Меж пальцем и спусковым крючком

      К людям, оказывается, можно прикасаться. Эту мысль Шанайя осознает с огромным трудом и всячески ей противится: она практически два месяца жила в полнейшей изоляции, лишь изредка покидая безопасное убежище, и теперь не понимает, как себя вести, если в глазах полыхают взрывами кровавые фонтаны, а в ушах звенят отчаянные нечеловеческие крики.       Людей можно трогать. По крайней мере, Эфира и Скарамуша. Да и то, скорее всего, потому, что они ее соулмейты. Это кажется диким и совершенно неправильным, Шанайя шарахается от протянутой к ней руки, от брошенного на нее взгляда.       И понимает: ее к ним тянет. Теперь, еще даже не в полной мере осознав, что она может прикасаться к своим спутникам, почувствовав забытое тепло чужой кожи, вес чужого тела, Шанайя хочет еще. Шанайя хочет больше, как путник, блуждающий по пустыне и лишь единожды за все путешествие обнаруживший оазис: фантомное ощущение чего-то нереального накрывает ее разум, заставляет сосредоточиться на себе и своих ощущениях.       На коже светятся отпечатки ладоней: бирюзовые и белые. Скарамуш и Эфир. На щеках Эфира горят голубым пальцы Шанайи, на предплечье и шее Скарамуша – тоже. Шанайя сторонится прикосновений и разговоров, не влезает в короткие стычки с Зараженными, которых ближе к центру города становится все больше и больше, и пытается понять, что делать, если ее мир и все то, во что она когда-либо верила, рассыпается на осколки.       – Не трогай, – цедит сквозь зубы Скарамуш, когда она не думая тянется к нему, чтобы смахнуть с плеча осевшую на темной форме пыль.       Шанайя как с размаху налетает на невидимую стену и сжимает застывший в воздухе кулак.       – И не собиралась, – в тон Скарамушу отвечает она и прячет руку в кармане новенькой парки. Ногти до крови впиваются в тонкую сухую кожу ладоней.              Под ребрами почему-то зреет жгучий ком глубокой обиды.