Жизнь с истёкшим сроком годности

***

Комната, отведенная для отдыха и чтения встретила меня тишиной, которая казалась почти осязаемой — такой плотной и неподвижной, словно воздух здесь застыл в ожидании чьих-то шагов. Пыльные частицы, пойманные косыми полосами дневного света, дрожали так медленно, будто само время, боясь спугнуть редкого посетителя, перешло на шёпот. Атмосфера витавшая здесь, красноречиво свидетельствовала о том, что эти стены давно не слышали шелеста переворачиваемых страниц, не чувствовали давления пальцев, жаждущих прикоснуться к миру, заключенному между обложками. В этом безмолвии я ощущала некую печальную закономерность, которая отражала дух нашего времени — эпохи, в которой чтение стало чем‑то вроде анахронизма, а книга, некогда бывшая верным спутником души, уступила место безличному потоку звука, сопровождающего дорогу, уборку, спортивную дорожку; слова скользят по слуху, не требуя участия взгляда и пальцев. Литература превратилась в фон для повседневной суеты, утратив свою священную способность останавливать время и призывать к размышлению. Я же не могла смириться с этой поспешностью, этим небрежным обращением с сокровищами человеческой мысли. Во мне жила потребность в медленном, вдумчивом погружении в текст — когда каждая строка проживается в своем ритме, когда взгляд то скользит по знакомым оборотам, то замирает на фразах, требующих возвращения и перечитывания, потому что в них, возможно, спрятано то, что меняется при втором касании. Я привыкла смаковать чтение, как гурман смакует изысканное блюдо, не торопясь проглотить его, но стремясь продлить наслаждение каждым оттенком вкуса. Книги дарили мне возможность раствориться в чужих судьбах, примерить на себя незнакомые роли, на время забыть о собственных границах и слиться с персонажами, живущими на страницах. В этом превращении я находила не только удовольствие, но и некое расширение собственного существования. Мой взгляд блуждал вдоль полок, где в безмолвном строю стояли знакомые книги — многие из этих историй уже жили во мне, некоторые я когда‑то отложила «на потом» и так и не вернулась. Сегодня хотелось чего‑то мягкого, неспешного по тону, способного успокоить взбудораженный мозг, такого, что не станет требовать немедленных эмоциональных затрат, а постепенно развернёт пространство для размышлений. Вытянув наугад какую-то книгу, я начала перебирать пальцами страницы, и, наткнувшись на загнутый уголок, невольно нахмурилась. Раздражение поднялось мгновенно. Загнутые уголки страниц в книге говорили мне лишь о том, что эта книга побывала в руках человека не очень любящего читать, а взявшего ее лишь для того, чтобы вынужденно скоротать время. Человек, любящий чтение, никогда не позволит себе подобного варварства — он найдет любой клочок бумаги, любую мелочь, которая может послужить закладкой, но не станет калечить страницы. В такой небрежности я видела не просто неуважение к книге, но и недостаток внутренней культуры, а также отсутствие привычки заботиться о вещах, через которые говорит чужой труд. С заботой расправив пострадавший уголок, я почувствовала облегчение — будто восстановила крошечную справедливость, и лишь после этого позволила глазам коснуться текста, открывшегося передо мной. Первые попавшиеся строки задержали взгляд: »… это был один из тех редких моментов в нашей вечно занятой и суетной жизни, которая не дает возможности остановиться и оценить сделанное, когда перед тобой внезапно как бы высвечивается весь пройденный путь…» Слова разошлись по телу едва заметным теплом; я поймала себя на том, что улыбаюсь. Затаив дыхание, я открыла ещё одну произвольную страницу и стала всматриваться в текст еще внимательнее, желая убедиться, что магия не случайна: »… и он непременно оставит свой след в твоем облике; и даже многие годы спустя, когда ты, возможно, придешь к переоценке, а может, и отрицанию того, чему учил тебя этот человек, все равно кое-что из внушенного им останется с тобой на всю жизнь — словно тень некогда оказанного им на тебя влияния». Это было именно то, что мне сейчас требовалось. В заголовке значилось: Кадзуо Ишигуро, «Художник зыбкого мира». Зажав книгу подмышкой, я почти бегом вернулась в номер. Мне уже не терпелось, зарывшись в мягкие подушки погрузиться в зыбкий мир, созданный автором. «Я ещё здесь, но уже и там», — мелькнуло в сознании, когда первые абзацы начали плотно захватывать внимание, а воспоминания пожилого художника Мацуи плотно вплетались в мои собственные размышления о следах, оставляемых людьми и эпохами. Чтение быстро навязало собственный распорядок: я погружалась и всплывала, выходя из номера на считанные минуты, только, чтобы утолить голод, и снова возвращалась, словно к разговору, который нельзя прерывать надолго. История пожилого художника Мацуи, пытающегося примирить своё прошлое с переменившейся страной, развивалась неспешно: одно воспоминание приводило к другому, переплетаясь с настоящим, создавая причудливый узор времени, в котором я постепенно растворялась, проживая вместе с героем его радости и горести, его сомнения и прозрения.а настоящее терпеливо ожидало, пока его настигнут. Увлекшись чтением, я не сразу заметила, как дневной свет постепенно уступил место вечерним сумеркам. Распахнутые страницы ловили последние отблески солнца подёрнутые фиолетовым свечением, и казалось, сам рассказ перетекает из печатных строчек в окружающее пространство, делая комнату частью зыбкого мира, где прошлое и настоящее отзываются друг другу беззвучными перекличками. С трудом оторвавшись от чтения, словно выплывая из глубин забытья, я поднялась с кровати, потянулась, и чуть размяла слегка затекшую шею. Тело требовало движения, суставы будто просили напомнить им, зачем они существуют. Ещё немного в таком режиме — и я окаменею, и тогда мысль о побеге с этого специфического «курорта» и любых планах станет смешной, потому что камни не бегают. В прежнем мире я не позволяла себе застаиваться — спортивный зал был моим убежищем от сидячего образа жизни, Здесь же дни начали слипаться, и единственным противоядием и способом вернуть себе ощущение собственной живости, мне виделась пробежка вдоль реки. В шкафу под нагромождением купальников нашлась лёгкая ветровка с сетчатой подкладкой.Короткие спортивные шорты довершили импровизированный наряд бегуна. На пути к набережной вдруг вспыхнул импульс: а, что, если сейчас? Просто бежать дальше, пока есть силы, пока никто не заметил. Мысли о возможном побеге настойчиво стучались в сознание, но воспоминание о той ужасающей яме, полной безжизненных тел, заставило их отступить. «Нет. Не сейчас» — твёрдо решила я. — даже если проигнорировать вчерашнее ужасающее зрелище, все равно не время. Побег без информации и плана — прыжок в ту же яму другим маршрутом. Сначала необходимо разобраться, что на уме у этого Чишии. Приближение к реке ощущалось всеми органами чувств. Я глубоко вдохнула, позволив влажному и вязкому воздуху заполнить лёгкие. Сумерки постепенно складывались в вечер: солнце садилось за темнеющий силуэт города, а золотисто-красные облака отражались в воде блестящими разорванными дорожками света. Я начала с легкой пробежки, постепенно ускоряясь до полноценного бега и почувствовала, как в мышцах пробуждается давно забытая энергия. Каждый шаг возвращал мне ощущение собственной телесности, напоминал о том, что я всё ещё способна контролировать хотя бы это — ритм дыхания, работу мышц, направление движения. Бег оказался не только физической разрядкой, но и медитацией для измученного разума. Впервые за долгое время я позволила мыслям раствориться в монотонном ритме шагов, освободила голову от навязчивых вопросов и страхов. Существовали только дыхание, движение и спокойная река рядом. Двадцать минут стали идеальной мерой для первого возвращения к физической активности. Переходя на размеренную ходьбу, я направилась к исходной точке маршрута, чувствуя приятную усталость в мышцах и лёгкое головокружение от притока кислорода. Сумерки окончательно вступили в свои права. Река, однако, не спешила терять цвет — продолжая переливаться золотистыми отголосками заката, что медленно растворялся в сгущающейся синеве. Стоя на берегу, я наблюдала за водной гладью, пытаясь восстановить равномерное дыхание. Мысли текли теперь медленно и размеренно, словно следуя ритму неспешного речного течения. Время будто замерло в этой точке между днём и ночью, даря ощущение чего-то бесконечного и вечного. — Решила воспользоваться моей рекомендацией? — вкрадчивый голос прозвучал неожиданно, прервав моё созерцание. — Какой рекомендацией? — позволяя себе мягкую улыбку, поинтересовалась я, обернувшись. Радость его появления оказалась неожиданно ощутимой; я постаралась не выдать её слишком открыто. — Отказ от курения в пользу здорового образа жизни. Значит наш разговор привел к результатам. — Забавно слышать это словосочетание «наш разговор», — рассмеялась я, вспоминая нашу предыдущую беседу. — Это было скорее бесцеремонное вмешательство в мои привычки, чем рекомендация. — Пусть так, — он пожал плечами с характерной для него невозмутимостью. — Если результат приемлем, методика вторична. — В таком случае позволю себе расценить это как проявление заботы, — сказала я с лёгким задором. После пробежки настроение было приподнятым, и мне захотелось немного «поддеть» этого заносчивого блондина. — Интерпретации — на твоей совести, — равнодушно отозвался Чишия, опускаясь на песок. — Знаешь… — я устроилась рядом с ним на песке, соблюдая расстояние, которое, как мне казалось, не нарушало его личных границ, которые при желании можно было сократить, но нельзя случайно пересечь. — Во время пробежки я размышляла о том, что всё-таки неплохо, что ты предложил мне прийти сюда. Чишия вопросительно на меня посмотрел. — Альтернатива? — Сойти с ума в одиночестве. — Фиксирую ещё один страх, — отметил он. В его тоне послышались нотки того удовлетворения, которое он всегда испытывал, каталогизируя мои слабости. — Разве стремление избежать одиночества не является универсальной человеческой потребностью? — я позволила песку медленно пересыпаться между пальцами, наслаждаясь его прохладной текстурой. — Мне думается, что это абсолютно нормально для человека, не хотеть оставаться одному, а тем более в такой обстановке. — Это лишь свидетельствует о твоей склонности к формированию привязанностей и поиску помощи. Привязанность как вспомогательный костыль: удобно, пока не отнимут. — Интересная формулировка… В таком случае, выходит, что у тебя тоже есть страх, — осторожно предположила я. Что-то мне подсказывало, что сегодня я смогу узнать нечто интересное про Чишию. — И в чём же он заключается? — заинтересовался он, моим, столь смелым в отношении него заявлением. — Ты опасаешься эмоциональных связей и потому прячешься в добровольном одиночестве. Ты избегаешь привязанности, потому что они ломают модель контроля. Когда рядом появляется кто-то значимый модель перестаёт быть замкнутой, число переменных растёт, а прогнозная точность падает, и исходы труднее просчитывать. А одиночество даёт иллюзию чистого уравнения: только ты и условия. Это не независимость, а убежище, — я повернулась к нему, слегка прищурившись. — Такое одиночество это бегство. Бегство от страха. Разве это принципиально отличается от моих опасений? — Я никогда не испытывал эмоциональных привязанностей, — слишком поспешно отозвался Чишия, пытаясь замаскировать равнодушной интонацией, вдруг пробудившийся к разговору интерес. Я едва удержала торжествующую улыбку, пришлось даже отвернуться и сделать вид, что меня заинтересовало что-то в стороне. Чишия попался в ловушку собственного превосходства. — Значит, ты избегаешь того, что в действительности ещё не познал? — мне хотелось докопаться до самой сути. — А это разве не страх — избегать переживания чего-то нового, неизвестного? — Эмоциональная привязанность равносильна зависимости, — после небольшой паузы ответил Чишия. — Зависимости делают людей предсказуемыми для других и уязвимыми для себя. Зачем мне такое? «Так значит ты признаешь свое бегство?» Я поднялась на ноги, стряхивая песок с шорт. Волнение от этого разговора не позволяло мне больше сидеть неподвижно. У Чишии всё-таки обнаружилось уязвимое место. Прекрасно. Теперь я хотела пошатнуть его железную логику. — Ты только что дал определение тому, что по твоим словам, не испытывал. Любопытное знание о неизвестном. Может, дело не в том, что не случалось, а в том, что ты не разрешал. Отказ от опыта только потому, что его нельзя просчитать до конца — тоже выбор, продиктованный страхом. Страхом потерять контроль, стать читаемым, — спрашивала я, заставляя его смотреть на меня снизу вверх. — — Впрочем, это твой выбор: довериться собственным возможностям или отступить перед тем, что ещё не произошло, — я равнодушно пожала плечами, будучи абсолютно уверенной, что мои слова достигли цели. Несколько секунд тишины предшествовали его ответу. — Допустим, — говорит он наконец. — Но даже если ты права, в любом случае, подобные переживания мне незнакомы. Они не несут практической пользы или логического смысла, и не повышают шансы выжить. — Полное отсутствие чувств не повышает её тоже. Оно просто отменяет само содержание выживания. Что толку жить, если нечем измерять факт жизни? Отказ от чувств равносилен отказу от жизни! — Тут ты не ошибаешься, — согласился Чишия и поднялся. Подошёл ближе на шаг, границу дистанции оставив на моё усмотрение. — Знаешь, когда я чувствую себя по-настоящему живым? Он выдержал паузу, предоставляя возможность мне самой ответить на его вопрос, но я лишь слегка покачала головой. — Когда ставлю на карту собственную жизнь. От ясности формулировки по спине прошёл холод. — Значит, ты подошёл к смерти достаточно близко, чтобы пользоваться ею как мерной линейкой? — пробормотала я, не сводя взгляда с его блестящих, казавшихся влажными, глаз. — Проверяешь живость степенью приближения? — Ты разве еще не поняла? — сказал он, усмехнувшись. Его глаза продолжали гореть этим странным огоньком, таким мне непонятным и даже чуждым, стоя невольно поёжилась. — Для меня, все происходящее тут, не вопрос жизни и смерти, а просто игры. Мы замолчали. Разговор повис в воздухе, будто нить, которую никто из нас не решается перерезать. Он не завершён, лишь отложен, ожидает нового витка. Я поймала себя на том, что мысли уже не кружат вокруг побега, а сосредоточились на куда более завораживающей идее: сумею ли я однажды вмешаться в его безупречные расчёты и внести переменную, неподдающуюся предсказанию. Что-то человеческое, что невозможно загнать в рамки вероятностей. — Скажи прямо, что ты замышляешь? — наконец решилась спросить я, стараясь удержать его взгляд. Я ждала мельчайшее движение, которое выдаст эмоцию, но Чишия остается непроницаемым. Он молчит. Но в его взгляде можно прочесть: докажи, что твой вопрос не случайность, что он действительно имеет вес. Я сделала вдох, обдумывая еще пару секунд и, наконец-то, решилась: — Вчера я видела, как ты открыл дверь конференц-зала… не ключом. Вопреки мои ожиданиям, на лице Чишии, не появилось ни даже тени замешательства. Никакой растерянности — лишь интерес, будто он отметил совпадение ожидаемого и действительного. — Я заметил, что ты была там, — отозвался он негромко. — И да, признателен, что промолчала. — Но как ты узнал, что я была там? — Я не могу быть настолько беспечен, чтобы выйти, предварительно не проверив, если там кто-то есть. Привычка бережёт нервы. Внезапно мне на ум пришла одна догадка: — А Куину? Куину с кепкой ты ко мне прислал? Чишия коротко кивнул. — Вот как… — Я невольно усмехнулась: теперь стало ясно, почему Куина появилась так вовремя.— Тогда выходит, спасибо и тебе. Чишия не удостоил мою благодарность словесным ответом, лишь едва заметно приподнял уголки губ. Мысленно я тоже улыбнулась: «За один вечер мы оба прикрыли друг друга — и, что удивительно, от одного и того же человека». Серые сумерки сгустились до непроницаемой черноты, от воды повеяло холодом, и я поежилась, обхватив плечи руками; тонкая ветровка совсем не могла меня согреть. — Идешь? — спросила я и сделала пару шагов в сторону отеля. Чишия молча кивнул и неспешно пошел рядом со мной. Чем ближе мы подходили, тем навязчивее становилась музыка, тем громче слышались голоса людей, цепляющихся за иллюзию беззаботности — шумный, душный праздник, к которому я не испытывала ни малейшего желания возвращаться. Сама мысль о возвращении на «Пляж», в эту, почти тюрьму, где властвует безумный человек, по прозвищу Шляпник, вызывала у меня внутренний протест. — Нас здесь используют. Все люди на этом Пляже, и мы в том числе, лишь инструменты в руках Шляпника, — эти слова вдруг сами сорвались с моих губ. Накопившийся гнев переполнил меня до такой степени, что я внезапно озвучила мысль, которая ещё со вчерашнего дня мелькала в сознании, и, оставаясь невысказанной, не давала мне покоя. — Этот Шляпник хитро подсовывает нам иллюзию возможного возвращения, основанную якобы на сотрудничестве в нашем общем деле, а по факту, мы только отдаем, а он только получает. Мы пешки в чужой игре, Чишия. Жалкие фигуры на доске, где один человек воображает себя богом. Хотя Чишия по-прежнему молчал, я чувствовала его внимание: он слушал то, что я говорила. — Неужели, ты готов мириться с таким положением дел? — спрашиваю я, чувствуя, как в груди разгорается волна возмущения и отчаяния одновременно. — Нет. Совершенно не готов, — быстро ответил он. — Привыкать к такому — плохая стратегия. Эта короткая фраза прозвучала честно. Чишия чуть дольше обычного посмотрел на меня, словно сверял внутри сразу несколько параметров — страх, надёжность, пределы моей решимости. В его взгляде читалось не вежливая формальность, а глубокое понимание, словно мои слова лишь озвучивают то, что он давно обдумывал в тишине собственных размышлений. Я почувствовала, как во мне шевельнулась обида на его спокойствие и в ту же секунду — благодарность: рядом с ним мои эмоции переставали распадаться на крик. — Я понимаю твое стремление уйти отсюда, — продолжил Чишия. — Пока могу только сказать, что меня есть план. Но я ещё не до конца обдумал детали. В его взгляде мелькает нечто хитрое, расчётливое. План. Он сказал это почти между прочим, но для меня это слово прозвучало как надежда. Значит, дело всё-таки не ограничивается простым недовольством — у него есть конкретный замысел. — Поделишься подробностями? Или хотя бы принципом? — спросила я. — Чтобы понимать, какой ценой это делается. Любопытство начало точить изнутри, требуя удовлетворения. — Я поделюсь. Но всему своё время, — ответил Чишия после короткой паузы и я решила не настаивать на немедленных объяснениях. Мы пересекали площадку возле бассейна, где каждый вечер повторялась одна и та же сцена — надрывный хохот, пролитый алкоголь, электрический жар прожекторов, утомляющий кожу, когда я ощутила на себе чужой взгляд — не интерес, а прицел, — и обернулась. За одним из столиков сидел Нираги, с той беззаботной расправленностью плеч, за которой угадывалась готовность сорваться, если подвернётся повод. Он уже был изрядно пьян — это выдавало его раскрасневшееся лицо и блуждающий взгляд, не умеющий выбирать одну точку. Увидев нас он скривился так, будто сам факт нашего присутствия вместе был вызовом его хрупкому равновесию. Я успела заметить, как его рука потянулась к винтовке, стоящей рядом, но в этот момент к столику подошла та самая девушка, что всё утро сверлила меня любопытным взглядом. Она аккуратно поставила перед ним два полных стакана, и мягко улыбнулась, словно обещая отвлечь его от нежелательных мыслей. Напряжение, ещё секунду назад готовое ударить, рассеялось, и потенциальный конфликт растворился в ночном воздухе, так и не получив развития.

***

Тишина этого вечера словно впитала в себя всё напряжение, что накопилось между мной с Чишией на протяжении двух дней: слова перестали резать слух, паузы — давить. Остро отточенные фразы, колючие взгляды, недосказанность — всё это растворилось в сумеречном воздухе, оставив после себя нечто совершенно иное. Что-то, чему я не могла подобрать определения. Я неспеша шла по коридору, размышляя о том, как кардинально изменилась за время пребывания в этом, так называемом, Пограничье. В прежней жизни — той, что казалась теперь чужой и далёкой — я была воплощением покорности судьбе. Мягкость характера граничила почти с безразличием к окружающему миру. «Зачем тратить силы на бесполезные столкновения, когда можно просто отстраниться?» — правило, выученное давно и наизусть. Однако этот Чишия умел вощдействовать на меня иначе.В его присутствии просыпались эмоции, которых я прежде в себе не слышала: нечто такое, что мне не доводилось испытывать ранее. Каждое его слово, каждый взгляд становились инструментом, которым он аккуратно извлекал из глубин моего сознания те чувства и реакции, что дремали в забвении. — Интересно, — шептала я сама себе, останавливаясь у окна и вглядываясь в непрекращающийся праздник за стеклом, — когда именно, я научилась так сильно чувствовать? И теперь, мне во чтобы бы то ни стало хотелось разгадать до конца эту головоломку по имени Чишия Шунтаро. Сегодня, однако, я чувствовала странное удовлетворение.Впервые я уловила в его голосе, в короткой паузе между словами, в едва заметном движении взгляда — что-то иное, чуждое его обычной безмятежности. Словно тонкая трещина пробежала по его идеальной маске, и за ней мелькнула живая душа, полная противоречий. Пусть всего на миг, но мне удалось заглянуть в скрытую часть его души. И теперь во мне жило новое чувство — жгучее желание разгадать его до конца, собрать все обрывки и понять, что прячет за этой ленивой безмятежной улыбкой человек по имени Чишия Шунтаро. Я знала, что это лишь первый шаг в долгом путешествии к пониманию этого, но теперь у меня была отправная точка, ниточка, потянув за которую можно было начать распутывать этот сложнейший психологический клубок. Поглощённая этими мыслями, я едва не прошла мимо доски информации, где по словам Куины появлялись списки с участниками предстоящих игр. Я остановилась и придвинулась ближе. Строки расплывались и собирались в фокус, как будто шли навстречу: фамилии, символы, условные обозначения, аккуратные отметки на полях. Пальцы сами собой коснулись края листа — эта механическая привычка помогала мне собирать мысли. Я искала не только имена, я пыталась уловить логику, ту скрытую сетку, по которой нас распределяют: кто с кем и когда. «Наканэ… Анкер …» Я отпрянула. «Быть такого не может…»