Меж пальцем и спусковым крючком

      Шанайя просыпается, потому что ей жарко. Однако это не тот болезненный жар, выжигающий изнутри, а другой, мягкий и успокаивающий, будто Шанайя качается на волнах в бескрайних океанских водах. Какая-то непонятная тяжесть, сковывающая тело, причиняет неудобства; Шанайя тихо стонет, пытаясь выкарабкаться из-под давящей на живот бетонной плиты.       В макушку кто-то горячо выдыхает. Тиски на талии смыкаются крепче.       Шанайя настороженно замирает и медленно открывает глаза.       На нее в упор смотрит Эфир, лежащий рядом. Их ноги странно переплетены, как у… любовников. Он приветственно дергает уголком губ и открывает рот, чтобы что-то сказать, но Шанайя уже ничего не слышит: в ушах начинает мерзко пищать, а в горле встает ком тошноты.       Чудовищная ошибка. Она совершила чудовищную ошибку.       Мир затопляет красным и черным, Шанайя хватает ртом воздух, лицо Эфира смазывается в круговерть из крови, боли и разлетающихся во все стороны кусков мяса, в голове звенят отчаянные вопли, грохот и вой пожарной сигнализации.       Все же было хорошо, все было так хорошо, так почему же, почему же, почему она?..       Ее берут за непослушные руки, насильно заставляют их вытянуть и положить на что-то мягкое и теплое. Пальцы выламывает яростной дрожью, Шанайя всхлипывает, когда ладони касается что-то невесомое; кто-то что-то горячечно шепчет, пока Шанайя кричит и брыкается, выворачиваясь из тисков, и стены на нее давят, и тьма и кровь застилают глаза, и Шанайя не может дышать не может видеть не может говорить не–       – Эй! – рявкают ей на ухо, и Шанайю рывком возвращает в реальность: тусклую, мрачную, жестокую. Не ее реальность. Не ее мир. Не ее дом. – Хватит трястись! Никто из нас не взорвется, если ты до нас дотронешься! Никто! Ты слышишь меня, Шанайя?       Шанайя слышит.       И постепенно начинает успокаиваться.       Ее руки по-прежнему покоятся на щеках Эфира.