Живое

Землянка дала мне силы, как завядающему цветку помогает пересаживание и активное удобрение. Как заблудшему в пустыне путнику, уже смирившемуся с судьбой, поможет опрокинутый на него из ниоткуда ушат воды. Я снова могла дышать, а не хрипло заглатывать крохи воздуха, я снова могла вставать на ноги и самостоятельно перемещаться, причем с такой легкостью, будто и не было этого живота, тянущего меня вниз. Подземное жилище изолировано от лучей дневного света, но это компенсировано достаточно уютным искусственным освещением — здесь хочется жить, хотя я не особо распространяюсь об этом тем, кому решительно плевать на мою удовлетворенность предоставленными условиями. Время, которое освободилось после значительного улучшения самочувствия, теперь используется для проведения каких-то опытов, безвылазного просиживания по комнатам и чтения книг. Месяцы, проведенные неразделимо с несколькими людьми, способны сблизить их практически до родства, однако у нас этот процесс не то затянулся, не то вовсе шел по какому-то иному пути. Будучи в компании троих ребят, я все равно ощущала такое дикое одиночество, что хотелось выть сутками напролет. Опять же, только потом я поняла, насколько изыскан и просчитан был этот ход — заставить меня почувствовать себя самым покинутым человеком на земле, чтобы потом даже те жалкие крупицы заботы, что каждый из некромагов поочередно бросал мне, воспринимались с жадной благодарностью. Роль подопытного кролика сопровождала мое существование на протяжении всех этих месяцев и преследовала она меня во всех аспектах. Я олицетворяла ходячий инкубатор, модель поведения в непривычном положении, зависимую жертву обстоятельств... список можно продолжить и дальше, если покопаться в подробностях того, как со мной обращались. Точнее, обращался. Он один. Его уловки не были хитры и изворотливы, но слишком простая схема действий, наоборот, обезоруживала и не давала понять, что затевается нечто неладное. Возможно, это была всего лишь прихоть больного сознания или же игра профессионального экспериментатора, но точно не что-либо настоящее. Когда после времени, проведенного на Исчезающем этаже, я спокойно смирилась с полнейшим отсутствием его внимания, он начал потихоньку проявлять его. Сперва, пару раз в день, потом чаще. Стал, как и девочки, заходить в мою комнату, интересоваться состоянием и самочувствием. Я отвечала неохотно, не сильно-то рассыпаясь в благодарностях за это фальшивое покровительство, но с каждым разом рассказывала все больше. Рассказывала то, что он якобы с увлечением слушал и даже выстраивал вполне нормальную беседу — до определенного момента, когда относительная доброжелательность на смуглом лице вновь сменялась ледяной миной равнодушия, и разговор не сворачивался в течение нескольких секунд. Меня медленно, но верно выводило это поведение. Меня постоянно подмывало как-то задеть его, вновь вывести на малейшую реакцию, а не смотреть на совершенно стеклянные глаза и изредка искривленные в косой ухмылке губы. За то время, что мы провели в землянке до прибытия Тани, он довел мою потребность в его внимании до абсурда, и я уже сама не понимала, когда мои фразы становились слишком едкими, придирки слишком нарочитыми, а когда я откровенно сходила с ума в попытке вызвать хоть малейший эмоциональный отклик.       — У тебя гормоны бушуют, — с каменным лицом снисходительно бросал Бейбарсов, даже не удосуживаясь оторваться от своих дел на очередной закатанный из последних сил скандал. — Пройдет, — неизменно формально отвечал он, а в темных глазах так и плясала дразнящая искра насмешки — насмешки над тем, что я, как обессиленное изголодавшееся животное, все никак не добьюсь, чтобы добыча покорно упала под ноги. Я плохо спала по ночам несмотря на идеальную, безукоризненную тишину в доме. И когда привычную безмятежность нарушил звук скрипнувшей двери, я незамедлительно дернулась от неожиданности.       — Спокойно. Это я, — отчетливо прозвучало над ухом, а в следующую минуту мне пришлось вздрогнуть еще раз, словно получив разряд электричества. Он впервые ко мне прикоснулся. И, не давая опомниться, почти тут же был таков, оставив меня в полнейшем мраке подрагивать, ощущая, как физически прижигает плечо в месте, где мгновение назад была его ладонь. Так был совершён еще один шаг в сторону капкана, выбраться из которого уже не представлялось возможным. Мне уже стало мало словесных баталий, обменов колкостями и ястребиными взглядами. Мне нужен был физический контакт. Я снова хотела, чтобы по телу пошел ток, снова хотела, чтобы меня затрясло. Таня косо смотрела на мои попытки, чаще всего выражающиеся некоторого рода отметинами на его лице, быстро регенерирующимися, но мне было феерически плевать на ее неодобрение. "Гормоны", — в один голос твердили некромаги и сестра, покачивая головами, а чертовы бесы в агатовых глазах плясали все более дерзко и вызывающе. И по ночам я больше не спала до тех пор, пока не скрипнет створка двери.

***

Настроение его было даже более переменчиво, чем мое. В одну минуту он мог вести разговор, великодушно отвечая на все мои вопросы, в следующую же резко замолкал без видимых причин и просто переставал реагировать, словно в мгновение ока обрастая каменной стеной. По его лицу я уже научилась различать, когда какое состояние овладевает им, и чего ждать от каждого. Но в тот раз, после привычного скрипа двери, он зашел с выражением, которого я раньше никогда не видела, но сразу поняла — это не обыкновенный визит. И мне придется запомнить его на всю жизнь. Именно в тот день, когда он небрежно и едва ли не с презрением толкнул меня, отпуская спутавшиеся в мертвом хвате его пальцев волосы, я окончательно рассталась с малейшими отголосками детства, заботливо лелеянными в моей отнюдь не зрелой еще душе. "Убийца!", — зачастую гневно твердила я про себя, самозабвенно виня его в том, что он уничтожил мое детство. Мой хрупкий, трепетно-наивный мир, сквозь призрачную призму которого я доселе смотрела на действительность. Находиться рядом с ним теперь стало еще более отвратительно. Словно ничего не изменилось, словно я хотела получить то, что получила… а бесы все так же плясали, только теперь это не дразнило, а унижало. И морально, и вплоть до подкатывающих приступов рвоты. Для него это ничего не значит и ничего не стоит. Он просто издевается.       — Освободить ему дорогу? Насмешливый, нарочито-заботливый до тошноты тон, скошенный в усмешке рот, и от омерзения меня просто физически колотит. И на диване, совсем рядом со мной эта небрежно опущенная рука с длинными пальцами, которые я бы остервенело переломала, только представив себе... только представив. Ты ко мне никогда больше не прикоснешься. Никогда. Получи свой первый действительно яростный удар по лицу, под изумленный взгляд Тани, и попробуй, попробуй объяснить ей это. Как же мне нравится причинять ему боль. Хоть на несколько мгновений, пока не начнет действовать регенерация, увидеть скривившееся от недовольства лицо и тяжелый взгляд, исполненный ровной, тихой злобы — он не может мне ответить и прекрасно знает об этом. Как и я. Он идет совершенно другими путями. Бесплотное размахивание кулаками — это не для него, ведь это по-варварски. Ор, грязные ругательства — все это ниже его достоинства… Глеб использует изысканную жестокость, словно тонкий, но от того еще более хлесткий кнут. Он наносит мне одну за другой, кровоточащие и надсадно режущие, невыносимые обиды — по самым больным местам, которые он так же искусно улавливает. Но не думай, что я глотаю все покорно, смиряясь и от бессилия лишь жалко колотя ладонями по твоему идеально высеченному лицу. Я принимаю каждый твой снисходительный урок моральных изуверств, эстетичного насилия. И я, как достойная ученица, неоднократно верну приобретенные знания сторицей. Например, мимолетно, почти искусно высказавшись по поводу твоей способности иметь детей — как будто я не представляю, как психику зрелого юноши может прессануть укол ниже пояса. И до чего бесценно наблюдать за тем, как безмолвно черная мгла застилает твои бархатные глаза, как тебя передергивает, как в следующую минуту сильные руки сжимаются на моем горле — и хочется не кричать, а смеяться — надрывно, исступленно, победно, перекрывая твои обрывистые угрозы сделать то, чего ты не сможешь сделать, пока у меня есть то, к чему ты шел, возможно, всю свою жизнь. А интересно, не разними нас взбеленившаяся паникующая Таня, ты бы смог прервать мою жизнь вместе с той, ради которой прошел столько всего и столько же готов еще пройти? И я видела, какова твоя истинная реакция на него — неведомое, неизвестное, потенциально опасное, чужое и сомнительное существо. Видела твой взгляд. Безумный, бегающий и одновременно впившийся в одну-единственную точку — и не существует на свете больше ничего, кроме того, чего ты даже еще пока не видишь, а просто ощущаешь, что оно есть. Просто держишь руку, а оно вздрагивает под тобой — живое, понимаешь? Хотя, тебе же привычнее строго противоположное, вот и сжимаются непроизвольно пальцы от неожиданности. Больно, но терпимо. Да выдохни, выдохни, некромаг, ты уже секунд тридцать как не заглатываешь воздух. Таня улетела, забрав с собой мою последнюю надежду на то, чтобы отвлечься от мерзкого и давящего ощущения, которое заполоняло мозг, стоило мне вновь оказаться наедине с некромагами. Я почти радовалась тому, что существо внутри меня стало снова тянуть много энергии и сил, почти не оставляя их на повседневные думы. Состояние мое можно было назвать стабильной мрачной меланхолией, если бы не редкие, но накрывающие с головой приступы омерзения, приходящие, когда я совсем не была к ним готова, и не дающие возможности куда-либо спрятаться от них. После них я, обычно зареванная, лежала на боку, поджав под себя ноги, сколько это позволял довольно выдающийся живот, и тупо глядела в одну точку. Мысли, после безумной пляске в хороводе с воспоминаниями, теперь, наоборот, почти растворялись на подлете. Впервые за прошедшие дни скрипнула дверь. Я так устала. Я больше не хочу сражаться. Да и с кем? С самой собой? С судьбой? От нее не уйти, и как бы я ни старалась, ни убеждала себя сама, ни укладывала эти мысли заботливо, стараясь выстроить логически-разумно, как будто нанизывая жемчужины на тоненькую ниточку, а потом — нет, не то, снова вранье, снова безнадежная россыпь блестящих камешков на полу, словно слезы на моих щеках. Там, внутри меня, где-то, где я, быть может, еще не осознала эту удивительную и почти невероятную часть бытия — она — еще не существующая, по сути, но уже столь долгожданная. Я поняла, что это девочка, едва ощутила первый робкий толчок — когда они еще не приносили мне такой дикой боли, на физическом уровне рвущей организм изнутри. И тогда же пришло осознание того, что это все реально, что это не какое-то забытье и тем более не страшный сон — это мой ребенок, живой и настоящий, прелестная девочка, растущая в моей утробе. И я, наверное, прощу ей теперь все — и страшные боли, которые причиняет мне ее скорое развитие, и энергию, которую она высасывает из меня, чтобы расти, и даже те ужасные мысли — уверена, не мои — которые она селит в моей голове, хотя не представляю, как такое возможно. Прощу, просто потому, что она — часть меня, которая заполнила ту самую томительную пустоту в сердце, которую чувствует каждый человек, не нашедший цели в жизни. Крупица моей души, пока что крохотная и едва ощутимая — но увеличивающаяся с каждым днем, с каждым днем все больше завоевывающая мое сердце, которое, как мне казалось, не способно на такую самозабвенную любовь. Знаешь, говорят, что у каждого есть своя вторая половинка. Влюбленные пары, супруги, создающие семьи — тому живое подтверждение, которое я готова опровергнуть. Моя вторая половинка — внутри меня, там, где соединяются и бьются в унисон наши сердца. И нет на свете чувства прекраснее, чем это. Веришь мне?       — Верю. После долгого молчания слово, произнесенное вслух, с какой-то чуть наждачной хрипотцой — точно с трудом выговоренное — непривычно режет окружающую приторную тишину, обволакивающую небольшое пространство темного помещения.       — ...если я только смогу, — в груди что-то тревожно подрагивает, когда я начинаю сомневаться, словно тело охотно соглашается с моими опасениями.       — Сможешь, — просто и незатейливо, но такой стальной уверенности, сквозящей в обычном, казалось бы, тоне, я не услышу больше ни от кого. — Ты способна на гораздо большее, чем кажется на первый взгляд. Это стало заметно, когда ты решила сама выпить зелье вместо Тани.       — Ты мне не оставил другого выбора, — не открывая глаз, я поморщилась, неуютно поежившись от нахлынувших откуда-то очень издалека воспоминаниях о том периоде. Всего полгода… а кажется, целая жизнь. — Неужели я бы позволила ей пострадать?       — Вот видишь. А ты говоришь, не сможешь. Готовность к самопожертвованию, причем граничащая с безумным неистовством — вот, на чем заложен фундамент твоей силы.       — А твоей — на безразличии?       — Да, — немного помедлив. — Пожалуй.       — Не уходи, — тревожно вздрогнувшим голосом отзывается где-то внутри меня и совершенно неподконтрольно срывается с губ. "Уйдет", — колотится в сознании неприятная, странно-болезненная мысль, натягивающая нервы, которые отпускаются с невольным выдохом, когда старая кровать чуть поскрипывает, едва заметно спружинивая. Уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке. Бездушный демон рядом со мной дарил мне тепло, согревающее холодные пальцы и разливающееся где-то в самом неприступном сердце.       — Вот видишь, — проваливаясь в глубокий сон, пробормотала я, передразнивая его. — А ты говоришь, безразличие.