City of memories

Ещё с детства Мона как въедливый стишок зазубрила святую истину: на неродных кроватях долго не спится. Да и попробуй тут разнежиться в чужой квартире, на чужом жутко неудобном диване (он что, специально усложняет себе жизнь почти деревянной мебелью?), пока в соседней комнате то храпит, то стонет её полуночный кошмар. Ко всем прочим свалившимся неприятностям, она ни капли не чувствовала себя бодрой, потому что всю ночь устраивала забеги от гостиной к спальне, судорожно проверяя пульс пьяного почти что мертвеца и периодически подкладывая таз чуть ближе. Еле дождавшись утра, она подорвалась с восходом солнца, встречая воскресное утро непривычно хмурым лицом. Пытаясь занять свое недрагоценное время полезным делом, с раннего утра Мона хозяйничала в холостяцкой обители беспардонно накидавшейся личности, то убирая вчерашний беспорядок, в спешке оставленный ей после тяжелой баталии недочеловека и алкогольной стихии, то помешивая на сковороде едва не подгоревший завтрак. Как он вообще тут живет? Такая шикарная квартира, ничем не хуже той, в которой сама коротает длинные йоркские ночи, да только стоит зайти и присмотреться - попадаешь в свинарник. Окурки на столе, давно отжившие своё сосиски в холодильнике, пыль на окнах в пол и едкий, противный запах сигарет. Да, она и сама не лучше - с уборкой общается строго на Вы и чаще всего через посредника в виде клининг-сервиса, а про наполненный холодильник и речи не идёт, но даже самая ленивая её сторона на такое не способна. Интересно, её миловидный сосед-скромняга такой же бытовой девственник и лентяй? Стоит напроситься в гости на досуге. Мона закрепила эту мысль на крючке и продолжила оттирать стеклянный стол от въевшегося пепла и разводов мутной жидкости, стараясь даже не думать о том, чем бы это в самом деле могло быть. Только отрезвевшая голова покажется из своей коморки, тут же отчитает его за милую душу. Боже, и даже спустя сколько лет он продолжает доставлять ей уйму хлопот! Конечно, она бы нагло соврала сама себе, сказав, что ей было ни капли не интересно, как живет и чем дышит её бестолковый бывший, хотя, по правде, дышать в его закуренной квартире действительно было тяжело. Но львиная доля любопытства всегда брала своё: Мона часто думала о том, не нашлась ли по его душу какая-нибудь пассия, покорная до его закидонов и заплесневелого консервативного мышления, которым он выжигал мечты и стремления других. Однако, в противовес его скверному характеру, Скарамучча умел быть чутким и заботливым, брал своё крепко в руки и никогда не отпускал (с чем Мона, вообще-то, могла бы и поспорить), а еще до чертиков в глазах ревновал всё движимое и недвижимое, но при этом истошно любил. Таким она знала его, и от одной мысли, что его рьяное внимание теперь может быть приковано к кому-то еще, от негодования ей сводило зубы. Но ведь они уже четыре года как свободные люди, так? Мона и её острое журналистское нутро за недолгие часы пребывания здесь вдоль и поперек изучили каждый угол. Как бы она ни старалась, в его квартире не нашлось ни одного напоминания о том, что, помимо Скарамуччи, здесь живет кто-то еще. Если не считать полок в душевой, сверху донизу забитых уходовыми средствами, то вполне можно было предположить, что у Скара не имеется никакой занудной второй половинки. Вообще, её появление здесь казалось ей донельзя абсурдным, глупым и если не смешным, то весьма комичным: они что, так и будут по очереди без приглашения ходить друг к другу в гости, попеременно сбивая с чужого лица спесь мокрым полотенцем? Она прекрасно проводила вечер с внезапно нашедшейся в лоске софитов Фишль, пока не была потревожена таким же из ниоткуда появившимся Скарамуччей, которого по началу она приняла за очевидный спам. Пустой профиль, определенно точно не напоминающий о существовании реального человека, и только никнейм «kunikuzushi» свел круг её догадок к минимуму. И это странное сообщение, первое и столь желанное за давностью прошедших лет, не такое сухое и бесчувственное, как его отправитель, натолкнуло её на мысль, что он действительно не в порядке. Пока Эми наблюдала радугу эмоций на лице подруги, Мона вовсю рожала в своем сознании новые нейронные пути, пытаясь сообразить, что ей делать дальше. А что ей в самом деле оставалось? Бросить его непонятно где и с кем, возложив на свои плечи очередную вину? Нет, больше бы она так не поступила. Хватит с неё груза предательств. Она достаточно натерпелась, и теперь, кажется, была готова идти вперед. И несмотря на то, что она всё еще продолжала раскачиваться на эмоциональных качелях, то вздымаясь ввысь к подступившему спокойствию, то стремительно падая вниз в яму самобичевания, тот разговор с Альбедо не только подарил ей надежду на раскаяние, но и вернул неприступную веру в себя, в то хорошее, что она когда-то потеряла. Возможно, это только начало её долгого тяжелого пути, но кто, как ни она сама, сможет пройти его, не растеряв запала? Её мысленную хвалебную оду прервал тихий щелчок открывающейся двери. Мона оторвалась от готовки, желая запечатлеть триумф похмельной победы. Боги, если бы она могла сейчас бесцеремонно расхохотаться в голос, игнорируя правила прилежного тона, то обязательно сделала бы это. В дверном проёме застыла не то чума болотная, не то пугало из музея антропологии. Знают ли сотрудники, что от них сбежал ценный экспонат? Человек разумный? О нет, нет, нет. Скорее даже не прямоходящий, а человекообразное. Древнейшее, давно потерявшее связь с миром существо. Оно косо смотрело из под взъерошенной челки, прилипшей по разные стороны лица, а в его глазах читался ужас вперемешку с непониманием: кто он, что он и откуда в его квартире взялась Мона. Ещё немного и, кажется, завоет, захнычет на месте, опаляя сказочным перегаром на вид большое помещение. -Доброе утро, засранец. - Она могла бы быть вежливее, да почему-то не хотелось. Заслужил. Пугало попыталось открыть рот, но вместо человеческой речи из него вырвался какой-то глухой хрип, всё-таки больше напоминающий что-то животное. Мона не сдержала смешок. Забавный. -Доброе, Мон. - Наконец он выдавил из себя, прочистив связки. Нихрена оно не доброе, в самом деле. Как же ему плохо. Нет, не просто плохо - супер хуёво. Он сделал шаг в сторону кухни, на которой заведенным волчком крутилась его одновременно и спасение, и погибель, пытаясь из пустоты воссоздать шедевр, но тут же прилип к полу, застыв столбом на месте. Его что, били вчера? Почему так всё болит? -Иди-ка ты умойся сначала, а потом садись есть, завтрак стынет. - По-матерински отчеканила Мона, раскладывая лопаткой яичницу по тарелкам. И как он вообще дожил до своих лет, бесстыдная опохмелевшая морда? В мыслях проклиная весь белый свет и того дебила-бармена, что не предупредил его о чреватых последствиях смеси убойных напитков, он добрел до ванной, с шумом закрывая за собой дверь. И как только его фигура скрылась с глаз Моны, он камнем рухнул на кафель, хватаясь за звенящую голову. Какого хрена вчера произошло? А главное: откуда появилась Мона? Подобрала его, как подбитую собаку, где-то в кустах, или же он сам в пьяном бреду свалился ей на голову? Воспоминания обрывались на первой сигарете, что точно стала пусковым крючком его покосившегося сознания. Сначала он подумал, что почудилось. Открыл глаза, осознавая, что всё-таки умер, иначе как объяснить то, насколько ему сейчас хреново? И только шум из-за закрытой двери подсказал, что он всё ещё живой. Поначалу даже не предал значения, сосредоточившись на обрывках вчерашнего вечера, что никак не хотели складываться в единое целое. Тут кусочек, там кусочек. Лязг бокалов, свечение зажигалки, холодный мрамор, а в конце - теплые руки, обвившие его за плечи и сладкий запах до боли родных ванильных духов. Мона. Реальность, по ошибке принятая за сладкий сон. В голове звенели обрывки собственных пьяных слов. Просил прощения. Наверное, не поверила. Но почему тогда осталась? Не ушла, как он тем вечером, в очередной раз испугавшись. А он, придурок, как обычно всё испортил. Или нет? -Скар, ты скоро? - Эхом раздалось у самой двери, вынуждая бедное пугало ускориться с банными процедурами. -Иду, иду, подожди минутку. - Ну что за дурак-то, расселся тут, пребывая в забвении, пока любовь всей его жизни ждёт на кухне, очевидно намереваясь скоро уйти. Кое-как очеловечившись, он вышел из ванной, прокладывая маршрут до кухни. В воздухе витал запах сваренного кофе и стынущей яичницы, перебивая привычный никотиновый аромат. Сильнейшая интоксикация никак не желала отступать, а воспоминания о вчерашнем фиаско вызывали крупную дрожь и тошнотные позывы. Есть не хотелось, как и в принципе существовать в сегодняшнем дне, но, глядя на то, с какой заботой Мона протягивала ему то столовые приборы, то салфетки, он просто не мог отказать ей в совместном завтраке. Она сидела напротив, закидывая маленькими кусочками яичницу в рот, изредка поглядывала на него из-под густых ресниц, обнажая едва заметную улыбку. Чудесная. Даже хмурая и уставшая, она прекрасна, как всегда. -Ты чего застыл? Доедай давай, мне ещё посуду мыть. Скарамучча в секунду отпрянул от ступора, разом запихнув оставшуюся часть завтрака в рот. Неужели засмотрелся на неё, бесстыдник? -Спасибо, Мон. Посуду я сам могу помыть, ты без того достаточно для меня сделала. - Он попытался сгладить углы своего вопиюще отвратного положения, но выходило с трудом. Да и человеческая речь давалась ему с таким усердием, что, казалось, ему было легче просто зарычать. Мона лишь покачала головой, забирая из под его носа пустую тарелку. -Ну уж нет, сиди ты на месте. Сама справлюсь, горе-помощник. - Она двинулась к раковине, но на секунду остановилась, убирая мешающиеся хвосты назад. - Твои рубашка и брюки висят на балконе, сушатся. Еле отстирала. Скарамучча хотел бы спросить, от чего ей пришлось отстирывать его вещи, но вовремя подступивший стыд заткнул ему рот. Блять, какой же позор. Он упёрся локтями о стол, чистый стол, на котором не осталось и следа от никотиновой грязи, роняя голову на всё еще трясущиеся ладони. -Мона, как я вообще оплатил свою выпивку вчера? -Ты? Никак не оплатил. Даже карту в руках держать не мог. - Сквозь шум воды её голос казался ещё слаще, но разочарованнее, чем был до этого. - Это сделала я. А еще оплатила два разбитых бокала, и, похоже, моральный ущерб всем посетителям этого чудесного заведения. -Твою мать...- Вместо извинения соскочило с его губ. - Какой же я дебил, Мон. Прости. Я всё верну, обещаю. Прости. Через пару мгновений шум воды стих, и Мона, смахивая капли прямо на пол, приземлилась за стол, нахмурив брови. Черт, опять он сделал что-то не так. Она замешкалась, перебирая в голове слова, будто тщательно обдумывала, что хочет сказать. И всё никак не решалась, накручивая прядь волос на палец. -Куникудзуси, - И вновь это имя растеклось мёдом по его ушам. Только она и никто другой не смел называть его так. Только она знала их маленькую тайну и вскрывала её, словно ящик пандоры, в те моменты, когда хотела показать, насколько он ей дорог. - Послушай. Ты достаточно уже принёс извинений вчера, хоть и в пьяном бреду. Не стоит так разбрасываться словами, не ведая, что в самом деле хочешь сказать. Мона смирила его взглядом, наблюдая, как его руки затряслись еще сильнее. И виной этому была точно не подкатившая судорога похмелья. Ему было стыдно. И страшно. Обидно, но не за себя - за Мону, которой пришлось терпеть его гадкую выходку, перед которой он разве что и мог просить прощения, будучи вне своего сознания. А теперь на трезвую голову эти извинения стали для неё не более, чем капля в бескрайнем море. В воздухе повисла тишина. Ему и в самом деле было нечего ей ответить. Только шумные, наполненные горечью вчерашнего ликера на языке, вздохи вместо слов доносились до её ушей. А ей было жаль Скарамуччу. Да, негодяй, бесстыдник и подлец, но он всё ещё её подлец, к которому она спешила, молясь всем богам и дьяволам, чтобы он был в порядке. Ей пришлось засунуть свою гордость глубоко в зад в тот момент, когда увидела его сообщение, когда оплачивала его огромный счет в баре, когда еле сдержалась, чтоб не оставить его пьяное упрямое тело у двери. А он всё говорил, говорил без остановки. Как ему жаль. Какой он дурак, а она пpекрасна. Просил прощения. А она не поверила. Не смогла. Хотела бы поверить, решись он чуть раньше. Время не лечит, но дает шанс осмыслить, вынуждая двигаться дальше. Так насколько же далеко она готова зайти? -Мона, я безнадёжен. - Не вопросом, а печальным утверждением он прервал звенящее молчание. Он даже не осмелился взглянуть ей в глаза, понимая, что не увидит в них ничего, кроме постыдного презрения к себе. -Перестань, Скар. - Едва ли её злит его пессимизм, скорее расстраивает: он всё такой же, каким она его когда-то знала. - Почему ты так категоричен к себе? Этим глупым, но поразительно колким вопросом она загнала его в самый угол, спрашивая о том, на что у него никогда не будет ответа. «Ох, Мона, если бы ты знала, как я запутался» - только и крутилось в его голове, перебивая все разумные мысли одним негласным набатом. -Потому что я всегда был таким, Мон. Не могу, не умею по-другому. - Он всё же осмелился заглянуть в её блекло-малахитовые радужки, что точно когда-то светились счастьем, а сейчас не выражали ничего. Ни тепла, ни любви, ни ненависти. И от этого ему было невыносимо больно. Эта звездочка погасла по его вине, и он не мог повернуть время вспять, чтобы не загубить то, что было ему так дорого. -Дай себе наконец шанс идти дальше, не боясь совершать ошибок. Может быть тогда тебе больше не придется просить прощения. - Произнесла Мона и смущенно отвела взгляд, всматриваясь в колышущиеся ветром занавески. До чего неловко было говорить о вещах, которые она сама поняла относительно недавно. А Скарамучча молчаливо кивал на каждое её слово, как послушная марионетка, думая о том, что она опять права. Как же она, черт возьми, права, говоря ему такие банальные вещи. Ведь очевидное всегда крылось на поверхности, маячило перед глазами, да только Скар предпочитал его не замечать, потому что так проще. Проще жить, не думая, что ты совершаешь большую ошибку и в глубине души надеяться, что любое решение, принятое тобой, всегда будет единственно верным. Но была ли Мона ошибкой? Никогда. Он скорее признает, что его бессмысленное существование является следствием чьего-то неудачного эксперимента, чем позволит себе думать о том, что Мона - единственное нерушимое среди его глупых принципов исключение может быть ошибкой. И Скарамучча был уверен: он ни за что и никогда не позволит себе сомневаться в правдивости её слов. Он должен научиться верить в себя, не бояться оступиться, даже если за каждый неверный шаг у него отнимут часть его души. Но сможет ли он шагнуть вперед, если рядом не будет её? Мона нужна ему как глоток ледяной воды в вихре раскаленной пустыни, как теплый вязаный шарф в свирепые зимние холода, как человек, ради которого он готов накренить этот безжалостный мир, кидая самый яркие звезды к её ногам. -Я бы хотел, Мон, чтобы этот наш разговор не стал последним. -О чем ты? - Она захлопала ресницами, вертя в руках стакан с водой. Ей всегда было сложно понять этого человека. Нередко его слова противоречили поступкам, а теперь, сквозь года, уйму пролитых слёз и отравляющей печали, Мона и вовсе не знала, откуда найти в себе силы вернуть к нему былое доверие. -Давай...давай попробуем с самого начала. - В висках запульсировало, нарастающим шумом заглушая собственные слова. - Я готов пытаться, если ты дашь мне шанс. -Скар... - И теперь она сама не знала, что сказать, пыталась собрать мысли в кучу, теряя былую опору под ногами. Если он вновь задумал играться её чувствами, это ужасная, отвратительная игра. - Я не могу обещать, что из этой затеи получится что-то стоящее. Но мы можем вновь стать друзьями. На большее я пока не готова. Что-то взрывается внутри. У неё - от досады, потому что она не находит в себе силы признаться, как сильно хочет быть не просто друзьями, но не может, не способна до конца простить и отпустить эту рокочущую обиду, засевшую глубоко в сердце. У него - от облегчения, приносящее осознание того, что в коем-то веке он смог поймать журавля в небе. Он хочет верить, что способен на искупление грехов. И чего бы ему это ни стоило, он больше никогда не отпустит свою любовь. -Тогда...друзья? - Скарамучча кривит губы в улыбке, зная, что этот искренний жест принадлежит лишь ей одной. -Друзья. - Мона опускает стакан на стол и протягивает ему свою ладонь, ожидая, что он крепко схватит её, сожмет и больше никогда не отпустит. И когда он тянет руку в ответ, Мона наконец понимает, как сильно ей не хватало его все эти годы, как она истошно скучала по его прикосновениям и глупому горшку на голове. Никакие одноразовые ухажеры не заменят ей тепло родного человека, который сейчас так невинно и смешно мурчит, потираясь своей горячей щекой об её взмокшую от стресса ладошку. Витавшее в воздухе напряжение медленно сходило на нет. Кажется, впервые за долгое время они были счастливы просто находиться рядом друг с другом и не думать о том, что развело их когда-то по разные стороны континента. Заговорить о прошлом, конечно же, хотелось, но никто из них не решался поднимать эту тему. Давно зажившие раны больше не болели, но всё равно неприятно ныли, напоминая о себе в те моменты, когда ты этого совсем не ждешь. Наверное, однажды они найдут в себе силы обсудить то, что произошло тем зимним вечером, но пока... -Мне пора идти. - Мона взглянула на экран мобильного и нехотя поднялась со стула, направляясь ко входной двери. - Я обещала проводить подругу в аэропорт, если еще ненадолго задержусь, то боюсь, что не успею. Эта злопамятная тусовщица мне еще век будет припоминать, что я ужасный человек. -Понял. - Кивнул Скар и последовал за ней. Он мог бы воздержаться от лишних комментариев по поводу загадочной личности её подруги, но всё же решил спросить. - Куда она летит? -Домой. В Калифорнию. - Тихо произнесла Мона, надеясь, что он не услышит или просто пропустит эту информацию мимо ушей. Говорить об этом было почему-то неприятно, ведь за всё это время она уже успела забыть о том, что скоро ей тоже придется вернуться. -Ну, хорошего ей полета. - Скарамучча натянуто улыбнулся, пытаясь не подавать виду, что его это задело. Наивно было полагать, что ради него она больше никогда не уедет. Там её ждет работа, друзья, и ничто не держит его звездочку в этом городе, как бы он ни старался убедить себя в обратном. -Спасибо. - Хихикнула Мона, неторопливо поправляя лямку съезжающей с плеча сумки. - Я обязательно передам ей твое пожелание. До встречи, Скар. -Стой, подожди минутку. - Скарамучча дернулся, мягко схватив её за запястье. - Хочу тебе кое-что подарить. Он быстрым шагом скрылся в глубине квартиры, пока Мона неподвижно стояла, ожидая, когда он вернется. Самый удивительный и непонятный человек, с которым когда-либо сводила её судьба. Мона нервно поглядывала на время, уже представляя, как Фишль устроит ей концерт посреди зала аэропорта, причитая, что слишком долго её ждала. В любом случае, опоздай она или нет, скандалистка всё равно не упустит шанса побеситься на подругу. -Вот, держи. Это тебе. - Скарамучча вернулся, держа в руках тот самый хрустальный шар со звездами, что столько лет хранил ради этой встречи. - С Новым годом! -Спасибо, Скар, красивый. - Щебечет Мона, расплываясь в широкой улыбке. И то ли шар красивый, то ли он сам, останется загадкой для двоих. -Считай этот подарок знаком нашей новой дружбы. - Он смотрит, не отрывая взгляда от её счастливых глаз. Не осталось никаких сомнений: сегодня он точно сделал всё правильно. И как дурак улыбается ей вслед, когда она уходит, и за уже закрытой дверью шепчет сам себе: «В знак новой дружбы. Или старой любви».