадобится время – но все в порядке. Гарри готов подождать. Только бы Рон в конечном счете к нему вернулся – ведь он всегда возвращается, – и Гарри совершенно не знает, как быть без него. Не хочет этого знать. А затем Рон вдруг хлопает Гарри ладонью по плечу и взрывается возмущенным: – Эй! Ты должен был мне сказать! Я же твой лучший друг! И тогда я сделал бы правильную ставку! Гарри моргает. Напряжение внутри отпускает по мере того, как он услышанное осознает. А в следующую секунду Гарри запрокидывает голову, захохотав с таким облегчением, какого никогда раньше не знал. Будто невероятно часть тяжелого, давившего на плечи груза, о котором Гарри даже подозревал – моментально испарилась всего с несколькими репликами Рона. Ну конечно же, конечно же Рон отреагировал именно так – нужно было догадаться. И в эти секунды Гарри любит его, как никогда сильно. Когда же, отсмеявшись, он снова смотрит на Рона – то видит, что тот ему широко ухмыляется. – Ну, надеюсь, он хорошо с тобой обращается, потому что ты заслуживаешь всего лучшего. А иначе… – но вдруг его улыбка стекает с лица, а в глазах появляется какое-то осознание. Рон хмурится. – Погоди. Ты со вчерашнего дня ходишь с таким видом, будто узнал, что официально отменили Рождество. Что этот придурок сделал? Нужно ли мне провести с ним серьезную беседу? – и тут же, не успевает Гарри никак среагировать – Рон решительно кивает сам себе. – Конечно же, мне нужно, – и тут же начинает вставать из-за стола. – Что? – переспрашивает оторопевший Гарри, медленнее нужного выходя из ступора – и начинает частить, пока смотрит в удаляющуюся спину Рона. – Нет! Рон! Стой! – но уже поздно. Принявший решение Рон Уизли хуже маггловского локомотива. Гарри уже подумывает вскочить на ноги и попросту утащить его из Большого зала, если придется – но останавливает рука Гермионы на плече и ее фырканье. – Ну, если он не выдержит речь от гиперопекающего лучшего друга – то нужно задуматься, стоит ли оно того? – улыбается она тепло и хитро – и Гарри резко разворачивается к ней всем корпусом. – Как давно ты знаешь? – Ну, явно дольше, чем ты, – пожимает Гермиона плечами. – Думала, буду первой, кто сделает ставку на вас двоих. Но кое-кто меня обогнал. – Кто… – пытается Гарри, но краем глаза замечает, что добравшийся до хаффлпаффского стола Рон уже во всю что-то втолковывает Седрику, жутко напоминая при этом Молли Уизли в самые агрессивно-опекающие ее моменты. Вздыхает. – Кажется, все-таки нужно его спасать, – ворчит Гарри, и Гермиона смеется, напутственно похлопав его по плечу. Гарри уже упоминал, что сильнее жизни любит обоих своих лучших друзей? Ну так вот – Гарри любит их куда сильнее жизни. И ни на кого никогда не променял бы. Даже если их иногда хочется чуть-чуть стукнуть – вот как сейчас Рона. А затем Гарри все же отрывает упирающегося «я еще не все сказал! Я слежу за тобой, Седрик Диггори!» Рона от Седрика; все же заставляет его отправиться обратно к столу Гриффиндора. А затем Гарри замирает перед самим Седриком; оказывается с ним нос к носу. А затем Гарри заново накрывает всеми переживаниями этой ночи – еще мощнее, чем прежде. А затем Гарри забывает, что они стоят посреди Большого зала. Забывает о сотнях следящих за ними пар глаз. Обо всем забывает. Потому что значение имеют в эти секунды только одни глаза. Восхитительные, теплые и чуть-чуть грустные, в которых он пропадает. И Гарри будто со стороны слышит собственный хрип: – Надеюсь, он не наговорил ничего особенно жуткого. – Только спросил, насколько серьезны мои намерения, – хрипит Седрик в ответ. – Я сказал, что очень. Если, конечно, ты этого хочешь, – добавляет он неуверенно, с этой грустью и тоской в глазах, с этим взглядом щенка под дождем, которому противостоять невозможно. И Гарри тихо-тихо, медленно выдыхает. И это, в общем-то, оказывается всем, что ему нужно знать. Только подтверждение, что, да – он тут не один, кого накрыло. Он тут не один, кто – «очень». Облизнув пересохшие губы и пытаясь утихомирить взбесившийся сердечный ритм, Гарри спрашивает сбито – не давая себе подумать, не давая себе отступить и надеясь, что Седрик не заметит скользнувшую в голос легкую дрожь: – Ты пойдешь со мной на бал? И – вот оно. То, с чего все началось. Гарри наконец это сделал – пригласил на бал… Но совсем не того, кого изначально планировал. И совсем, совсем не девчонку. Но, оказывается, проблема ведь не в девчонках – это в принципе жутко сложно. На бал приглашать. А сейчас сложнее стократно – потому что Гарри знает, если бы Чоу ему еще тогда отказала, это, конечно, по-своему ударило бы. Но не настолько, чтобы всерьез и надолго. Если же откажет Седрик… Гарри шумно выдыхает. Потому что Седрик замирает. Потому что у Седрика глаза распахиваются шире. Потому что Седрик молчит. И молчит. И Гарри почти воочию может увидеть собственное сердце под асфальтоукладчиком – вот и оно, да. То, чего Гарри ждал. Сильнее стиснув челюсть, он уже хочет отступить, игнорируя незнакомую боль в грудной клетке – от ударов бладжером так не болело. Уже хочет сам от своего дурацкого приглашения отказаться – и как Гарри вообще мог понять все настолько неправильно?.. Но затем рот Седрика вдруг открывается. И из него вылетает всего одно слово: – Да, – и пока Гарри оторопело пытается его осознать – губы Седрика вдруг растягиваются в улыбке, еще более мягкой и солнечной, чем когда-либо прежде; еще более губительной для сердца Гарри – и еще более для него целительной, когда Седрик уже громче, с абсолютной уверенностью повторяет: – Да! Ощущая, как боль в грудной клетке растворяется, как ее затапливает нежностью, теплом и счастьем – Гарри подается вперед… И, опять же, он забыл, где они находятся. Забыл, что за ними следит вся чертова школа. Так что, когда их поцелуй встречают бурным свистом и овациями – это становится… неожиданностью, которая заставляет Гарри тут же от Седрика отскочить, ощущая, как щеки в рекордные сроки начинают гореть. Но еще большей неожиданностью становится Чоу, которая вскакивает со своего места и ликующе кричит: – Ха! А я вам всем говорила. Тащите мне свои деньги! И Гарри отстраненно понимает – оу. Так вот, кто поставил первым. Но он не успевает до конца эту мысль осознать – потому что Седрик уже вытаскивает их из Большого зала. И снова целует. И целует. И целует. Гарри ему уступает – теперь чуть более, чем добровольно. Ощущая, как Седрик уступает ему в ответ. Ощущая, что, каким-то образом – они из этого, кажется, оба выходят победителями. И в этот момент Гарри не страшны не волдеморты, ни турниры, ни драконы, ни василиски. И в следующий раз, когда они, улыбающиеся и запыхавшиеся, разрывают поцелуй. Гарри вновь слышит крик Чоу. – Кто там на сколько времени ставил? Они сосались девятнадцать минут – я засекала! Оба синхронно хохочут, теперь – в возобновляющийся поцелуй. Смех Седрика оказывается не только очень красивым и опасным для сердца – но и очень вкусным. Прошло девятнадцать минут. Все было хорошо.