City of memories

Достукивая пальцами по клавишам последнюю фразу, она с силой захлопывает крышку ноутбука, отправляя тот в бессмертное путешествие по портфелю на ближайший месяц. Теперь, когда с работой покончено, она сладко потягивается в самолётном кресле, разминая поочередно то затекшую шею, то затвердевшую от вынужденного положения поясницу. Тело приятно расслабляется, откидываясь на спинку широкого сиденья. Рука в этот момент невольно тянется к стоящему впереди бокалу с чем-то живительно опьяняющим. Глоток. Пузырьки шампанского приятно щекочут горло. Ладно, бизнес-класс и впрямь способен скрасить любой полет. Едва заметно прикрыв глаза, Мона оглядывает сидящих рядом пассажиров. Мужчина в чопорном костюме навскидку лет сорока — явно летит по деловому поручению. Таких она зовет просто и со вкусом — командировочные пташки. Чуть поодаль мужчины — две юные белокурые девицы, поочередно тыкающие друг другу телефонами в лицо и заливающиеся непростительно громким смехом. Впрочем, тоже нередкая картина для самолетого обывателя. Чуть дальше, где-то в углу забился не примечательный на вид парнишка, изредка подающий признаки жизни. И краткого взгляда хватит понять, что ему здесь явно не комфортно. Что ж, залетный — наверняка опоздал на рейс и был одарен судьбой билетом в бизнес-класс. Не следует быть до глубины души аналитиком, чтобы так легко и просто читать судьбы затесавшихся в этом укромном месте пассажиров. Скорее, стоит быть хорошим наблюдателем, в чём Мона более, чем эксперт. Годы журналистской карьеры отзывались в ней донельзя точной привычкой наблюдать и делать выводы. Иногда она тихо проклинает себя за этот паршивый дар, что не даёт ей просто забыться и жить как остальные. Но пока она дышит и делает свою работу, к слову, чертовски хорошо, способность видеть людей насквозь никуда не исчезнет. И с этим, пожалуй, стоит смириться. Тяжелые пыльные двери терминала раскрываются, приветствуя сумасшедший поток туристов и вновь прибывших жителей мегаполиса. Мона делает шаг, вдыхая токсичный воздух отвратительно родного города. Солнце жгуче опаляет лицо, и она вмиг жмурится то ли от яркого света, то ли от нежелания видеть себя в этом городе. И давно ли Нью Йорк поравнялся с Лос Анджелесом по уровню ультрафиолета на душу населения? Шаг в сторону и она опускает чемодан рядом с собой. Тяжелый. Теперь, когда под козырёк навеса не попадают надоедливые солнечные лучи, она может полноценно оценить обстановку. Всё те же спешащие безликие горожане, те же монотонно бьющие по голове звуки вечной стройки, те же жёлтые кэбы, жадно зазывающие зевак обанкротиться на поездке до Пятой Авеню. В этом городе из раза в раз для неё не меняется ничего. Ни-че-го. Теперь ей думается, на кой черт она припёрлась сюда аж на целый месяц, когда могла бы спокойно одним днём поздравить надоедливую тётушку, её неугомонного отпрыска и его вполне милую невестку с долгожданным днём свадьбы и свалить обратно в свой любимый город блеска и свободы. Ну вот кто тянул её за язык, когда она в порыве эмоций рассказала матери о первом за несколько лет отпуске, что будет длиться месяц? Конечно, мать не могла упустить возможности наконец увидеть заблудшую в мире софитов дочь. И попросила, нет, настояла, чтобы Мона всё же почтила их скромные персоны своим величайшим присутствием. И всё же, несмотря на вполне сносную жизнь, проведенную в Нью Йорке, она решительно не хотела сюда приезжать. Даже изредка. Даже под дулом пистолета. Когда она бежала в город ангелов, чтобы строить свою блестящую карьеру, на кон пришлось поставить слишком много: близких друзей, что решили остаться, бывших коллег, не желающих терять такого ценного сотрудника, и, конечно, первую любовь. Спустя столько лет Мону не отпускает чувство злости? гнева? ненависти? к тому, кто в самый важный момент жизни её попросту не поддержал. И если друзья всё же смогли принять и понять желания Моны, оставляя за собой шлейф нежелания разрывать крепкую дружбу, то вот он не захотел даже по-хорошему разойтись. Ужасно. Нечеловечно. От этого на её душе поселился грубый рубец, который теперь вряд ли рассосется сам по себе. Единственным светлым местом в этом грязном до чувств городе остался родительский дом. Там, где её всегда ждут. Там, где этот дурацкий рубец напоминает о себе чуточку меньше. Мона неспешно шарит по карманам брюк. Достает пачку сигарет, достает зажигалку. Секундная вспышка и в её руках тлеет настоящая погибель с приторным привкусом мяты на фильтре. Вдох. Хорошо. На секунду она оглядывается по сторонам в поиске запрещающих табличек. Мало ли какие фокусы может выкинуть правительство Йорка, ограничивая свободу нервно курящих горожан. Не наблюдает. Опять вдох. Опять хорошо. Из дымки наслаждения её вытягивает навязчивый гул машин. После долгожданной разрядки стоит продумать план на предстоящий отпуск. В этом смысле Мона была до неприличного непродуманной. Она никогда не заходила дальше одного дня в решении вопросов, касающихся свободного времени. Обычно она крутилась в режиме работа-сон-работа с редкими перерывами на встречи. Деловые встречи. С коллегами. Да, в неформальной обстановке, но всё же. Сейчас, посмотрев на себя со стороны относительно свободного от работы человека, она тихонько ужаснулась. Как же давно она не отдыхала, а более того, теперь даже не знала, как это правильно делать. Но есть ли в этой жизни что-то правильное? Взгляд упал на тлеющую меж пальцев сигарету. Вряд ли. Что ж, раз ей придется провести месяц в цепких лапах этого города, стоит пересмотреть свои взгляды на понятие правильного. Ну, и на понятие жизни в целом. Из окна такси открывается вид вечного живого мегаполиса, который ежегодно притягивает толпы туристов, не оставляя тех равнодушными даже к кучам мусора, извечно мешающего под ногами. Мона старается не смотреть по сторонам, лишь сильнее утыкаясь в мелькающую ленту новостей. Вот пост, где её коллега со своей женой упархали в путешествие по неизведанным уголкам Невады. Следующая фотография — ох, её калифорнийская подруга Фишль в немного неприличной позе нежится на шезлонге Майами плазы. Красивая, чертовка. Всегда в центре внимания. Дальше по списку краткие выжимки каких-то статей и интервью с шишками киноиндустрии. Где-то ниже мелькает рецензия на недавнюю статью самой Моны. Её работу оценили по достоинству. Глаза смыкаются в приятной блажи. Мона до безумия любит то, что она делает. Особенно, когда она делает это хорошо. И как бы она не горела этим чувством, сейчас она ощущает какую-то отрешенность от приземистого, мирского. Рука вытягивается в открытое окно, пальцы жмут на кнопку затвора. Через мгновение в её новостной ленте красуется фото улочки Вест Сайда с весьма тривиальной подписью: «Дома». Спешно вызволяя чемодан из багажника, Мона подходит к стеклянной свечке, именуемой никак иначе как небоскреб. Стоит так с пару минут, не решаясь сделать и шагу. Это — её добровольная тюрьма на ближайший месяц. Тюрьма, в которую она обещала себе больше никогда не возвращаться, дабы не ворошить улей прошлого. Прошлых встреч, прошлых обид, прошлой жизни. И зачем она так близко подпустила к себе того, кто так бессовестно вытер о неё ноги своим безразличием и сейчас даже вряд ли вспомнит её имя. Может, пока не поздно, купить ближайший билет до Лос Анджелеса, и лететь отсюда, сверкая пятками? Будто она и не прилетала вовсе, будто попытка окунуться в новую жизнь была минутным порывом, а пост в сети — глупая ошибка или шутка хакеров. Всё-таки братца можно поздравить и обычным звонком… Господи, ну что за ересь? Громкий шлепок ладонью в лоб приводит её в чувства. Соберись, Мона, в коем-то веке дай отпор своему прошлому, которое в самом деле пора простить и отпустить. Нащупав связку ключей в сумке, она делает шаг. И ещё шаг. И ещё. Она идёт, пока шаги не заканчиваются преградой в виде входной двери. «Что ж, здравствуй, неродной дом, я не скучала.» Когда вещи разложены по полкам, а кофеварка на кухне громким сигналом оповещает свою владелицу о готовности приторно горького напитка, Мона замедляет свою беготню. Даже по собственной квартире, где бы она ни находилась — тут или в ЛА, она передвигается со скоростью взъерошенной рыси. Она привыкла жить на скорости, в вечной погоне за чем-то призрачно ускользающим. И в этой гонке она грациозна, вольна, неугомонна. До того момента, конечно, пока не придет штраф за очередное превышение скорости на трассе. Чтоб их, дорожных патрульных идиотов. Однажды её лишат прав и она будет ходить на работу как глупый пешеход. Но пока этого не случилось, она будет мчаться со скоростью света, забывая о правилах приличия этого мира. Она сама себе — целый мир. И вся для него. Неспешно беря кружку в руки, она шагает на балкон, впуская ещё больше воздуха и солнца в своё-но-чужое холостяцкое жилище, в свою жизнь. Пока кофе покоится на столике, Мона плюхается что есть силы в ротанговое кресло, извлекая по очереди из карманов пачку сигарет и зажигалку. Затяжка. Успокаивает. Теперь глоток. Прекрасно. Признаться, если весь месяц пройдет ровно также, то Моне сильно повезет. Считай, эта привычка вот так сидеть на балконе, затягивая в себя успокоительное, приехала с ней из далёкого ЛА, и приятно осознавать, что она остается неизменной даже здесь. Блаженно расплываясь в удовольствии, она теряет счет времени. И едва ли это важно, когда тебе так хорошо? Из приятного состояния её вырывает разрывающийся мобильник. Рука неспешно тянется к назойливому источнику зарождающейся злости. Господи, кому я понадобилась? Коллеги знают, что я в отпуске, да и не стали бы написывать почем зря, если только на редакцию не свалился метеорит или ещё чего хуже, или… Блять, чёрт, мама! Мона нервно стучит по экрану, набирая телефон той, которую она почему-то забыла уведомить о том, что приземлилась. Бедная родительница уже наверняка подняла на уши весь Нью Йорк, пытаясь узнать, не выпала ли её нерадивая дочь прямиком из самолета. –Алло, мамочка! Извини, я совсем забыла написать, что долетела. У меня всё хорошо! — жалкая попытка оправдаться вышла весьма провальной. -Мона, солнце, ты как всегда. Совсем о нас не думаешь? Мы с отцом уже всех сотрудников аэропорта измучили в твоих поисках. Папа даже кричал. Ужас. Вот оно, о чем Мона и думала. — Мамуль, прости, правда, всё в порядке. — может быть эта попытка подсластить окажется удачной? — Я уже дома, поела, разбираю вещи. — о пагубных привычках родителям знать крайне не обязательно. — Вы ждете меня сегодня вечером? -Дочка, мы ждем тебя всегда. Приезжай, как освободишься. Мы соскучились. Особенно папа. Ужас. -Как только, так сразу. — но перед этим покурить и проветриться. — И я соскучилась. — хоть тут не соврала. Поспешно завершив вызов, Мона вновь откидывается на кресле. Её ждут. Причина, по которой в этом городе ей не так одиноко. Эта мысль разливается сладким сиропом на душе. Приятно. Вечерние гонки по квартире превращаются в целое испытание. Девять кругов ада, не меньше. Вот, о чем писал Данте в «Божественной комедии». Куда она запихала своё платье? Где, блять, дурацкий фен? И кто наставил здесь эти дебильные коробки, мимо которых даже не пройти, не запнувшись? Что там вообще? Диски? Какой сейчас век? На помойку! Мона судорожно мечется из стороны в сторону в поисках чего-то, пытаясь хоть чуточку оставаться при мозгах. Получается так себе. И почему обычная семейная встреча вызывает в ней такую бурю эмоций? Ей будто хочется быть чуть лучше в глазах родителей. Нет, не чуть. Она хочет предстать перед ними совершенно идеальной. Как с обложки тех журналов, в которые она постоянно публикует свои труды. Мона знает, что родительская любовь бескорыстна и не привязана к формальности видеть своё чадо идеальным. По крайней мере она читала об этом в книгах. Но ведь чего там только не напишут, да? Бремя единственного ребенка в семье отпечаталось на ней не лучшим образом. Когда тебя сравнивают с братьями/сестрами, это ещё полбеды. Но когда с чужими детьми, это ли не кошмар? Но Мону никто и никогда ни с кем не сравнивал. Эту мысль она навязала себе с чего-то вдруг сама. И ужасно боялась, что родители однажды её озвучат. Этот глупый страх породил не один десяток новых, заставляя Мону следовать призрачным идеалам, пытаться быть лучшей для других. Но во всей этой гонке она совершенно позабыла о главном: пытаться быть лучшей для себя. Эту мысль она сейчас вертела по кругу в голове, сидя на краю кровати в наполовину натянутых колготках. Если она ещё немного просидит так, то очевидно начнет опаздывать везде, где только можно. И даже не успеет выкурить мятное успокоительное. Грустно. Всё таки стоит поторопиться. Когда безуспешные попытки собраться переходят в разряд успешных, Мона облегченно выдыхает. Вот теперь можно ехать. Мона шагает по болезненно знакомым улицам, оглядывая каждый поребрик, каждый заборчик, каждый дом. Блики света из окон отражаются в лужах, рисуя незамысловатые картинки в зеркальной глади. Взгляд невольно впечатывается в чужие окна, в которых поочередно мелькают фигуры. Вот кто-то только зашел домой, приветствуя своих заждавшихся родных. Кто-то уже вовсю наслаждается ужином в скромной компании самого себя. Кто-то и вовсе выключает свет, желая пораньше предаться Морфею. Такие разные истории одного квартала. Незаметно для себя Мона подходит к ступенькам родного дома. Осталось только постучаться, но. Действительно ли её ждут там? Оправдает ли она надежды тех, кто прямо сейчас за этой дверью накрывает ужин к приходу родной дочери? Страшно разрушить ещё одну иллюзию собственной значимости. Но она уже здесь. И отступать решительно некуда. Она стучит. -Доченька, наконец-то! Мы с мамой тебя уже заждались. — отец забирает Мону в теплые объятия. — проходи скорее. Мона отпускает легкий поцелуй в щёку отца, попутно стягивая с себя туфли. Что ж, папу она не разочаровала, уже хорошо. Проходя по длинному коридору, она отмечает для себя, что в этом доме ничего не поменялось. Всё тот же привычный глазу цвет стен, которые украшают многочисленные семейные фотографии. На одной она с родителями в Центральном парке на пикнике. На следующей — в какой-то дальней поездке, вроде Миннесота? Через пару от них Мона с друзьями на выпускном вечере. Счастливые, беспечные. Ещё через одну… Вот чёрт. В уголках глаз скапливаются обжигающе соленые зачатки слез. Мона и он. Тот, кого она до горечи ненавидит, выжигая на своём сердце новые и новые шрамы. -Малышка, ты чего застыла? Проходи скорее. — из-за угла высовывается макушка отца. -Иду, пап, иду. — она смахивает рукавом платья боль со своего лица. — Просто засмотрелась. -Ребенок мой беспечный! — на плечи Моны, словно удавка, падают руки матери, сжимая чуть ли не до хруста в грудной клетке. Похоже, ещё одно такое долгое отсутствие, и Мона окажется переломанной надвое. А в Йорке, как известно, даже экстренная помощь занята на месяцы вперед. — Ну как же ты нас сегодня напугала! -Мамуль, я правда не хотела. Дурная голова, что с меня взять? — убедительное извинение, не так ли? -Ну всё, всё! Скорее за стол. Голодная же небось. Вообще ничего, наверное, на своей чужбине не ешь? — мать смиренно оглядывает Мону с головы до ног, недовольно цокая. — Какая худенькая, ужас. Мона не оправдывается, лишь утвердительно кивает на слова матери. Не объяснишь же ей, что здоровому питанию она предпочла диету под особым называнием «как попало», в которую входит либо убойная доза калорий, либо одинокая кружка кофе, приправленная никотиновым убийцей. Под звуки охающей матери семейство устраивается поудобнее за большим мраморным столом, который вот-вот проломится от количества блюд на нём. Мона в экстазе хлопает ресницами, стараясь не упустить ни единой возможности опробовать всё. Да, сегодня день убойных калорий. … –Да что ты, сам Мартин Скорсезе? — отец удивленно смотрит на дочь в ходе оживленного разговора, — как ты его поймала? –Ох, пап, это был тот ещё забег с препятствиями. Но журналистика — дело по истине хитрое, так что без пары секретных приёмов тут не обошлось. — Мона парирует легко, не давая родителям возможности усомниться в её профессионализме. -Ну, дочка, даешь, — отец расплывается в мягкой улыбке. Он гордится своей маленькой большой Мо. -Мы в тебе никогда не сомневались, вот ни капли! — мама с ноткой задора поддерживает супруга. — Главное, чтобы ты любила то, чем занимаешься, а остальное не столь важно. Разве что… -Мам! — Мона быстро прерывает её, понимая, к чему идет разговор, — Я пока слишком сосредоточена на карьере, чтобы думать об отношениях. Сейчас мне это ни к чему. — Вот так, сказала как отрезала. — Но опережая ещё один твой вопрос, скажу: мужским вниманием я не обделена. -Я поняла тебя, звёздочка. Хочется верить, что ты счастлива. Мона не врала, говоря о мужском внимании. Она была крайне обворожительна во всех смыслах, чем притягивала к себе мужчин, словно мух на липучку. И ей это безусловно льстило. Её одаривали цветами, побрякушками и прочей ерундой, на которую способны влюбленные мужчины. Но, к их сожалению и её радости, в большее это не перерастало. Ни в ком из обожателей она не видела своего потенциального партнёра. Нет, они были учтивы и обходительны с Моной, но в этой обходительности она не видела чего-то особенного. В этой обходительности она не видела его. И от одной этой мысли на душе скреблись кошки. Жаль, что людей и воспоминания нельзя стереть ластиком. … Когда большая часть тарелок была опустошена, а половина винных запасов уже нашла пристанище в трёх довольных телах, Мона неспешно натягивала туфли. Блять, когда они успели стать на размер меньше? Или хрустящая индейка опустилась прямиком в ступни, минуя все звенья пищеварительной цепочки? Просто замечательно. -Доченька, заходи почаще, мы всегда будем рады накормить тебя до отвала. — смеется отец, нежно прижимая к себе малышку Мо. -Конечно, пап, вряд ли я откажусь от такой возможности. Спасибо вам. -Это тебе спасибо, что решила приехать. Мы как никто знаем, чего тебе стоит поездка в этот город. Но знай, каким бы он тебе не казался, всегда есть шанс изменить своё отношение к нему. Подумай об этом. — слова мамы отзываются правдой и болью, которую только способно выдержать хрупкое сердце. -Хорошо. Люблю вас. — бросает Мона вслед, скрываясь за дверью родительского дома. Сегодня она их не разочаровала.