City of memories

Сегодня суббота. Долгожданный, чудесный выходной, знаменующий окончание рабочей недели, что каждый раз изрядно выбивает из сил. Скарамучча проснулся ни свет ни заря, с первыми петухами, которых точно не сыщешь в городе, продрал сонные глаза, встречая этот день привычно тошнотной рожей. И чего он так рано встал? Будничная рутина выматывала ранними подъемами, и только по выходным он мог позволить провести себе лишние пару часов в кровати, думая о том, как обычно проведет эти скучные дни в сплошном безделии, иногда судорожно склоняясь над экраном рабочего ноутбука, а под вечер и вовсе срываясь в гордом одиночестве в ближайший бар. Только за последнее он не ненавидит эти редкие дни. Вчерашний день определенно выбил его из колеи - муторные переговоры с конкурентами затянулись дольше, чем следовало того ожидать, выжимая из Скара последние соки. Еще этот горе-помощник Альбедо, что маячил весь день у него перед глазами, исполняя роль прилежного подчиненного и главного аналитика на встрече. И не уволить же - слишком ценный кадр. Ужасно раздражает. Впрочем-то и позавчерашний день подействовал на его психику ничуть не лучшим образом. В глазах всё еще стояла картинка бешено мелькавших перед глазами дорожных знаков, когда он высасывал из своей тачки последние обороты, и образ его маленькой хрустальной Моны, что изнывала от едкого жара, кутаясь в прохладные простыни. Черт возьми, как же до горечи ему не хотелось покидать её в тот вечер. Этот день Скарамучча точно запомнит надолго. Если не на вечность, то хотя бы на отведенную его скучному существованию жизнь. Ход его привычных мыслей по-прежнему занимала Мона и только она, но вот теперь к монотонному перебиванию всевозможных событий, связанных с ней, добавились и новые нейронные связи, заставляя его маленький мозг работать на невиданных мощностях. Интересно, как она там? Лучше ли ей, хуже ли? Едва ли он мог об этом узнать. Нет, мог бы, конечно, невзначай поинтересоваться у этого придурошного её соседа, что наверняка уже не упустил возможности охмурить его звездочку. Ну или мог написать ей сам: зря что ли столько лет прожигает взглядом её страницу в соцсети? Как бы ни думалось, как бы ни хотелось, ни один из возникших вариантов не казался ему благоразумным. Во-первых, этого Альбедо он на дух теперь не переносит. Ревнует ли? Определено. Сдержится ли в разговоре, случайно не раскрасив его смазливое лицо? Похоже, что нет. Во-вторых, написав Моне, он тут же выдаст себя и свои сталкерские повадки с потрохами, совершенно точно и глупо опять опозорится перед ней. Патологический трус и безбожник. И почему он никак не может выкинуть её из головы? Мона, Мона, Мона... Везде мерещится она: чудится в мимо проходящих, в сбитом дыму мятных сигарет, в сладости тягучей карамели, в прохладе летнего дождя. Появляется, словно ниоткуда, туманя разум, и также скоро исчезает, оставляя за собой одно лишь обжигающее воспоминание. Он уверен, что болен ей, смертельно поражен пожирающей изнутри опухолью с привкусом любви, но до чего прозаичнее - ему совсем не хочется от этого лечиться. И всё-таки эта женщина однажды станет причиной его погибели. Но Скарамучча умирать всё же не собирался, по крайней мере пока. Пока в его груди разливается пожар, а кровь в жилах разгоняется до предела, когда он думает о ней, он будет хвататься за неуловимую нить бурлящих чувств, невесомо протягивая её прямиком Моне в руки. Но примет ли она его - потерявшегося в трех соснах жизни идиота? Думает ли о нем также часто и больно, как он думает о ней? Жаль, что человеческие чувства куда сложнее бесчувственных машин. Скар вдруг задумался, как и почему связал свою жизнь с айти. Он никогда не был хорош в точных науках. Впрочем, он нигде не был хорош: среднячок, перебивающийся с ноги на ногу, никогда не читал заумных книг и не стремился достать рукой до заснеженных вершин. Он никогда не выделялся, никогда не отличался - как прилежным поведением, так и тягой к знаниям, ведь потянешься выше - и с грохотом тотчас упадешь вниз. Вся его жизнь - сплошное никогда, которое прицепилось к нему то ли грузом, то ли истинным девизом. Он понимал это также отчетливо, как и то, что с таким подходом к своему существованию рано или поздно останется ни с чем. Или одним - для него не иметь надежного, стабильного плана было эквивалентно провалиться в пропасть, осев там болезненным одиночеством. Что первое, что второе страшно удручало. Потому, наверное, и пошел туда, где требовалось включать логику и, к счастью, отключать фантазию. Цифры и знаки, если сложены в верной последовательности, всегда дают надежный результат. И ничего не может быть лучше стабильности. Точные расчеты, опирающиеся на логику, а не на иррациональные идеи, вернее ложных надежд. Скарамучча убежден, что миром правит порядок, а не хаос. Но почему тогда его жизнь так похожа на сплошной балаган? Удивительно, но рядом со взбалмошной Моной его существование казалось куда более упорядоченным, нежели сейчас, когда он остался один. Только теперь он с досадой осознал, что причиной его хаоса была вовсе не она - Мона держала этот жизненный порядок за них двоих - этой причиной был он сам. Но как исправить ошибки прошлого, не загнав себя глубже в дальний угол? К глубокому его сожалению, в человеческих отношениях нельзя просто сложить единицы и нули, выдав правильный ответ. Наука чувств сложна, непостижима неподготовленным скептикам-обывателям, что всегда хотят большего, полагаясь на меньшее. Для Скарамуччи существует множество программ и алгоритмов, но ни один из них не может без его воли сложить буквы в слова, а слова - в прощение. Может ему пора уже перестать выбирать легкие пути? Он наконец поднялся с кровати и, неприлично громко зевая от очевидного недосыпа, направился в душ. Горячий пар, вздымающийся ввысь, оживляет куда лучше ледяной струи. Редкие капли стекают по плитке, по грязному от разводов и пятен зубной пасты стеклу, встречаясь на влажном полу мокрыми кляксами. Скарамучча спиной касается стены, облокачиваясь на твердую поверхность. Контраст холодного кафеля и льющегося водой жара сводит тело в легкой судороге. От этого ощущения тотчас на подкорке рисуется образ Моны, непорочной и манящей, что горячее всех вулканов, даже когда слаба и неприступна. Он обещал себе не думать о ней так много и порой так грязно, но нарастающее напряжение против его воли вторит поддаться, ощутить, прочувствовать на себе её жар. Очередная колкая судорога проходит по кончикам пальцев, по самым чувствительным его местам, стреляет точно молнией в самую цель. В очередной раз стыдно признаться самому себе, насколько он истосковался по одному только женскому телу, которое раньше принадлежало лишь ему. То, как он жадно брал её, владел её разумом и чувствами, в этот момент совершенно точно не владея своими. От одних только мыслей ему кружит голову, разгоняет кровь, вынуждая чувствовать болезненную тягу внизу. Это настоящая пытка - думать о ней, хотеть её, нежно и страстно желать, убивая себя еще больше. Без воли хозяина рука сама тянется снять отравляющее напряжение. Ему не нужно много: черты желанной дивы рисуются сами собой, выбивая из его груди резкий вздох. Животная, почти дикая потребность в ней растворяет его в потоке грязных утех. В крохотной ванной становится слишком мало места для его воображения: смазанные движения, тихие хлюпы, глухие вздохи, отскакивающие от стен - всё это превращается в его фантазию наяву. Душно, пошло, хорошо. Он точно знает, что не продержится долго: глаза смыкаются в манящем блаженстве, и тут же по ресницам стекают капли наслаждения. Влажный горячий воздух обжигает шею, будто сама она шепчет ему на ухо, спускаясь ниже, касается везде, где он позволит. «Мона, Мона, Мона...Что же ты делаешь со мной?» Скарамучча чуть ли не рычит, чувствуя, как его с головой накрывает экстаз. Он точно пьян, раз не может устоять на ногах, хватаясь за ручку стеклянной двери. Свисая над ноутбуком, прямо в зубах он поджигает сигарету, подтягивая ближе пепельницу. Ему нужно разослать оставшиеся письма коллегам, но сейчас он явно не собирается этого делать. В открытой вкладке виднеется точно не корпоративная почта: исступляющим взглядом он сверлит страницу Моны, пытаясь собраться с силами, чтобы наконец написать. Но что он, черт возьми, может ей написать? «Привет, Мона, сегодня чудесный день, чтобы поболтать с бывшим парнем, не как ли?». Нет, нет. «Добрый день, Мона, не желаете ли Вы услышать историю о том, как я пол часа назад дрочил на Вас в душе?» Блять, ну и кретин. Может отложить извинения до следующего раза? Ну, когда он точно-точно будет готов и перестанет листать несмешные картинки с котятами, пытаясь отвлечься от подступающей дрожи? И всё-таки он ужасно труслив в те моменты, когда это совсем не к месту. Спустя пару часов крышка ноутбука громко ударилась о клавиатуру. Заполненная до краев пепельница ловким движением руки отодвигается в дальний угол стола, по пути оставляя дорожку из пепла и выпавших окурков. Скарамучча безнадежно глядит на это безумие, не пытаясь исправить ситуацию. Ему плевать. Столько времени он убил, рассылая эти несчастные письма получателям, а потом, бубня под нос изощренные ругательства, отвечал полоумным придуркам, пытаясь объяснить очевидные вещи, и едва сдерживался, чтобы не уволить всех «особо умных» к чертям собачим. И почему им всем не отдыхается в этот дебильный выходной? Он так и не решился ей написать. Едва ли он смог собрать мысли в кучу, накидав текст в заметках, как тут же всё стёр. Похоже, что разговор с Моной так и останется его влажной мечтой. И почему он так боится? А главное - кого? Саму ли Мону или то, что он может от нее услышать? А может он боится самого себя, дурака, который одним неверным движением способен разрушить всё, что ему так дорого? Да, последний вариант больше всего похож на правду. Очередной скучный день подходит к концу. Скарамучча заходит в бар. Повсюду шум, гам, крики и заливистый смех - прекрасное место, чтобы потеряться в своих мыслях. У барной стойки, куда он по привычке идет, менее людно, всё-таки сюда приходят большими компаниями, расслабляясь после тяжелой недели, сбиваются в кучки на мягких диванах, чтобы обсудить насущные проблемы или просто посмотреть очередной матч футбольной лиги. Скарамуччу это не интересует. Лишь изредка он поглядывает на ближайший экран, когда начинаются бои или другие кровопролитные мероприятия. В такие моменты он представляет, как было бы хорошо взойти на ринг, начистив кому-нибудь морду, чтобы выплеснуть скопившуюся злость или усталость. Но все эти мечты так и останутся мечтами, потому что он недостаточно глуп, чтобы подвергать свою жизнь неоправданному риску. Ну или достаточно труслив, чтобы не делать этого. -Вечер добрый, как обычно? - Сухо бросает бармен, натягивая фальшивую улыбку. -Да, несите сразу два. - А вот Скарамучча даже не пытается быть приветливым. Как ни корчи рожу, за улыбкой не скрыть истинных посылов. Когда по мраморной поверхности стойки скользят один за другим стаканы прямиком ему в руки, Скар облегченно выдыхает. Дождался. Он вертит кончиками пальцев граненый бокал, изучая его содержимое, подносит к губам, делая маленький глоток, будто на пробу, а затем резко опрокидывает всю порцию алкоголя прямиком в рот. Чуть морщится, когда последние капли достигают его горла, рвано выдыхая солодовый воздух. Виски. Всегда один и тот же. Стабильность - признак мастерства. Цепляясь взглядом за наблюдающего за ним бармена, он одобрительно кивает. Повадки Скарамуччи известны не только продавщицам в продуктовом, но и работникам бара, ближайшей прачечной и даже сотрудникам заправки. Куда бы ни пришел, он всегда верен своим выстроенным алгоритмам, своей определенной системе, по которой он живет и от которой не собирается отступать. Нет ничего лучше, чем точно знать, чего ты хочешь и можешь достичь. Без передышки он отправляет вторую порцию солода в свой организм. Он расслабляется, но этого всё еще недостаточно. Вопреки законам химии опьянение не подходит даже близко, что удручает пришедшего сюда именно за этим Скара. Неужели это не то, что он хотел? -Отвертку, Б-53 и Грин Веспер, будь добр. - Кидает Скарамучча проходящему мимо бармену. Тот округляет глаза, пытаясь понять, правильно ли расслышал просьбу постоянного клиента. Неужели не виски? Скар лишь продолжает постукивать костяшками по столу, не поднимая головы, ожидая, когда принесут его заказ. Он не уверен, сделал ли правильный выбор, назвав наугад три абсолютно непонятных ему названия. Если он и решил что-то менять в своей жизни, то начнет, пожалуй, именно с этого. Когда перед ним в линию выстраиваются увеселительные жидкости, Скарамучча не может сдержать удивления. И правда не виски. Он начинает по порядку, медленно и с придыханием пробуя на вкус всё, что перед ним стоит. Первой идет отвертка. Кисло, свежо, но не пьянит. За ней - три шота Б-53, смутного цвета жидкости, которая красиво и ровно лежит слоями. С ними Скар возится чуть дольше, смакуя через трубочку разнообразие вкусов. Сначала горько, затем во рту разливается сливочная сладость, под конец перекрываемая обжигающим нутро абсентом. Уже после второго шота он останавливается, переводя дыхание. На глаза падает дымка долгожданного опьянения. Но и этого недостаточно. Он вновь берет губами трубочку, быстрой тягой испивая до дна третий шот. На заднем фоне звуки потихоньку начинают сливаться в одно сплошное гулкое мычание. Скарамучча закидывает голову, наблюдая, как расплывается обжигающий радужку блеск лампы. -Закурю? - Скорее утверждение, чем вопрос. Здесь ему позволено непростительно много. Не дожидаясь ответа, он чиркает зажигалкой и без промедления подносит фильтр к губам, оставляя на нем след густого ликера. Сейчас он абсолютно точно готов потеряться в пьяном дыму без остатка. Что бы сказала Мона, увидев его таким? Он пытается гнать от себя эту мысль, но с каждым вдохом, что отравляет его легкие, он всё сильнее уходит в забвение, растворяясь в думах о ней. Почему он такой слабак, такой трус, не может хотя бы на мгновение забыть об этой ведьме? Об этой чертовой, мать её, любимой ведьме, что выпотрошила из него все чувства без остатка, принесла в его жизнь так много, а потом ушла, отобрав все надежды? Он тушит окурок прям о столешницу, откидывая его куда-то в сторону. Последний коктейль, убойная порция поджидающей его погибели. Грин Веспер - тот самый любимый напиток агента 007. Но вот только Скарамучча далеко не герой, и никогда им не станет. Он жалок настолько, что о его личности говорят разве что как о покойнике, но в ином ключе: «либо плохое, либо ничего». Как бы он хотел быть таким же, как и все: уметь любить, прощать, чувствовать. Иногда ему кажется, что он уже давно не жилец, и сердце его совсем не бьётся - только пустота внутри, скрываемая прожженными от никотина легкими. И почему так невыносимо думать о том, кем он стал? С последним глотком Скарамучча, кажется, теряет всякий контроль. В баре становится слишком душно, голоса и музыка, давно превратившиеся в неразборчивый шум, балластом оседают в голове, а вмиг отяжелевшее тело даже не способно слезть с этого блядского стула. Теперь его конец куда ближе, чем он думал. Расфокусированным взглядом он таращится вокруг, на такие же захмелевшие и бесполезные туши, как он сам. Горечь осознания приходит довольно поздно: всем на него плевать. Рука тянется в карман брюк за пачкой сигарет. Но по пьяной ошибке или злому умыслу он хватается за телефон, вытягивая тот из тканевой ловушки. Минута другая, смотрит с оцепенением, будто ждет чего-то, но вскоре решается сам. Не ведая, что творит, еле попадает по плывущему экрану, пишет совсем не то, что хотел тогда, но то, что так хочется сказать сейчас. @kunikuzushi: «Мона, мне плохо». Бросает телефон на мрамор стойки, склоняя голову рядом с ним, охлаждаясь щекой о прохладную поверхность монолита. Вряд ли она ответит ему, даже не посмотрит, что он написал, а скорее поступит также, как и он поступал с другими: отправит в черный список, навсегда забыв о его противном существовании. Он совсем, совсем раскис. Реальность уходит из под ног, оставляя его наедине с бездушным камнем, который подпирает его пьяное лицо. Яркое свечение экрана заставляет Скарамуччу отпрянуть от стойки. @monajournalist: «Скар? Что случилось?» На мгновение он трезвеет, будто не верит своим глазам, но также быстро пьянеет вновь, когда пытается составить, казалось бы, вразумительный ответ. @kunikuzushi: «В баре. Всё ещё плохо». На большее он не способен. Это тупик, глухая стена, выстроенная его совершенно нетрезвым подсознанием. Он ничего не ждет и не может ей сказать. @monajournalist: «Пиши адрес, я еду». В абсолютном беспамятстве он кидает маячок, даже не осознавая, что наделал, и окончательно пропадает в пьяном дыму. Это точно сон, который он так желал увидеть. Ему снится Мона. Её теплые руки, что трясут его за плечи. Мягкий, но напуганный голос, что требует назвать свой адрес. Не видит её прекрасных глаз, но знает, что они полны печали. Её цепкая хватка, что тянет его к выходу. Ну и зачем же ты держишь такую тяжесть, милая? Её разочарованный выдох и легкие шлепки по лицу, пытающиеся вернуть грузное тело в сознание. Легкий толчок на сидение такси. Её мягкие бедра, на которых покоится его голова. И опять хватка, ведущая его бог знает куда. Долгий подъем. Она рядом. Это дорога в ад? Там ему и место. Он стекает лужей на пол. Прости. Бесполезный, ненужный, обуза. Она склоняется над ним, ждёт, не кричит и не злится, слегка лишь морщит нос, когда он пытается ухватить воздух ртом. Рыщет по его карманам, пытаясь что-то найти. Щелчок входной двери. Её сладкий приказной тон, требующий встать и войти в квартиру. Его щебетание, то ли слова, то ли набор звуков, под которые она стягивает с него обувь, призывая держаться крепче. Яркий свет в гостиной. Её теплые руки, поочередно снимающие с него рубашку, брюки. Вновь приказ сесть. Он послушный, исполняет. Пропадает из поля зрения, говорит, что вернется. Миг и она садится на колени, точно так тогда, только поменявшись ролями, промакивает полотенце, вытирая остатки интоксикации с его лица. Почему ты так добра ко мне, милая? Опять подъем. Размерные шаги, случайный толчок в стену. Она тяжело вздыхает, хватая крепче. Прости, родная, что-то я совсем раскис. Холодная гладь простыни, тихий голос, наказывающий скорее засыпать. Она уходит. Шумит где-то поодаль, бормоча себе под нос, не скрывая досады. Прости, прости, прости. Возвращается, держа в одной руке что-то смутно похожее на таз, в другой - стакан воды. Ставит рядом. Объясняет очевидные вещи. С мгновение смотрит на причину своих прерванных планов, изгибая пухлые губы в грустной улыбке. Прекрасная. Шепотом кидает что-то вслед, собираясь уходить. -Мона, не уходи. Прошу, только не уходи. - Он срывается, едва она переступает порог комнаты. - Останься. И она останавливается. Не спешит оборачиваться, будто обдумывает каждое слово, вылетевшее с его уст с огромным трудом. А он ждет. Покорно следит за расплывающимся силуэтом, не смея подавать признаков жизни. Не торопит, боится спугнуть. Она опять вздыхает, вполоборота глядя в его стеклянные глаза. -Мне нужно позвонить. Сейчас вернусь. И в самом деле вскоре возвращается, ступая медленно, слово шуганый котенок, по направлению к кровати. Ложится на самый край, смиренно оглядывая находящееся рядом тело. -Побуду с тобой, пока ты не уснешь, затем уйду спать на диван. И, нет, возражения не принимаются. Спокойной ночи, Куникудзуси. И он, не в силах больше сопротивляться, смыкает глаза, в очередной раз теряясь в сегодняшнем дне. Ему не страшно даже умирать, когда она рядом. -Прости меня, Мона.