Жизнь с истёкшим сроком годности

***

Едва я успела догнать Арису и Усаги, чьи понуренные, усталые фигуры, брели в сторону машины, на которой их ранее привёз Татта, как вдруг оглушительный взрыв, раздавшийся за нашими спинами, заставил нас обернуться. Взору открылась картина охваченного огнём дирижабля, уже успевшего превратиться в жадно пожираемую пламенем громаду. Огонь охватывал воздушное судно быстро и беспощадно, превращая его в горящий остов, который корчился в агонии, выпуская клубы густого, тяжёлого дыма. Алые языки огня с яростью облизывали ещё недавно горделиво реявший в небе баннер с изображением Трефового Короля. Горящая ткань трещала, извивалась в судорогах, а затем рассыпалась в воздухе на тысячи ярких искр, что падали, подобно раскалённым снежинкам на блеклые, изъеденные ржавчиной металлические контейнеры. Огонь неистово вырывался из тела дирижабля, пожирая всё подряд: ткань, металл, даже воздух. Тяжёлое тело судна медленно оседало в огненную петлю, медленно распадаясь на части. Я наблюдала за бушующим пламенем — это зрелище казалось почти гипнотическим, жестоким и одновременно завораживающим, и где-то внутри чувствовала, как вместе с дирижаблем исчезает ещё одна частица веры. Веры в то, что кто-то может пройти через всё это и остаться прежним. Мысли невольно обратились к Кюме, к его отчаянному героизму и его обречённой философии. Я вспоминала его слова, звучащие в памяти как последний подарок человека, осознающего неизбежность своей гибели: «Главное — не сдаваться и продолжать делать выбор, даже если он мучителен». От этих слов веяло горькой истиной и болезненной надеждой, но именно сейчас наблюдая за гибелью очередного символа нашей борьбы, я отчётливо понимала, что наш путь ещё не завершён, что впереди еще ждут испытания, а значит и неизбежность новых потерь. И именно это, казалось особенно невыносимым. Я чувствовала, что в словах Кюмы скрывалась надежда, что мы всё-таки сможем вырваться из этого мира… но… сколько ещё нам предстоит потерять, прежде чем мы, возможно, обретём спасение? И какую цену придётся заплатить за свободу, если она вообще существует в этом бескомпромиссном, полном жестокости мире? Какое-то время я стояла неподвижно, словно заворожённая смотрела на пылающий, подобно палящему солнцу дирижабль, позволяя свету и невесомым лепесткам пепла касаться кожи, как последнему прикосновению, и мысленно прощалась с Кюмой, догадываясь, что однажды он уже сделал неправильный выбор.

***

Всю, оставшуюся до машины, дорогу, мы проделали молча. Но каждый из нас думал об одном и том же: о невосполнимых потерях, что являлись неотемлимой частью выживания, о ранах, которые учат, но не заживают, о глухой, всепоглощающей пустоте, которая, как вирус, захватывает сердце, о невидимых трещинах, что расползались по нам изнутри, о дорогах, что ведут лишь к новым прощаниям, о рассветах, переставших обещать тепло, и о сумерках, где не различить границ между прошлым и грядущим. И, может быть, о том, что весь этот путь — лишь цепочка компромиссов между тем, кем мы были, и тем, кем вынуждены стать, между пульсом надежды и замиранием отчаяния, между яркой вспышкой «может быть» и серой тенью «так и будет». Когда до машины оставалось несколько шагов, пространство вновь содрогнулось. Оглушительный взрыв прогремел вдали, и, подняв головы, мы увидели, как за домами, охваченный пылающим ореолом, рушился на землю ещё один дирижабль. Мы замерли на мгновение, тщетно пытаясь разглядеть, какая именно карта только что ушла из игры, но обгоревший баннер уже невозможно было распознать: огонь скрыл её лик, и мы не могли понять, какая именно фигура пала. Но было очевидно — ещё одна игра завершена. Две лицевые карты повержены, а значит впереди остаются ещё десять смертельных игр. Пока остатки второго дирижабля исчезали в дыму, я всё ещё вглядывалась в клубы пепла, пытаясь уловить в них хоть намёк на разгадку, Арису и Усаги уже открыли дверь машины и молча устроились вместе на заднем сидении. Их безмолвный жест был более чем красноречивым — вести машину предстояло мне. Я села за руль, понимая, что идея о том, «куда именно нам двигаться дальше», словно выпадает из сознания. Мысли были рассыпаны, как куски разбитого стекла. Единственное решение, принятое почти бессознательно, сводилось лишь к обеспечению самых простых человеческих потребностей: еды и ночлега. Мы кружили по вымершим улицам центральных районов, останавливаясь у немногих, ещё не полностью опустошённых магазинов в попытке отыскать хоть что-то более существенное, чем сухое печенье или злаковые батончики, ставшие навязчиво-ненавистным рационом последних дней. Через полчаса поисков подходящей провизии, нам, наконец, удалось найти небольшой супермаркет, где мы взяли несколько пачек риса, лапшу, бутылки с питьевой водой. К этим продуктам, из соседнего отдела с бытовой техникой, добавилась портативная плитка вместе с упаковкой батареек, сулившая хоть какое-то подобие горячей еды. Перед тем как покинуть магазин, я задержалась у пустой кассы, бездумно схватив пачку сигарет и зажигалку, хотя прекрасно понимала, что возобновление этой бессмысленной привычки вряд ли сможет облегчить душевную тяжесть. Но я отчаянно нуждалась хотя бы в этом маленьком, иллюзорном утешении, способном хоть на миг отвлечь от тех мыслей, что неумолимо преследовали меня каждую секунду нашего нелёгкого пути. Выйдя из магазина, я устало опустилась на потрескавшуюся бетонную ступеньку и прикурив сигарету, затянулась, чувствуя, как терпкий дым медленно разливается по лёгким, горьковатым, но странно успокаивающим дымом. Воздух был тяжёлым и пропитанным пылью, а дневной свет медленно начинал меркнуть, оставляя после себя лишь тягучую усталость и безразличие ко всему происходящему. — Как думаешь, что будет дальше? — спросила Усаги, аккуратно присаживаясь рядом и обхватывая руками колени. Её голос был тихим, как если бы вопрос был произнесен не для ответа, а просто чтобы не остаться совсем наедине с навязчивой мыслью. — Игры когда-нибудь закончатся? Я посмотрела на неё и почувствовала, как внутри болезненно отозвалось беспокойство, вызванное простотой и наивностью этого вопроса, потому что никто из нас — ни я, ни Арису, ни сама Усаги — не знал и не мог знать, когда закончится этот изматывающий круговорот насилия и отчаяния. — Должны рано или поздно, — ответила я после паузы, приглаживая рукой спутанные пряди волос, которые снова и снова растрёпывал порыв сухого ветра. — Если только у тех, кто устроил всё это не найдётся бесконечный запас новых изощрённых идей… И если они не решат довести всё до конца, пока здесь не останется никого, кто мог бы сыграть. Усаги поджала губы, молча уставившись на грязную поверхность асфальта, словно пытаясь найти в нём ответы на те вопросы, которые мы обе боялись задать вслух. Никто из нас не знал, что делать дальше и куда двигаться теперь, когда одна игра была пройдена нами, а другая кем-то ещё, оставляя висеть над нашими головами ещё десять игр, каждая из которых могла оборвать чью-то жизнь или заставить потерять самих себя. Внутри разрасталась тяжёлая, почти невыносимая боль — я была слишком уставшей, чтобы продолжать бороться за возвращение в прежний мир, слишком измотанной этой бесконечной гонкой за выживанием, за смыслом, за самим правом оставаться человеком в условиях, когда человечность становилась непозволительной роскошью. — Я больше не приму участия ни в одной игре… — внезапно для самой себя проговорила я, выдыхая дым из лёгких. — Я больше не могу участвовать в этом безумии… Неозвученные мысли теснились в моей голове, болезненно стучали в висках: мне казалось, что каждая новая игра выжигает что-то во мне, отнимает кусочек меня, стирает грань между добром и злом, превращая существование в непрерывную цепь моральных компромиссов и душевной боли. Я больше не хотела принимать на себя ответственность за чужие жизни, не желала видеть страх и отчаяние в глазах друзей, не могла смириться с тем, что выживание здесь становится жестокой и бессмысленной лотереей. Я поняла, что не смогу больше смотреть в глаза тому, кто погибает по моей вине, и не смогу нести на плечах чужие судьбы, словно непосильный груз, навязанный мне кем-то ещё. Мне было страшно. Но уже не от самого факта постоянных смертей, а от того, как быстро всё внутри стало притупляться. Как с каждым разом становилось всё легче и легче выбирать — остаться живым ценой чужой жизни. Я боялась проснуться однажды и не почувствовать в этом боли. — Я тебя понимаю, — тихо откликнулась Усаги после долгого молчания, словно прочитав все мои неозвученные мысли. — Но с другой стороны, чем быстрее мы пройдём оставшиеся игры, тем быстрее сможем… — её голос дрогнул. — …вернуться в прежний мир, — закончила я её мысль. — Но что, если… наше появление здесь — это просто чудовищная нелепая случайность, бессмысленная игра судьбы, в которой нет вины ни игроков, ни дилеров, ни граждан Пограничья? Что, если все мы здесь — лишь случайные жертвы, оказавшиеся в одном замкнутом круге боли, отчаяния и потерь, вынужденные играть роли, которых никогда не выбирали? Я глубоко затянулась, пытаясь успокоить взбудораженные мысли и унять учащённый стук сердца, и продолжила: — Поэтому я больше не причиню вреда ни одному человеку и буду просто ждать, пока однажды передо мной не встанет тот самый выбор… — Выбор? — переспросила Усаги, поднимая голову. — Кюма говорил… или, скорее, намекал на него, — я на секунду прикрыла глаза, вспомнив выражение его лица — не страх, не злость, а нечто гораздо тяжелее. — - Он сожалел. И мне кажется… он знал, о чём. Усаги хотела что-то сказать, но я почти физически ощущала, как разговор начинает давить, тяжелеет на плечах. Мне до невыносимости не хотелось обсуждать ни Кюму, ни игры, ни даже саму идею возвращения. Я не хотела ни анализировать, ни бороться. Только — замолчать — хоть ненадолго раствориться в тишине, позволить мыслям успокоиться. Принять, всё то, что уже не изменить. И отпустить хоть на миг то, что разорвалось внутри нас сегодня. Я медленно поднялась, взяла пакеты с едой, чувствуя, как пальцы чуть подрагивают от напряжения. — Пора идти, — коротко сказала я, выкидывая недокуренную сигарету. — Арису, наверное, уже заждался нас.

***

Я припарковала машину возле одного из обшарпанных зданий сетевого отеля, вписанный в тесный переулок квартала Роппонги. Солнце уже стояло низко, окрашивая улицы в тусклые, пыльные оттенки угасающего дня. Мы поселились в просторном трёхместном номере на четвёртом этаже, из расчёта, если снова случится непредвиденное, втроём легче помочь друг другу. Внутри обстановка выглядела менее отталкивающе, чем само здание. Номер был довольно стандартным: три отдельные маленькие комнатки, такого же размера гостиная, отделённая от мини-кухни обеденным столом и тремя стульями. На подоконнике возле тумбы с телевизором стояла пепельница, доверху заполненная окурками, а рядом с ней соседствовала черная зажигалка. Казалось, будто тот, кто жил здесь прежде, ещё несколько минут назад курил у этого окна, всматриваясь в бесконечную серость мира, размышляя о чём-то, что уже никогда не будет иметь значения. Атмосфера этого места напоминала о тех, кто исчез так внезапно, будто их здесь никогда и не было, оставив лишь ненужные бытовые мелочи, которые теперь казались символами прежней, почти забытой повседневности. Мы не стали долго задерживаться в своих мыслях и, молча оглядевшись, принялись разгружать сумки с продуктами. Арису сосредоточенно начал собирать портативную плитку, а мы с Усаги стали готовить ужин, стараясь заполнить это гнетущее молчание хотя бы простыми действиями. Усаги сразу нашла алюминиевую кастрюльку с некогда сиявшим, а теперь матовым дном; а я выуживала из сумок пакеты с рисом, лапшой, сухими водорослями и пастой мисо. Приготовление еды всегда казалось мне невыносимо скучной необходимостью, и обычно я предпочитала либо заказывать еду на дом, либо обедать в уютном кафе напротив дома, избавляясь от удручающей бытовой рутины. Именно поэтому сейчас, оказавшись один на один с необходимостью варить мисо-суп и лепить онигири, я ощущала себя особенно неуклюжей и неприспособленной к спартанским условиям жизни. Как только все было готово, мы расселись за столом, вдыхая успокаивающий аромат теплого ужина. Несколько минут мы были увлечены едой, а затем Усаги, подняв на меня свои серьёзные, глубоко задумчивые глаза, первой прервала молчание: — Когда ты решила остаться с… Нираги, — она поморщилась, словно даже само его имя причиняло ей неприятные ощущения. — мы дошли до того места, о котором говорила Асахи в своем видеосообщении… Она замолчала, и я, чувствуя в её словах едва скрытое волнение, заинтересованно посмотрела на неё, отправляя в рот очередную ложку пряного мисо-супа. — И…? — Там оказалась база посредников, — Усаги слегка поёжилась, видимо вспоминая увиденное. — Всё выглядело, словно бесконечная наблюдательная станция: огромный зал, заставленный сотнями экранов, провода, камеры, бесчисленное количество пультов управления… Такое впечатление, будто они следили за каждым нашим шагом, каждым вздохом. Но… Я замерла от удивления: целая база, полная дилеров, таких как Момока и Асахи? Пульс в висках ускорился. Целый узел управления играми — по позвоночнику прошёл холодок — все эти люди наблюдали за тем, как ты дышишь, ешь, бежишь… погибаешь. — Но к тому моменту, когда мы добрались туда, база была пуста, — перебил её Арису, в его голосе звучали едва заметные нотки напряжения. — Все посредники были мертвы, каждому в голову выстрелили лазером. Примерно в ту же минуту пришли Чишия с Куиной; они наткнулись на то же зрелище. При упоминании о Чишии и Куине, я ощутила тревожный толчок в груди, безмолвно моля судьбу удержать их подальше от безумия Пикового Короля, чтобы они не оказались среди тех, кто пострадал в этой хаотичной перестрелке, учинённой им накануне. Я не позволяла себе даже на мгновение предположить худшее. Мысль о том, что он мог добраться до них, казалась слишком невыносимой. — Если дилеры уничтожены, — задумчиво произнесла Усаги, уставившись на свои руки, сжимавшие остывающую миску супа. — остаются лишь граждане и те, кто управляет этим безумием — гейм-мастера. Арису внимательно слушал её, странно кивая самому себе, словно в этот момент связывал какие-то невидимые нити событий, формируя собственные тревожные догадки. — Значит, первым этапом была битва игроков и дилеров. Посредники проиграли и были уничтожены, и мы прошли на следующий уровень, где игры стали гораздо сложнее… — вслух размышляла я. — Намного сложнее, — подтверждающее кивнул Арису, и в его глазах отразилось то, что мы все чувствовали в этот момент: страх перед тем, что грядёт, и бесконечная усталость от того, что уже произошло. Не поднимая взгляда с тарелки, я согласно кивнула, давая понять, что придерживаюсь такого же мнения. Густой мисо-суп испускал терпкий аромат водорослей и бобовой пасты, но мне уже не хотелось продолжать. Половина осталась нетронутой, хотя я жадно съела первую часть — слишком быстро, как будто пыталась не насытиться, а просто отвлечься. Поспешность обернулась тяжестью в животе, и теперь меня слегка мутило. Я отложила ложку и чуть отодвинула тарелку. Пальцы непроизвольно переплелись, сложившись на столе. — Да, — проговорила я. — Но сейчас всё иначе. В первом раунде мы шли вслепую, не зная, что нас ждёт. А теперь у нас есть выбор — возможность самим определить, во что играть. Это делает процесс… если не легче, то хотя бы понятнее. — Тогда скажи, для чего им это? — спросила Усаги, чуть прищурившись. — Что именно? — я непонимающе вздернула подбородок. — Зачем давать нам хоть какую-то свободу выбора? Они ведь знают: люди предпочтут те игры, в которых чувствуют себя сильнее. Здесь я задумалась, стараясь ухватиться за более логичный ответ. Казалось, что этот мир устроен намного проще, чем нам кажется, но все мысли летели мимо, не желая останавливаться. Так я и зависла, сгорбившись над столом, устремив взгляд в пустую тарелку Усаги и размышляя о её словах. Вопрос был прост, но ответа не существовало — по крайней мере, очевидного. — В любом случае, нам никто не станет делать поблажек, — подал голос Арису. — Как минимум, мы узнали, что предположения Шляпника были ошибочными. Здесь нет выхода — по крайней мере, такого, каким он его представлял. Я сцепила руки сильнее, чувствуя, как ногти впиваются в кожу ладоней. Мы действительно в западне. И если у этого мира есть нечто, что можно назвать «обратной стороной», то мы всё ещё застряли на её внешней поверхности, на ее видимой части — той, что трещит от игр, смертей и догадок, А где-то — под ней или за ней есть другая, скрытая — та, что управляет этими играми, наблюдает за ходом фигур и принимает решения. Я запутывалась всё сильнее. Каждый новый штрих только усложнял картину, и единственное, что оставалось, лишь цепляться за надежду, что проскользнула в словах Кюмы: «Главное — не сдаваться и продолжать делать выбор, даже если он мучителен».

***

После ужина мы разошлись по комнатам. Усаги и Арису, обменявшись короткими взглядами, которые красноречивее слов говорили о их отчаяннной потребности держаться друг за друга среди пережитых опасностей, молча направились в одну комнату, испытывая заметное облегчение от того, что оба всё-таки добрались до этих дверей. Наблюдая за тем, как их силуэты исчезают за дверью, я ощутила лёгкую зависть к тому хрупкому, но важному чувству единения, что удерживало их вместе, вопреки всей безнадёжности окружавшего нас мира. В их близости было столько естественности и простоты, словно она одна была реальной посреди всеобщего хаоса. Этот тонкий почти неуловимый укол зависти кольнул как прохладный ветерок между лопаток, и сразу же заставил меня смутиться собственной инстинктивной потребности в чужом тепле. Я почувствовала себя особенно одинокой в этот момент, стоя в коридоре, не зная, куда себя деть, как будто чужая близость напомнила о собственной пустоте, существования которой не хотелось признавать. Оставшись одна, я почувствовала, как меня окончательно охватывает всепоглощающая усталость, медленно проникающая в каждую клетку моего тела. Я не пыталась сопротивляться этому изнеможению. Именно поэтому сил хватило лишь на то, чтобы скинуть с ног кеды, оставив их лежать у двери, и добраться до окна, чтобы задёрнуть плотные шторы такого же бежевого цвета как и ковер под ногами. Стоило мне рухнуть на кровать, как я ощутила, будто рушится не только тело, но и вся тщательно выстроенная мною внешняя защита, под которой таились мои истинные чувства. Эмоции, удерживаемые с таким усилием, вдруг обрушились на меня неконтролируемой волной боли, удушливой вины, мучительного сожаления, и множеством неозвученных вопросов. Я не боролась, не пыталась остановить эту волну — наоборот, я позволила ей захлестнуть меня, дать мне тонуть, потому что больше не было сил сдерживаться. Сегодняшняя игра сломала меня сильнее, чем я была готова признать, исчерпав все запасы моей внутренней стойкости. Я чувствовала себя на грани, отчётливо понимая, что дальнейшие испытания могут стать непосильными. И пусть всё идёт своим чередом — теперь я была готова принять любую судьбу. Я судорожно обхватила пальцами виски, словно надеясь втиснуть мысли обратно в узкий канал рациональности, но вместо этого услышала свой собственный беглый шёпот: «Хватит. Ты же обещала себе не чувствовать…» — и осознала, насколько тщетна была эта клятва. Я ощущала как внутренние преграды стремительно рушатся, оставляя меня беззащитной перед лицом безжалостной реальности Пограничья, где любой изъян может обернуться оружием в руках тех, кто наблюдает. Но именно сегодня вселенная решила жестоко обнажить все мои страхи, все мои спрятанные переживания и слабости, использовав их против меня с особой жестокостью. «Ещё одна такая игра — и что останется от меня?» — мерцало в голове вопросом без ответа. Казалось, сегодняшнее испытание уже вытравило из крови остатки терпения, а зависть к чужой поддержке подсвечивала мою собственную хрупкость. Я закрыла лицо руками и в бессилии разрыдалась, не в силах больше сдерживать нарастающий внутри меня хаос. Я словно распадалось на осколки. Вопросы без ответов терзали моё сознание: на чём теперь строить свою защиту, если едва появившаяся выдержка тут же предала меня? Как собрать себя заново, если впереди лишь пугающая неизвестность? Пограничье казалось мне огромным и ненасытным зверем, терпеливо поджидающим, когда же мы, окончательно выбившись из сил, навсегда пропадем в его жадной пасти. Эта ночь была угнетающе тихой и оттого становилось страшнее. Навязчивые мысли прокрадывались в мой измученный разум одна за другой. «И всё же мы уже проделали огромный путь, — думала я, безучастно вглядыаяясь в густой мрак комнаты. — Но никто не знает, что будет после прохождения всех игр. Возможно, мы обречены стать такими же несчастными заложниками Пограничья, как нынешние граждане, вынужденными создавать смертельные игры для следующих несчастных, против воли заброшенных сюда судьбой. Но ведь Кюма намекнул, что у нас может быть выбор: остаться здесь или вернуться обратно. И я отчаянно хотела верить в эти слова, несмотря ни на что». Эта хрупкая надежда была единственным светом, теплившимся в моём сердце, помогая пережить очередную бесконечную ночь, полную тревожных ожиданий. Я закрыла глаза, стараясь вспомнить не лица тех, кого больше нет рядом — их тени и так слишком часто приходят сами — а тот мимолётный момент на ужине, когда Усаги слегка наклонила голову к Арису и с нежностью улыбнулась. «Вот чего мне так не хватает» — призналась я себе. — «Этой лёгкой, почти незаметной возможности подставить плечо и почувствовать рядом дыхание другого человека — того, кому можно доверять».

***

Серый, угрюмый пейзаж встретил меня за мутным стеклом окна, стоило мне отдернуть тяжёлые шторы. Город за окном медленно проступал сквозь густую мглу, утопая в собственной безнадёжности, придавленной грузом тяжёлых облаков, беспросветно нависших над крышами. Улицы казались всё более заброшенными, молчаливыми и чужими, словно они никогда и не знали, что такое жизнь и движение. Я приоткрыла окно, впуская в комнату порцию прохладного утреннего воздуха, который казался густым, словно отравленным нехорошим предчувствием. Гостиная встретила меня тишиной. Дверь в комнату, где ночевали Арису и Усаги была по-прежнему плотно закрыта; вероятно, ребята ещё не проснулись. Новый день заявлял о своём прибытии неохотно, но мысли о дирижабле Короля Пик снова обострились, медленно, но уверенно прокладывая во мне тревожную колею — он мог уже двинуться с места, и нам следовало срочно продумать дальнейшие шаги. Спустившись в пустынный холл отеля, я зашла за стойку ресепшена и взяла карту Токио, заодно прихватив красную ручку. Затем проделала пеший путь в двенадцать этажей на крышу отеля, слыша только равномерный звук собственных шагов и биение сердца. К счастью, замок на двери, изъеденный ржавчиной, поддался без усилий, открывая передо мной обширное пространство безжалостно опустевшего мегаполиса. Высокие здания, окутанные дымкой тумана, вырастали из земли будто каменные надгробия, навсегда отмечая места ушедших в прошлое жизней. Порой я ловила себя на чуждых воспоминаниях — оживлённые станции метро, ночные огни Шибуи до обрушения всего привычного — и чувствовала, что эти картины прошлого врываются в голову лишь затем, чтобы подчеркнуть хрупкость настоящего. Развернув карту на коробе давно замолчавшего кондиционера, я принялась вглядываться в горизонт, пытаясь различить очертания парящих в воздухе дирижаблей и отмечала их местоположение на карте. Я насчитала пять судов, едва различимых в густой дымке, лишь на двух из них удалось разглядеть символы мастей. Над районом Чиёда неподвижно застыл дирижабль Бубнового Короля, в то время как над Таканавой лениво покачивался дирижабль Пикового Валета. Пять парящих громад, — моё сознание отказалось назвать их спасением, — скорее, они были ориентирами, некими островками спасения, единственным подобием убежища от Короля Пик. Даже если весь город — арена Пикового Короля, маловероятно, что он прилетит на чужую арену. Следовательно, самым логичным решением будет укрыться рядом с местом, где господствует другая лицевая карта. Когда я вернулась в номер, где уже вовсю витал тонкий аромат свежезаваренного жасминового чая, меня встретили две пары встревоженных глаз. — Ты куда пропала? Сначала мы решили, что ты ещё спишь, но потом Усаги обнаружила, что тебя нет в номере, — с лёгким укором произнёс Арису, и я почувствовала лёгкое чувство вины, смешанное с благодарностью за их беспокойство. — Просто проснулась раньше и решила разведать обстановку, так сказать, — я улыбнулась и помахала перед ними картой с отметками. — И какие у нас варианты? — поинтересовалась Усаги, расставляя на стол тарелки. — По крайней мере, пять мест, куда Король Пик явно не сунется, — я замолчала, наслаждаясь на миг их недоумевающими взглядами. — Там уже расположились игровые арены других мастей. — Что ж, звучит логично, — согласился Арису, отодвигая стул, чтобы сесть. -— Тогда быстренько завтракаем и выдвигаемся к ближайшему.

***

После завтрака мы вышли на улицу, и с разочарованием обнаружили, что наш автомобиль, припаркованный возле входа, не подавал признаков жизни, отказываясь заводится. Как бы я ни старалась, ключ в замке поворачивался напрасно — двигатель лишь жалобно скрежетал, не желая просыпаться. Раз за разом я пыталась завести мотор, но машина оставалась глухой к моим усилиям; в какой-то момент мои пальцы стали почти машинально вращать ключ, как будто от одного лишь упорства что-то могло измениться. — Видимо, всё… Бензин на нуле… — констатировал Арису, мрачно глядя на крышку бака, а я, вопреки всему, снова и снова поворачивала ключ зажигания, надеясь на чудо. «Значит, снова пешком, — стоило этой мысли мелькнуть в голове, как машина внезапно вздрогнула; мотор словно очнулся от внезапной спячки. Я уже почти повернула голову, чтобы бросить короткое «поехали» и облегчённо выдохнуть сквозь тревогу, как в этот самый миг пространство вокруг вдруг содрогнулось от оглушительного грохота, а заднее стекло машины с еле слышным звоном покрылось сетью тонких, мерцающих трещин, и, осев, словно хрупкий лёд, рассыпалось на множество острых осколков внутри салона. Я едва успела пригнуться, ещё не осознав толком, что происходит, как переднее стекло повторило судьбу заднего, а пространство вокруг окуталось плотной завесой густого, удушливого тумана от дымовой гранаты. Сомнений не оставалось — Король Пик нашел нас раньше, чем мы успели даже сдвинуться с места. В панике, я рывком распахнула дверь и, потеряв равновесие буквально вывалилась наружу и скатилась на колени, ощутив болезненный удар о шероховатый асфальт. Сердце билось как бешеное, глухо отдаваясь в висках. Не чувствуя ничего кроме дикого страха, кое-как на локтях поползла к мусорным бакам, стоящим возле ближайшего здания. Прижавшись спиной к их металлической поверхности, я почувствовала как она охлаждает мои вспыхнувшие от ужаса нервы. Сдерживая дыхание, я осторожно выглянула из-за укрытия. Леденящий холодок тонкой змейкой пробежался по позвоночнику, когда мой взгляд выхватил силуэт, облаченный в черный развевающийся плащ. Он возник будто из пустоты, появившись словно призрак в сероватом мареве пыли и дыма. На мгновение мне почудилось, что это не более чем игра моего испуганного сознания, рождённая в мгновения паники, но нет — незнакомец приближался, с каждым шагом становясь всё реальнее и внушая нечеловеческий страх. Неумолимо и методично он шел прямо ко мне. Резким движением я выскочила из-за баков, и сразу же спряталась за стоящими в ряд автоматами с напитками. И теперь уже отчётливо виднелись широкие плечи и капюшон, низко надвинутый на лицо. И тут же грянул ещё один взрыв — на этот раз такой силы, что ударной волной меня отшвырнуло в сторону, приложив боком о бетонную стену ближайшего здания. Уши заложило так, что мир вокруг словно погрузился в вату — только глухой звон, монотонный и безжалостный, гудел внутри черепа. Пространство вокруг потеряло ясность, рассыпавшись на хаотичные, размытые фрагменты, а густой, едкий дым терзал глаза, и я не могла разглядеть ничего — ни улицы, ни силуэтов, ни даже собственных рук. Слёзы, которых не было на глазах, обжигали изнутри. Где Усаги? Где Арису? Паника подкралась незаметно и охватила меня целиком, сдавив грудь нестерпимым страхом. Одна единственная мысль молотом стучала в висках, глухо и непрерывно: снова бежать, снова прятаться, снова выживать, снова бояться за себя и за дорогих мне людей. Но этот никогда мир не знал милосердия, его законы не давали ни передышки, ни надежды на покой. Собрав остатки сил, я рванула вперёд, прочь от приближающегося Короля Пик, хаотично пробираясь сквозь лабиринт переулков, уворачиваясь от тёмных силуэтов деревьев и припаркованных автомобилей. Легкие горели от недостатка воздуха, ноги путались, и, споткнувшись о выступающую из земли плиту, я тяжело рухнула на грубый асфальт и проскользила по нему до самой стены соседнего здания, в кровь ободрав ладони и колени. Превозмогая головокружение, и, цепляясь за последнюю каплю сил, я заставила себя подняться и двигаться дальше, сквозь острую боль от свежих ссадин и беспросветный страх. Я продолжала бежать, чувствуя за спиной невидимый взгляд преследователя, стремясь любой ценой вырваться из смертельной ловушки. Я знала — останавливаться нельзя, ведь за моей спиной, словно тень, неотступно следовал тот, кто не знал жалости и не собирался оставлять в живых никого из нас. Вновь прорезавший воздух оглушительный каскад выстрелов, грохот взрывающихся автомобилей, разбросавших вокруг металлические осколки, и свежая, ещё дымящаяся воронка, зияющая посреди разбитого асфальта, ясно давали понять: тот человек в плаще, именуемый себя Королём Пик, прекрасно разбирался в своём кровавом ремесле. Он действовал с безупречной точностью и холодной решимостью, словно сама смерть в человеческом облике. Резкий свист пули, пролетевшей совсем близко, заставил моё сердце болезненно сжаться, и в горле перехватило дыхание; чудом избежав попадания, пригнувшись ниже, я устремилась вперед, уже не выбирая направления, хаотично, не разбирая дороги, теряя связь с реальностью, ориентируясь лишь на инстинктивное желание выжить. Навязчивое ощущение, что Король Пик неумолимо и стремительно приближается ко мне, постепенно сокращая и без того ничтожную дистанцию между нами, вселяло липкий, почти первобытный страх. Я слышала его уверенные шаги, приближающиеся словно удары метронома, размеренные и жестокие. Сцепив зубы, я неслась вперёд из последних сил, до изнеможения, игнорируя боль в мышцах и огонь, охвативший лёгкие, стараясь не думать о преследователе, избегая даже мимолётного взгляда назад. Мысль о том, что пистолет Короля Пик уже направлен мне в спину, заставляла кровь стучать в висках. Пространство вокруг сузилось до одного лишь бега, яростного, отчаянного, прочь от неминуемой гибели. Вскоре мир перед глазами начал расплываться, обретая мутные, сюрреалистичные очертания. Силы покидали меня с каждым шагом, голова кружилась, а удары сердца отдавались в висках тяжелым ритмом. Очевидно, последствия недавнего удара головой об асфальт, отозвались во мне куда сильнее, чем я могла предположить сначала. Я уже не могла точно вспомнить, как покинула городские улицы, и внезапно очутилась среди густой зелени, окутавшей меня прохладой и тишиной. Густой, неестественно зелёный лес, казалось, вырос посреди бетонных кварталов, нарушая всякую логику городского пейзажа Токио, и это понимание вызвало странное чувство дезориентации и тревоги. Я осознала себя лежащей на узкой тропе, окружённой огромными деревьями, чьи могучие стволы уходили высоко вверх, переплетаясь густыми кронами, а шёпот листьев в прохладном воздухе казался чужеродным и одновременно успокаивающим. Но страх, что Пиковый Король где-то поблизости, вновь подтолкнул меня действовать. С трудом поднявшись, я свернула с открытой тропинки в густые заросли кустарника, чувствуя, как ветки больно хлещут по лицу, оставляя царапины на щеках и лбу. Боль эта казалась незначительной платой за безопасность, которую мог подарить лес. Через некоторое время, убедившись, что преследователь отстал и вокруг никого нет, я замедлила бег и остановилась, под широким деревом, пытаясь перевести дыхание. Воздух пах землёй, влажной травой и едва уловимым ароматом листьев, напоминая о чём-то давно забытом, мирном и безопасном. С тревожной настороженностью я огляделась. Никого. Но тут же взгляд зацепился за свежие автомобильные следы, глубоко вдавленные в мягкую почву и обрамлённые примятой травой, ещё не успевшей выпрямиться после давления колёс. Судя по чёткости и влажности отпечатков, машина проехала здесь не так давно. Осматриваясь, и стараясь избегая сухих веток, способных предательски хрустнуть под ногами и выдать мое присутствие, я осторожно направилась вдоль следов, которые вскоре вывели меня на небольшую, залитую мягким золотистым светом поляну, посреди которой одиноко стояла знакомая машина, ранее принадлежавшая Пляжу. Тревожное ощущение усилилось — автомобиль, стоящий на этой укрытой от взглядов поляне, был пуст — ни рядом, ни внутри никого не было видно. Она казалась заброшенной, словно тот, кто приехал сюда, исчез бесследно. За поляной я обнаружила окружённую буйной растительностью, узкую дорожку, ведущую к горячим источникам, спрятанным за огромными каменными глыбами, покрытыми мхом, влажно мерцающим в угасающем свете дня. С трудом веря собственным глазам, я моргнула, затем зажмурилась, уверенная, что это лишь иллюзия усталого сознания; однако, открыв глаза снова, поняла, что зрение не обманывает меня. Взгляд зачарованно застыл на воде, над гладью которой, сквозь туманную дымку, клубился невесомый пар, плавно поднимающийся в вечернем воздухе. Его серебристо-розовые завитки нежно переливались под уходящими лучами солнца, словно магические нити, тянущиеся к небесам. Вся картина была окутана волшебством, умиротворяющим и манящим, погружая сознание в состояние тихого, нереального изумления. Это было настолько завораживающе прекрасно, что на мгновение я застыла, пытаясь убедить себя в реальности увиденного. Казалось, сама природа спрятала это место от людских глаз, сохранив его первозданную красоту. С неохотой оторвавшись от столь притягательного зрелища, я затаила дыхание, и прислушиваясь к малейшим звукам, продолжила осторожно пробираться вдоль каменистого берега, стараясь держаться в тени, чтобы незаметно выяснить, кто же прибыл сюда на автомобиле Пляжа. Внезапный всплеск воды заставил меня замереть и обернуться. Прищурившись, я различила фигуру купающегося в источнике человека, с волнением узнавая знакомые черты…

***