Жизнь с истёкшим сроком годности

***

Чишия… Вглядываясь в его фигуру, купающуюся среди клубов пара, я ощутила, как моё сердце внезапно сбивается с ритма, словно споткнувшись о невидимую преграду, а дыхание замирает в груди, оставляя лишь жжение кислорода где-то в горле. Словно парализованная неожиданным наваждением, я застыла, глядя на человека, которого меньше всего ожидала встретить в этом месте и в такой момент. Странное чувство растерянности смешалось с облегчением и радостью одновременно, не давая мне сдвинуться с места и заставляя вновь и вновь переспрашивать себя, действительно ли это реальность, а не очередной жестокий обман уставшего сознания. Но это вне всякого сомнения был Чишия. Мой взгляд жадно скользил по его силуэту, выхватывая детали: медленные, неторопливые движения, игра света на его мокрой коже, стекающие по спине капли воды, которые создавали блестящие дорожки. В его облике читалось то знакомое спокойствие, которое одновременно восхищало и раздражало — способность оставаться невозмутимым даже тогда, когда всё вокруг рушится. Я невольно залюбовалась этим зрелищем, ощущая странное, почти стыдливое очарование, заставляющее сердце биться всё быстрее. Эмоции хлынули потоком, смешиваясь в хаотичном водовороте: радость от того, что он жив и невредим, гнев за предательство, тоска по тому моменту близости, что дал мне надежду, и страх — страх перед силой собственных чувств, которые, как оказалось, никуда не исчезли, а лишь притаились в глубине души, ожидая момента, чтобы снова заявить о себе. В этот момент я подумала, что возможно, мне не следует обозначать своё присутствие и держаться подальше от Чишии, не позволив нашим дорогам снова пересечься. Инстинкт самосохранения требовал бежать как можно дальше от человека, который способен так легко обманывать и манипулировать. Я чувствовала, как мышцы уже напряглись, готовые к бегству или к тому, чтобы шагнуть вперёд — тело не могло определиться между этими противоположными импульсами, и я продолжала стоять понимая всю абсурдность ситуации, но также понимая, что отсюда уйти можно — нужно просто развернуться и идти, не оглядываясь, вот только от себя никуда не денешься: от своих чувств, от этой навязчивой мысли о том, что, я желала встречи с ним больше, чем должна. Мой разум боролся с сердцем, настойчиво твердя о благоразумии, но проиграл, нехотя признавая, что на самом деле я скучала по этому человеку. И это не было похоже на то чувство, которое я испытывала, вспоминая о разлуке с Куиной. По ней я скучала ничуть не меньше, но чувство к Чишии ощущалось несколько иначе. И я почти ненавидела себя за эту слабость, за неспособность контролировать свои эмоции, за то, что моё сердце продолжало предательски тянуться к нему, игнорируя разум и логику. Но самым страшным было другое. Я не чувствовала к нему неприязни, несмотря на все, что он сделал. Я понимала, что должна — логика требовала этого, здравый смысл кричал об этом, но я попросту не была способна вызвать у себя это чувство. Каждый раз, когда я пыталась разжечь в себе праведный гнев, что-то внутри сопротивлялось, мягко, но настойчово отводя мысли в сторону. Мое сознание, казалось, самостоятельно подкидывало оправдания всему произошедшему — твердило о рациональности его поступков, о том, что в этом мире каждый вынужден выживать как может. И это в самом деле пугало меня больше всего остального — эта готовность найти оправдание, эта неспособность осудить того, кого… кого я, видимо, так и не смогла перестать любить. И я боялась этого понимания, боялась той части себя, что хотела принять его таким, каким он есть. «К тому же нам есть, что обсудить, да еще как…» — мелькнула мысль, как последнее оправдание моему желанию, и преодолев очарование увиденного, которое словно приковало меня к месту, я вышла из своего укрытия. — Полагал, что ты так и останешься в роли тайного наблюдателя, — насмешливо проговорил Чишия, подплывая ближе к берегу. — Успела утолить своё любопытство или нуждаешься в дополнительных наблюдениях? «Он заметил, что я здесь… Конечно заметил. Когда Чишия чего-то не замечает?» — И тебе здравствуй, — присаживаясь, на большой валун, отозвалась я с показным равнодушием, которое, как мне казалось, должно было скрыть внутреннюю бурю. — Какими судьбами здесь? — Король Пик поспособствовал… — В таком случае, при следующей встрече, непременно выражу ему благодарность за заботу о моём досуге, — проговорил Чишия, внезапно поднимаясь из воды во весь рост. С запозданием осознав, что означает его движение, я резко отвернулась, ощутив, как жар стыда разливается по щекам. — Увидела что-то новое? — с характерной ухмылкой осведомился Чишия, явно наслаждаясь произведённым эффектом, и я почувствовала, как по моему затылку прошла волна жгучего смущения и одновременно какого-то запретного любопытства, которое я отчаянно пыталась подавить. Я замотала головой — судорожно, сбивчиво, сама до конца не понимая, что именно пытаюсь выразить этим движением: то ли отчаянное отрицание, то ли бессознательное подтверждение. Жест получился настолько противоречивым и нелепым, что стал еще более красноречивым. Внутри все горело от эмоций: стыд сражался с любопытством, разум — с инстинктами, а моральные принципы — с первобытным влечением, но в тоже самое время я не могла не поддаться искушению вновь взглянуть на него. Наконец, не выдержав, я смирилась с поражением, и подняла голову, позволяя взгляду без зазрения совести пройтись по его телу, параллельно размышляя о том, что если я когда-то и представляла нашу встречу, то определённо точно не в таком откровенном виде. Реальность оказалась куда более ошеломляющей, чем любые мои домыслы. Чишия, нисколько не смущённый продолжал стоять передо мной полностью обнажённый, словно это было самой естественной вещью в мире, и его абсолютное спокойствие, граничащее с наглостью, только усиливало моё смятение. Его поза излучала ту особую уверенность, которая всегда отличала его от других — он словно получал удовольствие от моего очевидного замешательства. Я отчаянно старалась фокусировать взгляд на чём угодно — на играющих в воде бликах, на шуршащих листьях, на текстуре камней под ногами, но глаза словно имели собственную волю и сами собой возвращались к его телу. — Полотенца под рукой нет, придётся высыхать естественным путём, — невозмутимо прокомментировал он, и в его голосе не было ни капли смущения или неловкости. — Да… разумеется, понимаю… — я выдавила из себя слова с большим трудом, стараясь окончательно не потерять самообладание. Но тщетно. Я снова прошлась взглядом по его телу, позволив зрачкам скользнуть ниже — туда, где даже непроницаемый Чишия оставался просто мужчиной из плоти и крови, со всеми присущими этому состоянию особенностями. — Признаться, меня невероятно забавляет твоя реакция, — с ленивой ухмылкой протянул Чишия. Его обнажённое тело и эта хитрая ухмылка продолжали безжалостно атаковать мое воображение. Я боялась находиться рядом с этим человеком, осознавая, насколько сильно он выбивает меня из равновесия, лишая возможности здраво мыслить. Разум упрямо отрицал это влечение, твердя, что это всего лишь неуместная физическая реакция, но тело само тянулось к нему каждой частичкой. Поэтому я поспешила отвлечь свое внимание, начав разговор на нейтральную тему. — Кстати, а где Куина? — спросила я, придавая голосу излишнюю деловитость. — Охотно бы сообщил тебе её местонахождение, но сам не знаю, — Чишия пожал плечами, наклоняясь за своей одеждой, лежащей на камнях, и я невольно проследила движение мышц на его спине. — Мы разминулись во время нападения Короля Пик. Сердце болезненно сжалось от тревоги за неё. «Куина должна быть жива. Просто обязана… Отказываюсь верить в обратное» — Я видела вас тогда на Шибуе, — произнесла я, вставая с камня. — Хотела подойти, но не успела. Король Пик внёс свои коррективы. А сегодня… мы планировали укрыться возле арены Пикового Валета, но его внезапное появление кардинально изменило наши планы. — Мы? — Чишия задрал бровь. — Арису, Усаги и я. — Что ж, понятно, — Чишия задумчиво кивнул, будто мысленно прикидывая что-то для себя. Внезапная волна головокружения накрыла меня, словно невидимая рука грубо встряхнула мозг в черепной коробке. Сознание на миг помутилось, мир перед глазами качнулся, словно я стояла на палубе корабля в шторм. Едва успев опуститься на ближайший камень, я ощутила, как боль эхом разлилась в голове, напоминая о недавнем столкновении с асфальтом. Пространство вокруг на мгновение стало расплывчатым и нереальным, будто я смотрела сквозь мутное стекло. — Головой сегодня ударялась? — голос Чишии прозвучал с характерной для него отстраненностью, но в глубине интонации я уловила едва заметную нотку того, что другие назвали бы беспокойством, хотя он сам, вероятно, определил бы это как профессиональный интерес медика. — Еще как… Более, чем основательно, — простонала я, осторожно касаясь пальцами болезненного места у виска, где кожа все еще хранила память о встрече с грубой реальностью асфальта. Чишия на мгновение задумался, его взгляд скользнул по моему лицу, оценивая симптомы с клинической точностью. — Старайся не делать резких движений, — посоветовал он, присаживаясь на корточки передо мной, так, что наши лица оказались на одном уровне. — При возможном сотрясении важно минимизировать нагрузку на вестибулярный аппарат. Найди фиксированную точку и сосредоточься на ней — это поможет стабилизировать зрительное восприятие и уменьшить тошноту. Дыши медленно и размеренно. Я кивнула, слушаясь советов Чишии, и, стараясь не усугублять головокружение, устремила взгляд на далекую точку горизонта, где виднелись контуры полуразрушенных зданий. — Этот Король пик в курсе местоположения всех игроков, — когда приступ слегка отступил, произнесла я, вспомнив, что его стоит опасаться даже в ночное время, несмотря на то, что игры с лицевыми картами в отличие от числовых проходят только днем. Но на пикового Короля это правило, видимо, не распространялось. — Он перемещается по всему Токио, как хозяин по собственному дому. Если не считать других игровых площадок, весь город — его персональная арена охоты. Застегнув белую толстовку, Чишия устроился на соседнем камне, и, обхватив руками одно колено, устремил взгляд куда-то сквозь пространство. В его позе читалась привычная задумчивость — он словно собирал разрозненные фрагменты головоломки в единую картину. — Эта мысль посетила меня в момент, когда он начал преследование, — ответил Чишия. — Вполне логично, что организаторы все так и спланировали. Пытаются загнать нас на игры, создавая такие ситуации когда игроки вынуждены искать спасения на других игровых площадках, — заключил Чишия. — Вчера, кстати, была успешно пройдена игра Короля Треф. Наблюдал горящий дирижабль в районе порта — довольно впечатляющее зрелище. — Мы ее прошли, — усмехнулась я. Брови Чишии слегка приподнялись. — Должен признать, что это несколько неожиданно, — удивленно протянул он. — Ах, да, чуть не забыла — Нираги просил передать тебе пламенный привет, — добавила я с легкой иронией. — Он жаждет встречи с тобой. — Он выжил? — в голосе Чишии вновь прозвучало неподдельное удивление, смешанное с чем-то, что могло быть разочарованием от того, что его расчеты оказались неточными. — Еще как выжил… — я тяжело вздохнула, чувствуя, как старая усталость от постоянной борьбы между логикой и состраданием снова накатывает тяжелой волной. — Моими стараниями … Хотя далось это нелегко. Чишия нахмурился, и его голос стал чуть более резким: — Весьма опрометчивый и иррациональный поступок с твоей стороны… — Зато это был поступок, продиктованный человечностью, а не расчетом, — парировала я. — Тебе следует кардинально пересмотреть свой подход к выживанию и меньше размышлять о благополучии других, если твоя цель — покинуть это место живой, — заметил Чишия холодно. Я встретила его взгляд, чувствуя, как внутри разгорается знакомое пламя спора. — Знаешь, Чишия, твои рассуждения выдают в тебе поразительную внутреннюю нищету, — произнесла я. — Ты сводишь всю сложность человеческой природы к примитивным инстинктам выживания, словно мы не более чем дикие животные, руководствующиеся исключительно страхом смерти. Да, здесь царят жестокие правила, но это не означает, что мы должны отказаться от того, что делает нас людьми. Сострадание, взаимопомощь — это не признаки слабости, это богатство души, наша эволюционная сила — та, что позволило человечеству не просто выжить, но и создать цивилизацию. Даже здесь, в этом аду, отказ от человечности означает капитуляцию перед теми, кто нас сюда загнал. Они только этого и ждут от нас. — Внутренняя нищета? — хмыкнул Чишия. — Довольно любопытное наблюдение. Однако то, что ты так поэтично называешь «богатством души», я рассматриваю как опасную роскошь, которую мы не можем себе позволить в текущих обстоятельствах. Сострадание затуманивает рассудок и мешает принимать рациональные решения, взаимопомощь создает уязвимости, которыми могут воспользоваться другие, а жертвенность… она просто математически сокращает шансы на выживание. А разве стремление выжить любой ценой не является самой естественной человеческой реакцией? — Чишия сделал паузу, затем продолжил. — Поэтому я предпочитаю называть свой подход не цинизмом, а прагматизмом — единственной философией, которая работает в этом мире. — Но разве прагматизм, полностью лишенный человеческого тепла, не превращается в банальную жестокость? — парировала я, чувствуя, как в груди разгорается страстное желание достучаться до той части его души, которую он так тщательно скрывает под слоями цинизма. — И разве ты не боишься, что, выживая любой ценой, ты рискуешь обнаружить однажды, что сохранил тело, но потерял душу? Что победил смерть, но перестал быть человеком? Несколько секунд Чишия задумчиво смотрел на меня, затем улыбнулся краем губ, но взгляд его остался холодным и непроницаемым: — Душа — весьма абстрактное понятие, — ответил он наконец. — В медицине мы имеем дело с конкретными физиологическими процессами, а не с метафизическими концепциями. Возможно, то, что ты называешь потерей души, является всего лишь адаптацией к новым условиям существования. Эволюционным механизмом выживания. — Или деградацией, — иронично добавила я. — Регрессом к животному состоянию под красивым научным названием. — Тогда позволь задать тебе практический вопрос, который проверит прочность твоей логики и моральных принципов, — произнес он, наклоняясь ближе, словно хотел не упустить ни одной эмоции на моем лице. — Тебе жаль Арису — просто хорошего и безобидного парня, наивного, который никому не причинил зла. И тебе жаль Нираги — убийцу, насильника, человека, который причинил боль десяткам людей. Ты одинаково проявляешь к ним так называемую человечность. Но скажи мне честно — разве их жизни могут иметь одинаковую ценность? Разве нет разницы между жизнью того, кто несет в мир, так называемое добро, и того, кто сеет только разрушение и страдание? Наш разговор все больше напоминал мне игру в словесные шахматы, где Чишия выстраивал ловушки из логики и цинизма, а я пыталась найти в них бреши с помощью интуиции эмпатии и веры в то, что человечность — это не слабость, а сила. — Ты задаешь вопрос, который люди обсуждают тысячелетиями, не приходя к единому ответу, — ответила я осторожно, понимая, что каждое слово может стать оружием в его руках. — Ценность жизни не может определяться исключительно поступками человека, потому что тогда мы превращаемся в судей, которые выносят приговоры, не зная всей истории. Каждый человек обладает внутренней ценностью просто в силу своего существования, каждый человек — это сложная система, сформированная обстоятельствами, травмами, выборами, которые он делал в условиях, которые мы можем не понимать. Да, Нираги совершил ужасные поступки, но это не делает его жизнь менее значимой. Кто знает, каким человеком он мог бы стать в других обстоятельствах? Возможно, его жестокость — это защитная реакция на боль, которую ему причинили в детстве. Возможно, в глубине души он страдает не меньше своих жертв. Чишия слегка наклонил голову, его пальцы медленно перебирали мелкие камешки. — Красивая теория, — протянул он, скептически. — Но она не отвечает на практический вопрос. Представь конкретную ситуацию: перед тобой стоит выбор — спасти Арису, который никого не убивал и не насиловал, или Нираги, на счету которого десятки загубленных жизней. У тебя есть возможность спасти только одного. Время истекает. Секунды. Кого ты выберешь? Чишия всем телом повернулся ко мне, его взгляд стал острым и проницательным. — Твой практический вопрос основан на ложной предпосылке, — ответила я. — Ты пытаешься свести сложную моральную дилемму к простому математическому уравнению. Но человеческая природа не подчиняется логике калькулятора. Да, возможно, в экстремальной ситуации я выбрала бы Арису. Но не потому, что считаю его жизнь более ценной в абсолютном смысле, а потому, что мой выбор был бы продиктован эмоциональной привязанностью и инстинктивной симпатией к тому, кто ближе мне по духу. Но это вовсе не означает, что я приняла бы это решение легко или что я считаю его единственно правильным. И знаешь что? — я резко втянула воздух, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Я бы мучилась этим выбором до конца своих дней, потому что понимала бы — где-то глубоко внутри Нираги тоже был человек, которого никто не сумел спасти достаточно рано. — Вот видишь, — Чишия слегка улыбнулся той тонкой улыбкой, которая никогда не достигала его глаз, словно это была всего лишь мышечная реакция, лишенная настоящих эмоций. — В критический момент твоя прекрасная философия равенства всех жизней рушится, и ты делаешь выбор, основанный на том же принципе, который я считаю единственным правильным — механизм практической целесообразности. Разница лишь в том, что я не обманываю себя красивыми словами о всеобщем равенстве. Потому что это — защитная реакция, — добавил он, словно ставя диагноз. — Ты создаешь возвышенные теории о равенстве всех жизней, чтобы не сталкиваться лицом к лицу с жестокой необходимостью выбора и не чувствовать себя виновной в тех решениях, которые принимаешь инстинктивно. — Нет, ты не прав, — возразила я, чувствуя, как внутри поднимается волна протеста против его холодной логики. — Мой выбор в пользу Арису был бы именно эмоциональным, человеческим выбором, а не расчетом. Я не пытаюсь рационализировать его или оправдать красивыми теориями. Я признаю его субъективность и готова нести ответственность за него. Но сам факт того, что этот выбор причинил бы мне страдания, доказывает, что я не потеряла способность чувствовать ценность каждой человеческой жизни. А ты… ты сделал бы тот же выбор, но без малейших угрызений совести, и именно это делает нас принципиально разными людьми. — Возможно, отсутствие угрызений совести — это благословение, а не проклятие, — ответил Чишия задумчиво. — Зачем мучить себя сомнениями и переживаниями, если решение уже принято и изменить ничего нельзя? — Потому что именно эти сомнения и переживания делают нас людьми, а не машинами для принятия решений, — возразила я. — Потому что способность чувствовать боль от собственных выборов — это признак того, что мы все еще живы внутри, что наша душа не окаменела от постоянного соприкосновения с жестокостью мира. — Душа опять, — он покачал головой с легкой усмешкой. — Ты упорно цепляешься за концепции, которые нельзя измерить или проверить экспериментально. — А ты упорно отрицаешь то, что нельзя препарировать скальпелем, — отрывисто ответила я. Чишия промолчал, а я продолжила. — Механизм практической целесообразности… — повторила я его слова, произнесенные ранее, словно в них действительно скрывался ключ к пониманию всей его сущности. — Скажи мне честно, Чишия — неужели ты не боишься, что однажды этот механизм сработает слишком хорошо, и ты сам потеряешься в хаосе своего цинизма? Что проснешься однажды и обнаружишь, что стал точно таким же монстром, как те, кто нас сюда загнал? — Возможно, это неизбежно, — признал он после длительного молчания. — Но альтернатива — сохранить человечность и погибнуть с чистой совестью — кажется мне еще менее привлекательной перспективой. — А что если истина лежит где-то посередине? — предложила я, протягивая ему руку через пропасть наших различий. — Между твоим холодным расчетом и слепым состраданием существует пространство для разумной человечности. Для того, чтобы оставаться человеком, но не становясь жертвой собственной доброты. — Разумная человечность, — протянул он мои слова, словно пробуя их на вкус. — Звучит как научная поэзия или теплый лед. — Или как единственный способ пройти через этот ад, не потеряв душу, — мягко добавила я. Мы погрузились в молчание, обдумывая слова друг друга и борясь с внутренними демонами. Я размышляла об аргументах Чишии, признавая, что в них была своя жестокая, неопровержимая логика. В мире, где смерть подстерегала на каждом шагу, сострадание действительно могло стать смертельной роскошью. Но я все еще не была готова принять, что человечность — это непозволительная слабость. Возможно, Чишия был прав в том, что мои принципы делали меня уязвимой, но я предпочитала эту уязвимость той полной эмоциональной броне, которая могла превратить меня в бездушную машину для выживания, неотличимую от тех, кто создал эту кошмарную реальность. В то же время я понимала, что его цинизм тоже был своего рода защитой в мире, где страдание является нормой. Не исключено, где-то глубоко внутри Чишия чувствовал не меньше меня, но просто не мог позволить себе признать это даже самому себе. Возможно мы были чем-то похожи, как две встречные звезды в космическом абсурде, обреченные на вечное отталкивание, каждая со своей орбитой. Чишия был мастером холодной логики, его разум безжалостно сокрушал все иллюзии и сентиментальности на своем пути. А я… я была лишь пылинкой в этом вихре, которая упорно пыталась удержаться на плаву в бескрайнем море неопределенности и страха, цепляясь за те крохи человечности, которые еще оставались в этом безумном мире.

***

— Ты здесь? — негромко спросил Чишия, и я вдруг поняла, что полностью выпала из разговора, погружённая в лабиринты собственных размышлений. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем я наконец решилась спросить у Чишии то, что, мучило меня с тех пор, когда мы виделись последний раз. — Объясни, мне одну вещь, Чишия… После того как ты так подло поступил с Арису… зачем ты вмешался и спас меня, когда Нираги угрожал мне на десятке червей? Вопрос повис в воздухе, и я почувствовала, как дыхание Чишии едва заметно участилось. Я поймала взглядом едва уловимую реакцию: артерия на его шее едва заметно дрогнула, как бы выдавая краткий импульс человеческого волнения, неожиданно прорвавшегося сквозь тщательно выстроенную стену равнодушия. — Я вовсе не планировал тебя спасать, — произнёс Чишия, глядя куда-то в сторону. — Просто решил поэкспериментировать с нетипичным для себя поведением. Видимо, твой дурной пример альтруизма оказался на удивление… заразительным, — едва заметная усмешка скользнула по его губам. — И как ощущения? Понравилось быть «нетипичным»? Чишия неопределённо пожал плечами: — По крайней мере, ты осталась жива. Полагаю, это можно считать успехом. — А это разве имеет для тебя какое-то значение? — осторожно уточнила я, внутренне напрягаясь. Я бы соврала, сказав, что не боялась услышать его ответ. — Скажем так… иногда даже самый циничный наблюдатель вынужден вмешиваться, иначе игра рискует стать скучной и предсказуемой. Тем более, в тот момент твоя жизнь оказалась наиболее удобным аргументом против Нираги, — уклончиво ответил он, мастерски избегая прямого ответа, как опытный фехтовальщик отражает неудобный выпад. «Так в духе Чишии». Я задумалась, стараясь осмыслить его хитрый ответ. Пальцы машинально перебирали пряди волос — привычка, проявляющаяся в моменты глубокого размышления. — Тогда меня интересует другое, — продолжила я. — Как именно ты собирался помочь боевикам в поисках ведьмы? — Банальный блеф, — небрежно бросил Чишия. — В крайнем случае, завел бы их в комнату с камерами наблюдения. Даже если бы они там ничего не обнаружили, это отвлекло бы их внимание от тебя. — Значит, ты всё-таки спасал меня… — Интерпретируй как тебе угодно, — отмахнулся Чишия, и погрузился в созерцание пылинок, медленно витающих в последних лучах солнечного света. — И всё же, я уверена, что ты поступил так потому, что не мог иначе… —осмелилась сказать я, позволяя себе на мгновение заглянуть глубже в его маску безразличия. — Похоже, тебе все же свойственно питать ложные надежды, — вздохнул Чишия. Мы снова замолчали, но это была не та неловкая и напряжённая тишина, что обычно возникает между чужими людьми. Я размышляла о странном повороте судьбы, который снова свел нас вместе. Возможно, стоило воспользоваться этим шансом, чтобы попытаться лучше понять Чишию, разобраться в мотивах, что движут этим непредсказуемым человеком — понять, что заставляет его действовать именно так, что скрывается за этой маской холодного расчёта. Однако внутренний голос поспешил напомнить: понять и простить — не одно и то же. Поступок, совершенный им в отношении Арису, никак не мог быть оправдан, какими бы сложными ни были его внутренние противоречия. Но может быть, в этом и была моя главная слабость — неистребимое желание видеть в людях больше, чем они готовы показать. — Я останусь здесь… с тобой, — вдруг решила я, озвучивая своё намерение вслух. Чишия бросил на меня короткий взгляд. — Возражений не имею. Располагайся, — ответил он так, словно мое присутствие было для него не более значимым, чем переход вечера в ночь. — Кстати, тебе удалось узнать что-нибудь полезное на игре Трефового короля? Я медленно повернулась к нему, чувствуя, как воспоминания о недавних событиях всплывают в памяти острыми, болезненными вспышками. Во взгляде Чишии читалось не праздное любопытство — скорее, глубокое понимание того, что каждая крупица информации в этом мире может стать ключом к выживанию. — Все представители лицевых карт, являются гражданами Пограничья. Им нет необходимости продлевать визу. Но ранее все они были простыми игроками, — сообщила я. — Такими же как и мы. — Предполагал нечто подобное, — кивнул Чишия, словно получив подтверждение давно сформулированной гипотезы. — Тебе не кажется странным выбор именно игральных карт для этой системы? Почему всё здесь сводится ни к кубикам, фишкам, а именно к картам? — спросила я. Мне казалось интересным обсудить с Чишией подобные темы. Хотелось поделиться своими идеями и выслушать его предположения. Ведь мы оба пытались разгадать одну и ту же загадку, и это создавало между нами особую связь. Чишия неопределённо покачал головой, но тень прищуренных глаз намекала, на то, что этот вопрос не остался в стороне, однако сейчас он явно предпочитал скрыть свою версию ответа за полуулыбкой, оставляя пространство для моих соображений. И именно эта его готовность выслушать придала мне уверенности. — Не знаю связано ли это как-то с самой сутью игр, и, возможно, это покажется тебе притянутым за уши, но послушай… — мой голос слегка дрожал от волнения. — Каждая колода имеет четыре масти подобно четырем временам года. 12 фигурных карт в колоде — как 12 месяцев. Каждый сезон делится на 13 недель, и у каждой масти ровно 13 карт — зеркальное отражение лунных фаз. Если сложить ранги любой масти, то получится «91» — число дней в одном сезоне. Таким образом, сумма рангов всех четырех мастей будет составлять 364, то есть год без одного дня. Что скажешь, а? Чишия внимательно слушал, и я видела, как в его глазах загорается тот особенный огонек, который появлялся всякий раз, когда он сталкивался с интересной загадкой. Но затем на его губах появилась едва заметная улыбка — та самая, которая всегда предвещала, что он знает что-то куда более важное, чем то, что сказала я. — Хм… Скажу, что ты кое-что упустила, — ответил Чишия. — Поэтому твой расчет не совсем полон. — Что именно? — Ты забыла о Джокере. — О Джокере? — нахмурилась я, разочарованная тем, что не подумала о столь очевидном. Чишия удовлетворённо кивнул. — Добавь его, и дней станет 365. Но…. — он поймал мой взгляд, давая понять, что ждет, когда я сама дойду до логического завершения его мысли. — Что «но»…? — мысли закрутились с бешеной скоростью, перебирая возможности и связи, в попытке уловить к чему подводит меня Чишия. — В колоде два Джокера, — выдохнула я. Он кивнул. — Верно. Два Джокера и вот уже дней 366 — длина високосного года. А это значит, пока в игре 52 обычные карты, они держат человека «в работе» над выживанием: пики — выносливость, бубны — логика, червы — чувства, трефы — кооперация; каждая масть требует своего подхода. Но два Джокера… это уже интереснее. Чишия замолчал, позволяя мне осмыслить его слова. — А в чем тогда заключается роль этих Джокеров? — с нетерпением спросила я, заворожённая его открытием. — Джокеры играют роль стражей ворот между обычным миром и миром Пограничья. Они и «приветствие» и «прощание» сразу. Может быть встречала в дизайне карты Джокера иногда изображают одновременно два лицевых профиля, смотрящих в разные стороны? Я молча кивнула, слушая его с ещё большим интересом и волнением. — Первый Джокер воплощает 365 дней «земной жизни»; он же открывает двери другого мира в тот самый день, когда с человеком что-то случается — когда нарушается обычный ход дней и событий. Момент, когда человек выходит за пределы привычного существования. — А второй? — прошептала я, чувствуя, как мурашки пробегают по коже. Второй Джокер даёт редкий шанс вернуться из‑за этой грани — реанимация, чудесное спасение, новая возможность. Таким образом, он «вставляет лишний день», создавая петлю времени, где можно либо умереть либо успеть спастись. Таким образом, появление Джокеров это   "момент между вдохом и выдохом», когда решается судьба жизненного цикла, продолжится ли он или оборвётся навсегда. Как тебе, а? — Чишия замолчал и хитро прищурился. Я смотрела на него с нескрываемым изумлением, чувствуя, как его теория перестраивает все мое понимание этого мира. Чишия заметил мою реакцию, явно довольный произведенным эффектом. — Похоже, тебе все-таки удалось раскрыть истинную сущность Пограничья … — тихо пробормотала я, будучи не просто взволнованной, а ошеломленной глубиной его логики. — Всего лишь одна из из множества возможных интерпретаций, — ответил он. В его голосе не было ни гордости, ни самодовольства. — Я провел тут больше времени, чем ты. Успел многое обдумать, — он выдержал паузу, затем иронично улыбнулся: — Так что, кто знает, вполне возможно, что все мы уже давно мертвы. Эта мысль ударила по мне с такой силой, что я невольно вздрогнула. Чишия произнес эти слова с той же интонацией, с какой мог бы сказать «на улице дождь». Никаких эмоций, никакой драмы — просто одна из вероятностей, которую стоило рассмотреть. Но что если он прав? И вся наша отчаянная борьба за выживание бессмысленна и мы давно уже лишь тени, пытающиеся обмануть неизбежное? Сама мысль о том, что все наши настойчивые попытки выжить могут быть напрасными, была по-настоящему пугающей. После того, что сказал Чишия, эта мысль поселилась в моей груди холодным комом, разрастаясь с каждой секундой. Но что, если все же наши смерти здесь не окончательны, а лишь шаги на пути к другому состоянию существования? Может быть, каждая смерть здесь — это не конец, а трансформация? Переход в иное состояние бытия, где правила уже другие? Или еще страшнее — если мы уже давно мертвы, и эти игры — способ искупления наших грехов? Каждая карта, которую мы вытягиваем, каждое решение, которое принимаем — все это определяет наш приговор в вечности? И если мы действительно мертвы, то что представляет собой этот мир — чистилище, ад, или нечто совершенно иное? Возможно, это место, где души проходят последнее испытание перед тем, как отправиться в свое окончательное пристанище? А может, сама смерть — иллюзия? Возможно, в этом мире нет истинной смерти, есть только бесконечный цикл перерождений, где мы раз за разом проживаем одни и те же уроки, пока не научимся их проходить? И каждый раз, когда мы «умираем», мы просто забываем предыдущую попытку и начинаем заново? Но самое ужасающее предположение заключалось в том: а что, если выживание в играх — не цель, а ловушка? Что, если истинное освобождение приходит только через смерть в игре, а мы, цепляясь за жизнь, лишь продлеваем свои страдания? Может быть, те, кто «погиб», на самом деле обрели покой, в то время как мы продолжаем блуждать в этом лабиринте испытаний? Эти вопросы кружились в моей голове бесконечныи водоворотом, оставляя после себя глубокий след тревоги и все той же неопределённости. — Хотелось бы верить, что мы всё ещё принадлежим к миру живых, — призналась я. — Тебе, может, и все равно, но я предпочитаю вернуться в реальный мир… — Пауза затянулась, и я позволила себе добавить то, что жгло изнутри: — Вместе с тобой. Чишия окинул меня взглядом, в котором читалось что-то между насмешкой и жалостью, словно мои слова были детской сказкой, в которую он давно перестал верить. — Что заставляет тебя думать, что путь назад вообще есть? — спросил Чишия, начисто проигнорировав мое признание. — Кюма… — Имя застряло в горле, и я поправилась: — То есть Король Треф… Перед его смертью у нас был разговор. Хотя он говорил загадками, но между строк я прочла больше, чем он намеревался показать. Взгляд Чишии наконец заинтересованно сфокусировался на мне, и я продолжила: — По его словам, он прошел через тот же путь, что и мы. Сначала игры с числовыми картами, затем с лицевыми… В итоге пройдя все игры он получил право стать гражданином Пограничья, то есть постоянным жителем этого мира. — Если так, то это только подтверждает мою теорию о том, что мы давно покинули мир живых и едва ли когда-нибудь увидим прежнюю реальность, — отозвался Чишия с привычной холодностью. — Нет, — я покачала головой, воскрешая в памяти лицо Кюмы, выражение его глаз и ту грустную, почти сожалеющую улыбку. — Ты не уловил главного. Кюма дал понять, что остаться здесь было его решением. Видел бы ты его лицо в тот момент — в нём была такая тоска, такое сожаление… А это значит, что если существует выбор остаться, то должен существовать и выбор уйти. Логика, которую ты так ценишь, не может этого отрицать. После моих слов стало очевидно, что мозг Чишии заработал с привычной ему методичностью, поглощая и анализируя новую информацию. Будто он впитывал все знания, которые попадались ему на пути, накапливал их и обрабатывал, чтобы использовать позже. Он не стал оспаривать мою теорию, просто принял её как данность. На лице как обычно — маска безразличия, но я знала, что за ним скрывается бурная деятельность мысли, анализирующая каждое моё слово. — Следовательно … — я сделала паузу, пытаясь подобрать правильные слова. — В настоящий момент граница между реальным миром и миром иллюзий для нас временно размыта и мы просто блуждаем в некой промежуточной зоне, которую называем Пограничьем. Мы не существуем ни во времени, ни в пространстве, пока не завершим все игры и нам не предоставят этот самый выбор. — В сущности, вся наша жизнь — это движение к смерти. И неважно в каком из миров мы находимся, — заключил Чишия, и в его голосе прозвучала философская отрешённость, словно он размышлял о чём-то абстрактном, не касающемся его лично. — У кого-то этот путь длиннее, кому-то везёт меньше… Но как бы там ни было, все мы видели одно и то же перед тем, как оказаться здесь. — Фейерверки, — кивнула я. — именно с них все началось. — Я бы назвал это междумирной вспышкой — моментом, когда реальность дала трещину. На миг снова воцарилось молчание. Несколько секунд, наполненных движением воздуха, и дыханием Чишии. Но в этот раз это мгновение тишины было наполнено ожиданием, что он вот-вот скажет то, чего я боялась услышать больше всего. И он сказал. — Завтра я собираюсь на игру. Эти слова прозвучали не как вызов, а как факт. Неоспоримый. Неизбежный. Тяжёлый. Как камень, который лег на мои плечи, в то время как сам Чишия, сказав это, оставался невозмутимо спокойным. Я надеялась хотя бы на несколько дней покоя, на короткий миг забвения, где нет игр, боли и потерь. Надеялась, что судьба позволит мне украсть хотя бы немного времени для нас двоих, пока нынешняя реальность вновь не потребовала свою кровавую дань. «Для чего же тогда предназначалась наша сегодняшняя встреча?» — мысленно вопрошала я саму себя. И тут же дала ответ: «Возможно, она была нужна лишь для того, чтобы мы смогли проститься друг с другом перед грядущей разлукой. Может быть, она была лишь попыткой обрести смысл перед лицом неизбежного конца». Я смотрела на Чишию, чувствуя, как внутри расползается липкое чувство недосказанности и мучительная тревога. Едва обретя то, что казалось утраченным навсегда, я была не готова потерять всё снова. Но Чишия всегда действовал по своим правилам. Я никогда не могла до конца понять, что он чувствует или думает, и это приводило меня в отчаяние Его отчужденность возвышалась между нами непреодолимой стеной, мешая мне разобраться в его истинных намерениях. Это была его крепость, за которой он прятал всё истинное, всё живое, что в нём оставалось. Чишия по-прежнему оставался головоломкой, сложнее любой игры, с которой мне довелось столкнуться в этом проклятом месте. Но больше всего меня пугало его отношение к играм. Почему он с таким равнодушием играет со смертью? Его безразличие к собственной жизни настораживало, порождая страх, что однажды ему просто наскучит прикладывать усилия для выживания, и он с безмятежной улыбкой позволит случаю решить всё за него. И я отчаянно боялась того дня, когда это произойдёт. Боялась снова потерять его, так и не узнав, кто он есть на самом деле.

***

— Снова собираешься показать миру насколько ты умный? — спросила я с едва уловимой усмешкой, стараясь скрыть под слоем иронии внезапно нахлынувшую, невыносимую тоску. — Это не единственная цель. Кто бы ни стоял на той стороне, у них всегда есть преимущество — они обладают знаниями о Пограничье, которых у нас нет. Для меня игры давно перестали быть просто соревнованием на выживание. Я намерен добраться до истины. — Но твоя жизнь… Не слишком ли высокая цена для удовлетворения любопытства? — слова вырвались почти шепотом, выдав все мое отчаяние перед его упрямством. Я подняла на него взгляд, пытаясь уловить хоть малейшую реакцию, найти признак того, что мои слова имеют для него значение. «Скажи что-нибудь. Скажи, что я права. Скажи, что ты не уйдёшь завтра на верную смерть». Но лицо Чишии оставалось невозмутимой маской, за которой не таилось ни тревоги, ни сомнения. — Именно цена проигрыша и делает эти игры по-настоящему захватывающими, И мне действительно любопытно узнать, где пролегает граница моих возможностей. Ответ был предсказуем, но от этого не менее болезненным. Кожа покрылась мурашками — не от вечернего ветра, а от острого осознания того, как мало я значу в его уравнении жизни и смерти. Истина для него была важнее всего остального. Но тогда какой смысл во всем этом, если он допускал, что рано или поздно все же погибнет в одной из игр? Еще после нашего самого первого разговора я поняла — Чишия не дорожит собственным существованием так, как это делают обычные люди. И я искренне не понимала, как можно одновременно бороться за понимание жизни, не видя ценности в самой жизни? Эта противоречивость в нем не давала мне покоя, оставаясь загадкой, к которой я не могла найти ключ.

***

Тем временем, солнце, балансируя на самом краю горизонта, превратило небесный свод в полотно художника, опьянённого кровавыми красками. Облака приобрели насыщенный багровый оттенок, создавая контраст с глубокими фиолетовыми тонами надвигающихся сумерек. Температура воздуха ощутимо падала, вечерняя прохлада постепенно прокралась под одежду, касаясь кожи, и я инстинктивно поёжилась. — Ты хочешь остаться ночевать здесь? — спросила я Чишию. — Топливо закончилось, поэтому уехать не получится, если ты об этом, — констатировал. Чишия. — Впрочем в багажнике остались какие-то покрывала после ночной вылазки технической бригады. Можем ими воспользоваться. Я коротко кивнула и мы направились к машине. Позже мы разместились на расстеленных покрывалах в естественной нише грота. Чишия лег, небрежно закинув руку за голову, прикрыл глаза и погрузился в сон. Казалось, он умел отключать сознание по собственному желанию. Ко мне же сон упорно не шёл. Я лежала, тщетно пытаясь упорядочить спутанные мысли, которые неизменно возвращались к тому вечеру на берегу, когда между нами промелькнула хрупкая искра близости. Я помнила прикосновение его рук — удивительно нежное для того, кто мог быть таким холодным. Помнила, как его дыхание касалось моей кожи, и на мгновение — всего на мгновение — мне показалось, что его маска слетела, обнажив нечто подлинное. Но потом он снова стал прежним: отстраненным, неприступным, словно ничего и не было. Его способность оставаться невозмутимым даже в моменты наибольшей интимности приводила меня в замешательство. Чишия существовал в мире логики и расчёта, где эмоции были либо инструментом, либо помехой. И я никак не могла понять, к какой категории он относил меня. Было ли это для него чем-то значимым или лишь мимолётная биологическая потребность? Или часть его хладнокровного плана? Или всё же он тоже чувствовал то, что чувствовала я — это головокружительное смешение нежности и отчаяния, когда кажется, что время остановилось, а мир сузился до размеров наших переплетённых тел? Эти вопросы разъедали меня изнутри, но я так и не решилась задать их вслух. Боялась услышать ответ. Мысли с трудом ворочались в голове, и в конечном итоге взгляд по собственной воле устремился к лицу Чишии, что находилось в этот миг так близко. Возможно, впервые я позволила себе такую дерзость — разглядывать его так пристально, как никогда не осмеливалась при свете дня. Я будто заучивала эти черты, опасаясь, что предстоящая игра может лишить меня права видеть их вновь. Запомни его таким. Живым. Дышащим. Рядом. Но все же, где-то в глубине души продолжала теплиться упрямая надежда, что утром Чишия передумает идти на игру, и что проснувшись, я увижу не тревожно покачивающиеся в предрассветном ветру деревья, таящие угрозу появления Пикового Короля со своей смертельной забавой, а расслабленные черты лица Чишии, освещённые первыми лучами солнца. «Останься. Просто останься. Не для игр, не для ответов — для меня». Постепенно веки становились все тяжелее, и бороться с этим ощущением становилось всё труднее. Мысли утратили ясность и путались всё сильнее. Взгляд затуманился, и в последний момент перед тем, как полностью погрузиться в сон, я успела подумать, что для меня во всей этой истории важна не разгадка, которую мы так отчаянно ищем, а человек, лежащий сейчас рядом со мной и пытающийся доказать, что истина стоит его жизни.

***

Во сне мне приснилось, что Чишия снова и снова уходил от меня, растворяясь в кровавом закате, а я тянула к нему руки, но хватала только воздух…