Живое

Глупо было полагать, что эта минутная теплота станет проводником диких, абсурдных по сути своей отношений. Мы чужие и разные, настолько разные, какими только могут быть представители противоположных образов мысли. В моменты, когда я думаю о высоком, о душе, о призвании и сущности — он думает о том, какой глубины раскапывать мне могилу, если вдруг потребуется энергетический пласт. И никто не вправе будет его осуждать, потому что есть правда моя — загнанного в паутину нестандартной стрессовой ситуации подростка, но вместе с ней всегда будет существовать и правда его — желающего сохранить оплот своих чудовищных стараний и величайшую тайну. Просто он не способен мыслить иначе, само сердце его сознания прогнило давным-давно в этой алтайской хижине. Центр моего внимания в действительности сместился, хотя особого отчета я себе в этом не отдавала. Раньше я опасалась, что мне придется остаться с некромагами, придется мириться с их принципами, влачить жалкое существование возмущенной бунтарки, не способной и не имеющей прав и сил на претензии. Теперь мне стало решительно плевать на себя. Теперь я боялась, что с ними придется остаться ей — ведь она и была их изначальной целью, а никак не я. Эти мысли тоже брались непонятно откуда и с настойчивостью дятла продалбливали сознание — зачем-то я хотела защитить ее, спасти от темноты, в которой неумолимо растворится ее душа, воспитываемая этими детьми мрака. Я уже заведомо отчетливо видела, как они учат ее изысканному презрению и недоверию к любому живому (или не совсем) существу, кроме себеподобных. Незамысловатый план сложился во время наблюдений за нашим привычным режимом дня: Жанна и Лена практически с утра до вечера пропадали в своих мистических загулах с отработками неких приёмов, которые, по их словам, могли бы "пригодиться в скором времени". Нетрудно догадаться, что речь шла о родах и всех опасностях и вероятностях, с ними связанных, однако об этом и задумываться не хотелось. Глеб же все время тратил на молчаливое сидение у себя в комнате. После того короткого, но ёмкого ночного разговора он как-то диковато сторонился меня, в отличии от предыдущих мучительных месяцев, когда жадно использовалась любая возможность помаячить перед моими глазами и поплясать канкан на моих нервах. Словно та минутная духовная близость спугнула его куда сильнее, чем постоянная дотоле близость физическая, с помощью которой он устанавливал столь беспощадный контроль надо мной. Ну, что ж, мне же в итоге проще. Лишь несколько раз за день некромаги следили за тем, чтобы я питалась и гуляла, все же остальное время я была предоставлена самой себе. Осталось дело за малым: максимально незаметно покинуть пределы землянки и улизнуть как можно дальше и как можно в более неожиданном направлении. А пока они спохватятся, пока проведут свои обряды на отслеживание моей энергетики, что сейчас представлялось задачей вдвойне усложненной — я буду уже черт знает где. Оставалась последняя проблема: стоило признать, что мне требовалась помощь, ибо в одиночку бежать от троицы некромагов мог решиться только клинический придурок, уровнем смекалки не превышающий детсадовского возраста. И не стоило обладать мозговитостью Шурасика, чтобы догадаться, что одна полуживая девица на сносях без магического кольца против троих магов-вуду выстоит не дольше, чем зубочистка под напором безапелляционного десятитонного пресса. Только вот, у кого просить поддержки в этой, прямо скажем, нестандартной ситуации? Преподаватели, хоть и болеют всей душой за моё благополучие (по крайней мере, политику они вели именно такую), но заниматься укрывательством явно не станут, да и саму идею побега посчитают абсурдной. Однокурсники? Ягун? Во-первых, чересчур уж долго посвящать его в подробности своего пикантного положения, а во-вторых, собственно, на кой черт ему девушка, к которой он, возможно, когда-то давно испытывал симпатию, а нынче так вообще максимум приятельские чувства, да еще и с чужим ребенком под сердцем? Таню мне почему-то не хотелось трогать после предыдущего инцидента, хоть она и была моим единственным реально близким человеком, хоть я и надеялась, что ее обида — просто минутный, порывистый укол непонимания и даже ревности. К тому же, если мы и скроемся — откровенно говоря, ей придется, вполне вероятно, принимать роды, а вот такому испытанию я точно не готова ее подвергать. Из безрадостных размышлений выдернул неожиданный визит Сарданапала — а я уже, признаться, даже забыла, что на протяжении всего времени он посильно курировал положение дел. Выяснилось, что, так и не получив от нас связи в течении нескольких дней, глава Тибидохса под величайшим секретом улизнул из Магфорда, нагородив вокруг своего отъезда защитных блоков больше, чем английские магвокаты вокруг звёздной задницы Гурия Пуппера. Сперва академик долго-долго беседовал с девушками — о чем, я к своей досаде не слышала, ибо они находились на улице. В процессе к ним еще присоединился Бейбарсов, но не сразу, а позже, словно бы неохотно, чисто из формальной вежливости к тому, кто самозабвенно покрывал его не самые безвинные помыслы. Когда Черноморов самолично спустился в недра землянки, он казался потерянным, как человек, явственно ощущающий свою неуместность на какой-то вечеринке. Здесь, под землей, было, конечно, далеко до каких-либо праздников жизни, но директор Тибидохса и, в первую очередь, светлый волшебник, будто чувствовал себя крайне неуютно в рассаднике темной энергии такой концентрации, что перстень повелителя духов накалялся до тихого шипения.       — Здравствуй, Соня, — заприметив мою безрадостную тушку на диване в гостиной, поздоровался Сарданапал. Я хмуро кивнула в ответ, ожидая вопросов, хотя, признаться, была рада видеть хоть кого-то, кроме вуду-троицы. Они, к слову, вниз не спустились, давая нам возможность побеседовать наедине. — Ну, как твои дела? Он говорил привычно-бодро, сохраняя непринужденность в тоне, но на этот раз она была очевидно наигранной. Подернутые возрастной плёнкой, но ничуть не старческие, странно-серебристые глаза академика выражали бесконечное беспокойство и какую-то даже обреченность, с которой он озирал мою окончательно осунувшуюся физиономию, потускневшие лохмы русых волос и худые дрожащие пальцы.       — Я не знаю, — честно призналась я. — Наверное, нормально. Я уже не помню, когда чувствовала себя иначе, когда было лучше, чем сейчас.       — Соня, я хотел бы сказать… даже, скорее, предупредить тебя о том, что впереди тебе предстоит не менее тяжелое испытание, и мы, преподаватели, и в частности, разумеется, Ягге, готовы…       — К этому нельзя быть готовым, —- прервала я его, горестно покачав головой. — Девочки каждый день тренируются, практикуют какую-то… магию или не магию… чтобы провести это все удачно, но всем же понятно, что никто не может предугадать, чего нам ожидать, и никакая самая тщательная подготовка не сотворит чудес. Со мной давно не происходит чудес, академик, — уже не борясь с подступившими слезами, выдавила я как-то даже жалобно и подняла влажные глаза на наставника. Глава Тибидохса накрыл мои костлявые пальцы своей дородной ладонью, которая на ощупь оказалась сухой и теплой. Меня почему-то удивил этот факт.       — Я бы мог сказать, что происходящее с тобой и есть чудо, но это звучало бы как минимум абсурдно. К тому же, пора признать — сколько ни прикрывайся готовностью всех инстанций оказать тебе помощь, а правда в том, что мы практически бессильны перед сложившейся ситуацией ввиду того, что сталкиваемся с подобным впервые и не представляем, что можно ожидать. От ребёнка, от его сил… Единственное, что я с уверенностью могу сказать: каждый преподаватель твоей школы сделает все, что может, чтобы обезопасить тебя и твоих близких. Я не стала уточнять, кого академик Черноморов нарёк моими "близкими", только благодарно кивнула, принимая его слова и обещания как данность. При всей нестабильности положения можно было не сомневаться в том, что любые возможные для взрослых методы будут брошены нам на помощь. Мы еще немного поговорили. Я поинтересовалась, как дела у Тани — он рассказал, что каждый день она предпочитает дневать и ночевать на драконбольном поле, изводя себя тренировками до такой степени, что еле-еле тащит контрабас под конец. Мельком упомянул остальных ребят, приглашенных в Магфорд, не без грусти отметил скорую разлуку всего курса. Я как-то потерянно улыбнулась в ответ на эти слова: моя вынужденная разлука с ними, да и с привычной жизнью, произошла куда раньше. Обмолвившись о скором окончании действия какого-то заклинания, академик засобирался. Мне почему-то непреодолимо захотелось упросить его остаться, не покидать меня на растерзание бездушным монстрам, которые, в случае чего, не пожалеют ни меня, ни детёныша. С другой же стороны, я прекрасно понимала: время как минимум неподходящее. Мало того, что на носу важнейший матч, да еще и последние совместные дни нашего курса, коему этот добрейший души волшебник покровительствовал с первого года, став для каждого если не опекуном, то мудрым наставником, к которому можно было обратиться практически с любой проблемой. А еще не стоило забывать, что находится Сарданапал сейчас в Магфорде, наиболее приближенной к Магществу резиденции, и за каждым его шагом следит все волшебное правительство. Даже его вылазка сюда создавала величайший риск, ведь любой сигнал с Алтая, и станет ясно, что мы здесь далеко не разведением овец занимаемся. Уж не представляю, что он там наплёл об отсутствии нашего славного тандема, но, в любом случае, повышенного внимания не избежать. Мысли мои, казалось, отразились прямо на лице, потому что, уходя, Черноморов понимающе взглянул на меня, скользнув по застывшей в пессимистичной безысходности физиономии, потом опустил глаза на живот, торчащий из-под пледа. Мне почудилось, что он судорожно сглотнул.       — Я могу еще что-то сделать… для тебя? — неожиданно порывисто осведомился академик. На минуту я подумала, будто смогу сейчас крикнуть: "Боже, да! Заберите меня отсюда! Отвезите к сестре, друзьям! Вы же сможете вытащить это маленькое некромажеское отродье, и отдать его им, и забыть обо всем этом. Как же я хочу забыть обо всем этом!" И даже показалось, будто он кивнет и сделает все, о чем я прошу. Но только на минуту. Потом я опустила взгляд куда-то в пол, с преувеличенным интересом разглядывая царапину от чьего-то ботинка, и выговорила:       — Да. Попросите, пожалуйста, Ваньку прилететь сюда завтра к вечеру. Сарданапал нахмурился, будто подумав, что ослышался.       — Ваньку? Валялкина?       — Да, пожалуйста, если можно. Это лично моя просьба, некромагам знать не обязательно. Если директор школы чародейства и был слегка удивлен такой просьбой, то виду не подал, и лишь согласно склонил голову. В конце концов, не такое уж дикое желание, учитывая, что с Ванькой мы всегда были весьма дружны, и даже по возмущенным заявлениям Тани в чем-то похожи. Академик призадумался еще о чем-то, но тряхнул головой, словно отгоняя навязчивые мысли, и, быстро попрощавшись, отбыл в Магфорд. Всю ту ночь я не сомкнула глаз. Сарданапал прав: ситуация в крайней степени нестабильная, я не знаю, что выкинет ребёнок завтра, как повлияет на мое самочувствие. Он развился очень сильно по сравнению с предыдущим месяцем, когда все было еще более-менее предсказуемо. Теперь приступы апатии чередовались со взрывами буйной энергии, когда хотелось кузнечиком скакать по землянке, а потом, в тот же вечер, могло стать так плохо, что я всерьез опасалась за целостность своего организма, который уже по швам трещал. Причем, в самом прямом смысле: после того случая с толчком изнутри по нездорово растянувшемуся животу прошла жуткого вида борозда. Свеколт с серьезным видом просидела над трещиной около часа, ощупывая так и эдак, сканируя всяческими способами, и вынесла вердикт о том, что это неглубокий надлом подкожного покрова из-за колоссального давления изнутри. О том, что с ним будет, если "крошка" решит поиграть в футбол еще раз, Лена не распространилась. Если уж сваливать из-под надзора, то сейчас — в период, когда состояние относительно стабильное, причем с уклоном в хорошую сторону. А помощи в сим нелегком деле просить у Ваньки, который со своими безупречными познаниями ветеринарной магии и анатомии даже может помочь родить, и без всяких черномагических примочек. Правда, как вообще в дальнейшем скрываться от ребят-вуду, я не особо представляла, но эта проблема была успешно заброшена в раздел "Как-нибудь разберемся", составляющий бОльшую часть моего мозга. Впрочем, оказалось, что бодрствование всю ночь - теперь недоступная для меня роскошь, поскольку не восстановленные сном силы мигом высосало жадное дитя, и целый день я пролежала в какой-то полудреме, больше лишающей сил, чем дающей их. Мне чудились ужасы: то потоки крови, хлещущей через проем в двери и затапливающей всю комнату, то крики – дикие, душераздирающие детские девичьи крики. Под конец я, видимо, уже и сама принялась орать, потому что пробуждаться пришлось на грани сна и реальности. Мне казалось, что кто-то с хриплыми криками "Соня!" беспрестанно впечатывал меня спиной в стену, а, открыв глаза, я увидела нависшего надо мной и легонько потряхивающего за плечи Бейбарсова.       — О, Ваше Некромажество явилось… — сиплым после экстренного пробуждения голосом протянула я, делая неудачную попытку подняться.       — Что с тобой? Как ты? — игнорируя мои провальные издёвки, осведомился Глеб с максимальным волнением, на которое вообще был способен, выраженным в нахмуренных бровях и едва заметном отблеске где-то на глубине агатовых глаз.       — Нормально, — отозвалась я на удивление искренне, поняв, что это вообще первый раз, когда он заговорил со мной после той нашей вечерней беседы. — Снились кошмары. Некромаг поморщился, нахмурившись еще сильнее, словно мой ответ его абсолютно не устраивал.       — Кошмары – это сегодня в доме. Энергетика так скакнула, что нам всем плохо стало. Он не врал. Сейчас, окончательно пробудившись, я пригляделась и заметила, что у одной из его изящных ноздрей запеклась не вытертая капелька крови. Я собиралась было расспросить его подробнее, но он, точно пытаясь поскорее смыться, уже откланялся и скрылся за дверью, наказав мне не рыпаться и не выходить, пока они с девочками не выяснят, что это был за порыв энергии. Я покосилась ему вслед: уж не зеркалил ли? — будто догадывался о том, что именно сегодня я вздумала бежать. Возня снаружи не прекращалась еще пару часов, и вот, все наконец затихло: некромаги разошлись по своим комнатам. Не утруждаясь долгими сборами, я прихватила пару простыней, бутылку воды, моток веревки, и кинула все это добро в холщовую сумку, с которой обычно ходила Лена, но по природной рассеянности оставила ее в моей комнате. Куда более сложным сталось отыскать в свободном доступе нож: несмотря на вполне мирное поведение, после того давнего случая мне не очень-то доверяли опасные предметы, и никакие объяснения того, что самый опасный в этом доме предмет, очевидно, находится внутри меня, не возымели эффекта. Столовый нож отыскался на кухне, тщательно запрятанный в продовольственный ящик, и присоединился к моим скромным пожиткам. Возможно, побег от давно знакомых людей, с которыми ты неотрывно провел последние месяцы своей жизни, должен был выглядеть несколько иначе: томные взгляды через плечо сквозь пелену невольных слез, молчаливые минуты и прощальные взоры на каждый закуток в доме, с которым связано столько воспоминаний, но у меня трагический градус момента явно не дотягивал ввиду того, что я битых минут пятнадцать потратила просто на то, чтобы вскарабкаться по лестнице вверх, к наземному выходу, и вывалилась оттуда далеко не грациозно — как мешок картошки. Конечностей коснулся неприятный мороз вступающей в свои права осени. Стремительно темнело, и, пока я еще могла хоть как-то разобрать дорогу, надо было бежать. С толку сбивало то, что я очень смутно представляла, в какую сторону двигаться, и следовала скорее наитию. По крайней мере, я видела, в какую сторону обычно улетала Таня, а значит, и Ванька появится примерно оттуда… если вообще увидит меня с колоссальной высоты полёта. Вот будет весело, если он завалится в землянку к некромагам с сообщением о том, что я его позвала. Даже жаль пропускать такую сцену. Дыхания хватило ненадолго – не прошло и получаса, когда я уже практически ползла по извилистым непротоптанным дорожкам, утопая в осыпавшейся листве, смешанной с влажной землей. Вперед вело только кровное гроттерское упрямство, да банальный страх того, что некромаги уже заметили пропажу и вот-вот настигнут. Закон подлости всегда работает безотказно: можно днями куковать в запертой комнате, не подавая признаков жизни, и никому дела не будет; а именно тогда, когда безразличие необходимо больше всего: зайдут проверить через пять минут. Темнота сгустилась окончательно, и сложно было сказать, сколько прошло времени – может, десять минут, может, полчаса, а может, и час. Сил оставалось все меньше, и неутоленное чувство голода мучало все сильнее. Впереди замаячила какая-то спасительная яма в углублении холма, я на последнем рывке буквально кинулась туда, чтобы, наконец, устроить привал, но не добралась несколько шагов: живот пронзила такая резкая и дикая боль, что пришлось уткнуться лицом в землю, чтобы не разорвать безмятежную тишину ночной чащи криком. Сперва я решила, что впопыхах наткнулась выпирающим пузом на какую-то ветку или торчащий из-под земли камень — боль была именно такая: внезапная, порывистая, будто от сильного удара. Стиснув зубы, я лихорадочно раскопала ворох одежд, прикрывающих живот, но в этой кромешной тьме не было видно даже собственных рук. Поэтому я не сразу поняла, что за странное ощущение ловят кончики пальцев – липкая вязкая жидкость стекала по ладоням, прощупывающим нечто под кофтой. На миг мне показалось, что вместо живота теперь был какой-то надувшийся шар, треснувший пополам, словно разделенный огромной бороздой. На этот раз я не сдержалась — надрывный, исполненный отчаяния вопль услужливо подхватили огромные своды лесного массива. И, кажется, его услышали.       — Посмотри на меня, Соня, — прозвучал совсем близко знакомый голос, но я была настолько отвлечена борьбой с нарастающим страхом и поднимающейся волной боли, что даже забыла удивиться. Скорее просто подчиняясь сказанному, чем действительно осознавая, что и зачем я делаю, я постаралась сфокусировать бешено перемещающийся взгляд на одной точке, соединить расплывчатые темные пятна в единую картинку. И тогда я увидела вместо смутной кляксы бледное лицо человека, которого я совершенно не ожидала лицезреть в такой обстановке, и уперлась почти невидящим взглядом в сосредоточенный взор васильковых глаз.       — Какого чёрта… Боже, что с тобой? — беспорядочно путаясь, но не теряя самообладания, запричитал разлохмаченный после полёта Валялкин, а я только бешено возила рукой по животу, надеясь, что от этого дикая резь пройдет. Но она не проходила.       — У тебя трещина на животе….и… что с ним вообще такое? Что там? — продолжал сыпать вопросами Ванька, которого мне уже хотелось прибить рядом лежащим булыжником, чтобы он только прекратил тараторить. Хотя я прекрасно понимала краем воспаленного сознания, что любому врачу, будь то полноценный человеческий доктор или практикующй маг-ветеринар, необходимо хоть немного понимать ситуацию, чтобы суметь оказать помощь.       — Ребёнок, — соскребая все силы, оставшиеся от сопротивления невыносимой боли, выдохнула я, даже не будучи уверенной, что выговорила нечто членораздельное, и попыталась вцепиться в дрожащие после вечернего полёта руки Вани, а в следующее мгновение мир, сфокусированный на его испуганном лице, стихийно погас.

***

На «раз» я поймала в полуатрофированном мозгу более-менее сознательную мысль, касающуюся того, что тело занемело. На «два» поняла, что эта свинцовая тяжесть уходит из мыщц, возвращая уже почти привычную боль, пульсирующую в разломе поперек живота. На «три» я резко распахнула глаза. Я увидела ее неясные очертания: смуглое растекающееся пятно лица с двумя отметинами, обозначающими глаза — цвета не разобрать — и сверкнувшая в ярком блике ржаво-медная шевелюра. На девушку закричали, ее почти силой отдернули от меня, и я снова стала проваливаться в вязкую пелену неопределенности, поглощающей удаляющиеся голоса. Теперь существовало только два понятия: я и боль. Диффузия одного в другом осуществлялась какими-то наплывами, точно морской прилив приближал и отдалял противное, ноющее, давящее ощущение — скручивающая в узел свинцовая тяжесть наполняла область живота, сменяясь вспышками щемящего спазма и тут же отступала, даря вожделенную короткую передышку.       — Сё ует в оядке, — зачем-то хрипловато пропел ласковый женский голос, пропитанный страхом — голос девушки, что склонялась надо мной и коснулась привычно-прохладной рукой пылающего точно жерло печи лба. Я едва пришла в себя и снова содрогнулась под приступами неистовой боли, поражающей сознание, тысячей мнимых иголок впивающейся в разум и оттуда растекающейся выжигающей кислотой по застывшим венам. Меня душили слёзы, которые я даже не могла исторгнуть, задыхаясь ими, практически теряя сознание.       — Посмотри сюда, Соня! — привлекая мое внимание, почти крикнул Ванька, и я невольно вздернула голову, соприкоснувшись с ним лбами. В мерцающем смутными всполохами сознании едва успела мелькнуть мысль о том, что Тане вряд ли бы эта сцена понравилась, как вдруг я поняла, что пришла дикая боль. Где-то в недрах моего тела точно что-то сдвинулось, причем сдвинулось с оглушительным треском, сопровождаемым собственным надсадным воплем. Осознание произошедшего пришло не сразу. Последовавшие события, кажется, поставили на замедленную съёмку: вот я поднимаю голову, устремляя испуганный взгляд куда-то туда, где возятся некромаги, но в тоже самое мгновение очередной удар изнутри приходится мне на ребро. Раздаётся характерный звук ломающихся под донельзя натянутой кожей костей. Резкая боль пронзает тело, отголосками ударяется в мгновение опустевшую черепную коробку и разлетается эхом тысячи крошечных иголок, впивающихся в область переломленной кости. Клокочущий в пересохшей гортани звук вырвался из уст. Я обезумела от боли.       — Дыши! — сквозь тиски, сдавливающие нутро, едва расслышала я, но не могла ни понять, кто призывает, ни вообще осознать, откуда идёт этот через мутную пелену протянутый голос — то ли снаружи, то ли изнутри, в пораженном изнурительными мучениями мозге. — Дыши, Соня, пожалуйста! Он заговорил мне прямо в ухо, чтобы я могла различить, расслышать хотя бы часть его советов. Он объяснял, что нужно делать, но меня просто рвало на части изнутри, и я совершенно не представляла, как можно вообще продышать эту боль.       — Нужно немножко подтолкнуть, — забормотал Ваня и уложил свою ладонь вместе с моей мне на живот. Я как-то отрешенно, тупо покосилась на этот раздутый шар, пятнисто размывающийся перед глазами — чуть ли не разорванный, заляпанный багровыми разводами. Сколько времени прошло, пока сильные руки давили на меня, заставляя сокращать мыщцы, толкать упрямого ребёнка? Минута, две, десять? Я буквально ощущала, как из меня выходит жизнь — секунда за секундой, я физически слабла и, едва заканчивалась очередная судорога, начинала проваливаться в какую-то темноту.       — Держись, Соня, только не засыпай сейчас, — взмолился чей-то отрывистый голос. «Твою ж мать, больно!» — уже не сдерживаясь, хотела заорать я и вслепую яростно махнуть ногой, но, во-первых, меня предусмотрительно удержали, а во-вторых, я услышала крик еще громче своего. Крик не боли — изумления.       — Срань Древнирова! — заголосил кто-то, распаляя мое любопытство даже на фоне подхлестывающей болезненной волны. Интерес сменился очередной лавиной боли, и я до крови закусила губу, чтобы не разразиться рвущим глотку криком. Когда спазм слегка отхлынул, уступая место реальности, я поняла, что мир вновь начинает тускнеть. Не то, чтобы я отличалась особой сообразительностью в ситуациях, когда меня кромсало на куски изнутри, но сейчас удивительно четко поняла: у нас проблемы – настолько серьезные, что необходимо выбирать между жизнью матери и ребенка. Осознание пришло фоново, но удивительно четко: а как же могло быть иначе? Это тебе не потужиться пару часиков, обколовшись обезболивающими под присмотром ватаги профессионалов. Глушь и подземелье, по минимуму магии, чтобы не повредить плод, и шайка подростков с весьма сомнительными способностями к повивальному делу.       — Его! — с кровавым хрипом вырвалось из пережатого нехваткой воздуха горла.       — Она знает... — донеслось точно сквозь вату. Чертовы дебилы, как я могу не знать, что, пока вы бестолково топчетесь, ребенок умрет, а следом за ним, вероятнее всего, и я? Мне тут же стало стыдно за эту мысль, но я слишком мучилась, чтобы сейчас переварить в себе еще и чувство вины. Взгляд затуманило прозрачной пленкой слёз, и моих взмокших волос коснулась рука.       — Давай, попробуй еще раз… — зашелестел уже другой голос, но я все равно подчинилась и, аккумулируя каким-то неведомым образом оставшиеся силы, напрягла ослабшие от потуг мыщцы. Там, по ту сторону моего ада, послышался еще один громкий крик, на этот раз выплескивающийся в неистовой мольбе, но тут же перерастающий в бессильный вой. Я позволила себе сорваться, истерить, реветь оглушительно, и с криком этим, уже даже не плачем, выходила та страшная, пронзающая боль, что поселилась в моем сердце. Она будет жить. Плевать, что я — нет. Очередной удар внутри организма заставил меня зажмуриться от боли и выгнуться дугой. «Сражайся!» — иглой пронзила затуманенное сознание мысль, принадлежавшая, возможно, даже не мне — я не успела понять. Идея, быть может, и пришла, но вот тело мое так и продолжало слабеть, словно кто-то большими глотками выпивал из меня жизнь. Миг — и я уже каменным мешком обрушилась на спину, следующий — и руки сами собой обмякли, повисая безвольно вдоль постели. Я еле-еле подняла наверх гаснущий взор, веки вдруг отяжелели, неудержимо захотелось спать, а теперь и звуки вокруг стали приглушенными, размытыми — я уходила из этого мира. Странно, диковинно странно было проваливаться в эту холодную полумглу, неприятной паутиной опутывающую мое существо. Невольно вспомнились совсем-совсем недавние события, когда внутренности скручивала адская боль, а в сознании царил плотный мрачный туман — разве что сейчас я не чувствовала ровным счетом ничего. Из меня теплым потоком хлынула кровь, сперва обдав липкими брызгами тех, кто стоял около моих ног, а потом я захватила захлебывающимся в багровой жиже ртом воздух и как-то беспомощно повернула голову, уже не различая пятна лампы на темнеющем своде потолка. Щекой я прислонилась к омерзительно теплой от пота и крови подушке и медленно, едва-едва шевеля мыщцами век, закрыла глаза — неохотно, но неумолимо, зная, что больше не придется их открыть. Я ощутила смутный толчок — и последней пойманной мыслью было осознание того, что душа отделяется от тела, так и не успевшего вытолкнуть дитя.