Прикажи мне

Они молча сидели на крыше. Солнце, ещё чуть розоватое из-за рассвета, мягко освещало окрестности Академии. Пар от чашки поднимался выше и выше, щекотал шею, щеки, маленькие частички воды быстро растворялись в холодном утреннем воздухе. — Будешь? — Мидория протянул ему чашку. Лицу сразу стало теплее. — Спасибо. — Шинсо осторожно принял посуду из его рук. Пахло свежестью, вкус был необычный, травяной. — Ешь. — Он подтолкнул к Мидории свой бенто. Несколько кусков воздушного легкого омлета, аккуратно свернутых, пара ароматны лососевых стейков, огурец, нарезанный на тонкие ломтики, фрукты. С недавнего времени он стал готовить завтрак на двоих. — Как вкусно! — Мидория аж зажмурился от удовольствия. Он осторожно подхватил палочками еду и улыбнулся с набитым ртом так широко, как будто это был не завтрак, а кусочек его персонального счастья. — Ты замечательно готовишь, не могу к этому привыкнуть. — А чем еще заниматься утром — только готовить и остается. — Шинсо подул на чай и сделал маленький глоток. Он всегда вставал рано — просто не мог долго спать. Это было не так уж плохо — проводить несколько часов в одиночестве, но когда вся твоя жизнь — сплошное одиночество, с которым ты свыкся, оно уже не радует. И он читал, готовил, работал — занимал это время как мог. Когда Мидория впервые постучался к нему в комнату рано утром, он даже не сразу подошел к двери — решил, что показалось. Но тихий настойчивый стук повторился. Он не ожидал увидеть там Мидорию. А еще он не знал, чего тот хочет, но конечно готов был помочь — должно было случиться что-то очень важное, чтобы кто-то пришел к нему сам, не так ли? В прошлый раз, несколько недель назад, он попросил его использовать причуду. Но после того объятия Мидория лишь скомкано поблагодарил его сбежал. Шинсо не винил его за это — ему и самому нужно было время, чтобы прийти в себя и прогнать предательский румянец. Может, и в этот раз ему что-то нужно? Но Мидория просто пригласил его на завтрак. Сказал, что заметил, как он рано просыпается, хотя отказался объяснять, как именно, но с тех пор они встречали рассветы вместе. Шинсо до сих пор не верил, что Мидория делает это просто так — не из-за того, что чувствует себя обязанным и не потому, что чего-то от него хочет, а просто так. Обычно у него не получалось кому-то верить — чем чаще ты видишь, как люди врут, тем сложнее тебе убедить себя в обратном. Но Мидория был таким искренним, таким солнечным, таким светлым и у него просто не получалось не верить. И вот они делили на двоих каждое утро, свежий влажный воздух, тишину, завтрак, а иногда — незатейливую беседу. Им было спокойно вдвоем, лучше, чем поодиночке. — Я все. — Мидория отложил палочки, сложил ладони и слегка наклонил голову. — Очень вкусно, спасибо. Моя мама тоже вкусно готовит и будет рада с тобой познакомиться — ты должен к нам прийти! Она давно просит меня познакомить ее с моими друзьями. — Он широко улыбнулся, на щеках алел румянец, а может, это был просто отблеск солнца. Его мягкие волосы, как всегда растрепанные, аккуратные веснушки, маленький нос, огромные глаза, Шинсо не мог и не хотел отрывать от него взгляд — Мидория был не тем человеком, на которого можно не смотреть, когда он рядом. Светится сам, изнутри, и освещает все вокруг — может, именно поэтому каждое утро с ним было таким теплым. А еще он немного нервничал — это было заметно по дрожи ресниц. — Хорошо. — Шинсо даже не сразу понял, что именно сказал Мидория — если бы он сейчас попросил отправиться с ним на край света, он бы тоже согласился, потому что глядя на такого Мидорию ничего больше сказать и не получается. — Погоди, что? — Можно в это воскресенье, если ты не занят. — Юноша смутился, и теперь это было очевидно — румянец распространился аж до самых кончиков ушей и те тоже полыхали, как и щеки. — Да, да. Конечно можно. — Если на тебя сваливается счастье, бери и не спрашивай. Пытаются забрать — беги. Его никогда раньше не называли другом и никогда не знакомили с родителями, не звали в гости и все эти "никогда не" раньше его не тревожили — он просто не думал об этом, но сейчас он отчаянно вцепился в это неожиданно для самого себя. Когда ты долго один — привыкаешь к этому, смиряешься и твое одиночество становится значительной частью твоей личности. И все-таки сейчас он не сомневаясь сказал "да" — все из-за Мидории. Будь это кто-то другой, он бы отказал, сомневался, может быть даже жалел, но Мидории он просто ответил согласием. Он обязательно подумает об этом потом, когда мир будет казаться не таким волшебным, когда Мидории не будет рядом. Об этом нужно подумать, но не сейчас, когда Мидория сидит так близко, что он может уловить свежий запах его стирального порошка. — Чего ты не ешь? — Он снова смотрел на него своими огромными глазами, такой наивный, заботливый, милый, все еще красный от смущения и все еще немного встревоженный. — Забыл палочки в комнате. Ничего, потом поем. — Возьми мои, — Мидория протянул их ему, потом едва заметно вздрогнул и спохватился, — Ох, извини, сейчас помою. — Не стоит. — Мне не сложно, сейчас... Если Мидории взбрело в голову, что он должен кому-то помочь, он сделает это независимо от того, подразумевает это рисковать жизнью или ополаскивать палочки чаем, находясь на крыше школы. — Не надо, давай сюда. — Шинсо вздохнул, протягивая руку. Он ведь и правда их помоет, обожжется еще. Мидория отвернулся и протянул ему палочки. Мягкий свет лег на его лицо, убирая тени, и Шинсо снова залюбовался этим профилем. Все еще нежный, мягкий, подростковые черты до сих пор не исчезли — тонкая шея, округлое лицо, вздернутый маленький нос, но всюду непрерывная сеточка шрамов — лицо, шея, уши, руки, да и все тело, наверное ими покрыто. Родинки и шрамы, нежность и жесткость. Удивительно, как человек, прошедший через войну и несший на себе тяжелейшее бремя, так свободно дышит, сидит у края крыши, такой легкий и невесомый, как будто земля его не держит. Но все равно Мидория — который чуть что — краснеет, щурится от солнца, и который не расскажет, что у него на душе, пока не спросишь прямо несколько раз. Ему было лучше — Шинсо знал это. Его все реже мучали кошмары и навязчивые мысли, а сила периодически напоминала о себе, чаще появляясь на тренировках. Но он знал, что за этой легкостью похоронено то, с чем Мидория остается наедине каждую ночь. Может именно поэтому ему просто нужен был кто-то, кто будет с ним во время восхода, но ведь он сам как солнце — светится. — Ешь, вкусно же, — Мидория снова повернулся к нему, немного взволнованный. — Может все-таки помою? — Все в порядке. — Чтобы не нервировать юношу еще больше, он подцепил ломтик омлета и съел его. Несмотря на то, что этот омлет был таким же, как и все те, что он готовил раньше, рядом с Мидорией у еды был чуть-чуть другой вкус. — Ты какой-то нервный. Тот сделал вид, что не услышал этого замечания — по-детски отвернулся, снова отвлекая Шинсо — опять смотреть на него. Но это так успокаивало, просто сидеть рядом с ним. И все же что-то было не так. — Мидория? — Мм? — Тот склонил голову на бок. — Ты не умеешь притворяться. Что такое? — Голос приобрел те привычные властные нотки, которые обычно прорезались вместе с причудой. Но сейчас он не приказывал и не повелевал — просто спрашивал. Также обычно делают друзья? Хотя какая разница, он просто хотел знать, что не так. — Ты можешь сказать мне. Тебе нужна помощь? — Он научился подбирать правильные слова за свою жизнь — в конце концов именно голосом и словом он владел в совершенстве. — Я просто... Опять. Чувствую и ничего не могу сделать. — Мидория говорил тихо. — Мы не контролируем чувства. Это нормально. — Шинсо пожал плечами. — Не то что бы у меня такое было, но я знаю, что это нормально. Здесь он лукавил — скорее по привычке. Но именно Мидория заставлял его чувствовать то, с чем он ничего не мог сделать, но из-за того, что это был Мидория, Шинсо не волновался — какой человек такие и чувства. Именно такой же бывает дружба, да? Когда ты хочешь смотреть на него, и чтобы он улыбался, и чтобы никогда больше не плакал, и если можешь помочь чем-то — поможешь, да и если не можешь — не важно. — Наверное. — Мидория замолчал. — Поговорим об этом в другой раз. Ты же помнишь, что я готов помочь? Если тебе вдруг понадобится снова... — он махнул рукой, избегая конкретики, чтобы ненароком не спугнуть, — просто скажи, идет? Мгновенно порозовев от смущения, Мидория кивнул.

***

Шинсо в очередной раз кинул взгляд в окно автобуса, разглядывая свое отражение. Волосы приглажены, форма сидит идеально, галстук туго затянут под воротником рубашки. Он не мог не нервничать — воскресенье наступило слишком быстро. Они даже не обсудили расписание и форму — Мидория засмеялся, когда он попытался заговорить об этом. Сказал просто прийти и не нервничать. За окном показалась знакомая фигура — Мидория выглядел непривычно в обычной одежде — простая черная футболка, джинсы. Он помахал ему рукой. Шинсо пробрался к выходу из автобуса, чувствуя себя не в своей тарелке. — Ты так официально выглядишь. — Он подошел к нему ближе, внимательно разглядывая. — Пожалуй. — Шинсо расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и слегка ослабил галстук. Подумав, расстегнул и пиджак. — Так лучше? — Все и так было хорошо! — Мидория замахал руками, пытаясь скрыть смущение. Он снова нервничает. — Пойдем, здесь недалеко. Было странно идти по улице, по которой Мидория бегал все детство. Мимо площадки, где он провел так много часов. Шинсо пытался представить, как выглядел маленький Мидория. Может, он часто плакал? Вряд ли. Был менее упорным? Нет, может только более наивным. — Я ходил в эту школу. В один класс с Каччаном. — Не думал, что вы так давно знаете друг друга. — С самого детства. — Мидория кивнул. — Не сказал бы, что мы знали друг друга. И себя-то не знали, что уж говорить о других. Не суть, извини, — он снова немнго нервно улыбнулся. — Настроение какое-то... — Все в порядке. Это интересное замечание. Мне вообще было бы интересно узнать, каким было твое детство. — Шинсо попытался подбодрить его этой фразой, показать, что все в порядке и тот может наконец расслабился. Мидория улыбался теперь искренне — кажется, попытка оказалась успешной. — Только при маме такое не говори. — А то что? — Она просто очень любит об этом говорить. — Он смотрел куда-то вдаль, с нежной улыбкой на губах. — Твоя мама наверное тоже такая, да? Шинсо промолчал. Мидория не сказал ничего особенного, но было очевидно, что он относится к матери трепетно и с любовью. Его же родители не были такими и говорить об этом не хотелось — к счастью, они уже пришли и их встречала Инко — мать Мидории. Первое, что увидел Шинсо — это улыбка, которая была чем-то похожа на улыбку ее сына. Внешность женщины была неприметной, встреть он такую на улице — прошел бы мимо и не заметил. И все же было что-то особенное — морщинки-лучики вокруг глаз из-за несходящей с губ мягкой улыбки, тихий ласковый голос, а может, что-то еще. Она была как Мидория — тоже светилась. Но если Мидория светил для всех, то она только для него — столько любви было направлено на одного человека, и видимо поэтому Мидория так щедро делился ей с каждым. Он все-таки спросил про его детство — Инко, кажется, рассказала ему все: в какие игры играл, какую еду любил, даже достала фотоальбом. Для Шинсо все это было в новинку, и он с искренним интересом ее слушал. Правда, она заставила его поесть, и это было вкусно, но очень непривычно. Мидория как мог старался ее отвлечь, но Шинсо и Инко нашли общий язык и не обращали внимания на его возражения. Он боялся, что будет хуже, но даже не заметил, как быстро пролетело время — через час Инко с неохотой оторвалась от одной из фотографий и с извинениями удалилась в соседнюю комнату, чтобы ответить на неожиданный звонок. После него она разнервничалась. Мидория, непривычно спокойный и рассудительный, был рядом — тихо что-то сказал, приобнял ее, и вот Инко снова была в порядке. Было странно видеть его таким взрослым, собранным. Оказывается, ей понадобилось уйти — у какой-то подруги случилась неприятность и она просила о помощи. Инко долго пыталась извиниться перед Шинсо, обещала скоро вернуться, просила дождаться ее — ей еще столько хотелось обсудить с ним. Услышав от него обещание никуда не уходить, она наконец успокоилась и поспешила на выручку. Мидория чувствовал себя спокойнее, находясь дома, и Шинсо почти забыл о чем хотел с ним поговорить, но стоило Инко уйти, и юноша снова занервничал — это сквозило в каждом его движении. — Мидория. В чем дело? — Ничего такого. Хочешь чаю? — Мидория попытался перевести тему. — И ты не расскажешь об этом "ничего такого"? — Все в порядке, честно. Я просто... Я не могу. — Ты можешь рссказать мне, если хочешь. — Не могу. Но спроси меня. — Мидория посмотрел ему прямо в глаза, от былого спокойствия не осталось и следа. Он был напряжен — это был все тот же Мидория, но Шинсо еще не привык к тому, что в нем скрывается столько всего — и детская наивность, и взрослое спокойствие, и вот этот лихорадочный блеск в глазах, который он видел так редко. — Если хочешь, конечно. — Он немного отступил назад, как будто стыдясь только что вылезших наружу эмоций. Но Шинсо был к этому готов — люди часто ведут себя странно, тем более Мидория. — Хорошо. Ты хочешь рассказать мне о том, что тебя тревожит? — Он отпуитил причуду на волю — это далось ему легко. Подчинение это ведь не хвост, который постоянно под рукой, такую способность редко выдается возможность отпустить — разве что на тренировках. — Хочу. Но не могу. И не хочу. Но хочу, — Кажется, Мидория сам не мог ответить себе на этот вопрос до конца — его желания противоречили друг другу. Он топтался на месте, не зная, как поступить и что еще сказать и кидал на Шинсо мимолетные взгляды, полные отчаяния и мольбы — долго же он грыз себя, пока наконец сказал. — Ш-ш. Я понял. Он задумался. Что такое Мидория имел ввиду? Что он и хочет рассказать, и не хочет, и может, и не может — чем это могло быть? Если бы он сейчас услышал нет, как и ожидал — не полез бы туда. Умея игнорировать чужие личные границы, учишься их видеть и соблюдать — вот такой парадокс. Шинсо хотел помочь Мидории всем, чем только может. И не потому, что все еще пытался отплатить за спасение — с таким долгом не расплатиться, жизнь бесценна, ему просто хотелось помочь этому солнечному мальчику, чтобы он больше никогда не плакал и не смотрел на него так затравлено и испуганно. У него вообще были такие глаза, как будто специально созданные для слез — большие, широко распахнутые, даже и не спрячешь ничего. И все же там не должно быть слез — по крайней мере так считал Шинсо. — Расскажи мне. Мидория молчал — он попытался открыть рот, но не издал не звука. Может, указание было недостаточно точным, а может, он не мог сформулировать мысль. — Скажи мне то, что ты хочешь мне сказать. — Ты замечательный. — Мидория покраснел, но не мог остановиться — оказывается, спусковым крючком была такая простая фраза. — Я хочу не только завтракать с тобой, но и обедать, и ужинать, и еще много чего. — Юноша был таким красным, что впору было забеспокоиться. — И мне очень спокойно с тобой. И я не умею об этом говорить. — Это тебя и тревожит? — Он пытался держать себя в руках, не отвлекаясь на эмоции. — Не только. — Мидория заговорил легко и быстро — как будто на исповеди. — Когда мне снова становится плохо, я представляю, что ты говоришь мне что-то, и мне легче. И я иногда хочу попросить тебя об этом. Чтобы ты приказывал мне. — Мидория смотрел на него с мольбой, не в силах подобрать слов. Шинсо замер — чувств было слишком много. — Сейчас тебе... хорошо? Мидория кивнул. Он все еще переступал с ноги на ногу, уши снова алели, а дышал он так громко, что Шинсо слышал это с расстояния в несколько метров — а может, у него был слишком хороший слух. — Чего ты хочешь? — Чтобы ты приказывал мне. Как тогда. — Он опустил взгляд и говорил шепотом. — Пожалуйста. Вообще-то ему нравилось приказывать, нравилось, когда один его голос заставлял кого-то действовать. Но это не шло в сравнение с тем, когда ему подчинялись по собственному желанию — это было куда лучше. А когда его слушался Мидория — это было непередаваемо. Он старался не думать об этом после той их встречи, но сейчас не думать не получалось. Никому не нравилась его причуда — в худшем случае ее ненавидили, в лучшем — уважали, Мидория же — она привлекала его? — Иди сюда. — Шинсо говорил тихо, чуть хрипло. Стало жарко, он передернул плечами, скинул пиджак. — Убери его. Мидория осторожно принял вещь и повесил ее в коридоре. Все еще жарко, вдобавок еще и душно — Шинсо расстенгнул еще пару пуговиц, неосознанно, но Мидория смотрел на него так внимательно, что он сам немного покраснел. Это было похожена сон и на болезнь одновременно — он чувствовал, что все это немного нереально, а воздух вокруг слишком горячий, ненормально горячий. — Что? — Тебе очень идет форма. — Он сглотнул. Шинсо ослабил узел галстука и оперся о кухонный стол — стоять было сложно. Они наедине всего несколько минут — почему кажется, что время и замерло, и несется вперед с огромной скоростью? Мидория проводил нечитаемым взглядом его руку, а теперь уставился на шею — Шинсо ощутил, как быстрее и сильнее забилось сердце, так что оно эхом отдавалось в висках. Он хотел было спросить что-то у Мидории, но понял, что ему не нужны слова, по крайней мере сейчас. Внезапно жар сменился холодом — так холодит осознание собственной власти. Он сел на стол и выпрямился, поймал взгляд юноши. Он был спокоен, как будто это не его сердце секунду назад билось так отчаянно и сильно. Шинсо похлопал по столу, подзывая Мидорию ближе. Как зачарованный, он сделал несколько шагов, но вместо того, чтобы замереть рядом, он опустился на пол. Снова глянул на галстук, облизнулся — Шинсо и не замечал, какие у него губы — мягкие, но тонкие, немного обветренные и в еле заметных трещинках. Машинально он продолжал возиться с галстуком и теперь окончательно от него избавился. — Раз уж тебе так нравится. Хочешь? — Он протянул галстук Мидории, не задумываясь о том, что делает. Ему просто нужно было говорить с Мидорией — сейчас это казалось жизненно необходимым. — Хочу. Шинсо нагнулся к нему поближе и накинул галстук ему на шею. Красный атлас странным образом сочетался с черным хлопком футболки. Он очевидно не подходил сюда, очевидно не принадлежал Мидории, но и сам Мидория себе сейчас не принадлежал и вещь хорошо это подчеркивала. К тому же галстук изумительно смотрелся на тонкой светлой коже. Чтобы затянуть узел, Шинсо потянул за край галстука, Мидория же плавно перетек ближе — секунда, и вот он уже прямо перед ним. — Такой же послушный. Шинсо не спешил отпускать галстук. Он потянул снова, притягивая Мидорию еще ближе, к самому лицу. Тот не сопротивлялся, только спросил: — Можно? Опять, как тогда, на крыше — как ему отказать? Шинсо не был уверен, что это Мидория подчиняется ему, а не наоборот — потому что одно его движение, слово, и Шинсо сделает все, что он попросит — отпустит причуду, спасет, будет рядом. Конечно, можно. Он кивнул. Мидория кажется этого и ждал все время — разрешения. Рабство для одного — свобода для другого. Он поднялся, Шинсо даже пришлось задрать голову, чтобы не прерывать зрительного контакта. Снова, в третий раз, он подтянул за галстук — не потому, что ему так хотелось, потому что им так хотелось. Это был не совсем поцелуй — они просто соприкоснулись губами. Нежно, осторожно, немного влажно. Сердце снова билось где-то в горле, Шинсо отчетливо ощущал, что тех жалких миллиметров, которыми они соприкасались, было недостаточно. Пальцы Мидории оказались на его запястье, едва ощутимо сжимая его. Такое зашифрованное послание от того, кто не имеет права голоса и в то же время держит все в своих руках. Шинсо перехватил руку Мидории, прижал к столу, и они замерли так на еще одну бесконечную секунду. В голове было восхитительно пусто, никаких мыслей, просто ощущения. Если бы его сейчас заставили под страхом смерти сказать что-то, он бы промолчал протсто потому, что говорить сейчас было слишком сложно — было не до этого. Волосы Мидории и впрямь оказались мягкими, густыми. Шинсо притянул его ближе, удерживая за затылок и слегка прикусил нижнюю губу, просто не сдержался. Появилсяся привкус соли и металла — он рефлекторно провел языком по губе Мидории, собирая слезы и капли крови. Только осознав это, он резко отстранился, все еще удерживая юношу и не позволяя отойти. Мидория не смотрел на него, глаза были прикрыты, а лицо было влажным от слез, кожа на губах треснула и теперь они были еще ярче, чем раньше. Он должен был удивиться, быть в шоке. Потом отстраниться, заговорить, извиниться, убежать, сделать что-то подобное. Наверное. Мидория протянул к нему руку, не глядя, слепо доверяя, обнял за талию и спрятал лицо у него на груди, продолжая беззвучно плакать, избавляясь от напряжения, в котором он жил так долго и которое не проходит за час, неделю, даже месяц. Шинсо не знал, что делать. Так что он сделал то, что сделал бы Мидория на его месте — притянул его ближе, обнимая за плечи, осторожно поглаживая по спине. Не глядя развязал узел галстука и обнял еще крепче. Спрашивать сейчас почему Мидория плачет было бесполезно, да и бессмысленно. У Мидории этих причин всегда было предостаточно. Так что он просто продолжал его обнимать. Они еще будут смущены и им еще придется все обсудить — слезы, чувства, будущее. Не станут дожидаться Инко, уйдут, чтобы не объяснять заплаканное лицо Мидории. Будут завтракать вместе, и ужинать теперь наверное тоже — пробираться вечером по общему балкону в чужую комнату, вставать в смертоносную пару на тренировках. А еще обязательно поговорят, но не сейчас, сейчас это не так уж важно. Главное, что Шинсо был рядом, когда это было нужно.