old home that was found again

— Мне нравится твой цвет волос, хён. Очень миленько. Ты похож на фарфоровую куклу. — Что же тебе ещё нравится? — негромко спрашивает Феликс, исследуя просторную комнату глазами. Светло, пусто, тихо. Никакого фонового шума, никаких мелких и цепляющих деталей. Стерильно и бездушно, будто бы хозяин комнаты старался не оставлять здесь своих следов. Царство минимализма и практичности. Ликсу не нравились подобные помещения. Они давили и казались чем-то глубоко печальным. — Мне нравятся маленькие и милые вещи, — говорит Чонин так, будто обсуждает между делом вкус английского завтрака и лаймового фреша, который так любит его мать. Он чуть расслабляет туго затянутый чёрный галстук и разминает шею. Утром пришлось съездить с отцом на какую-то деловую встречу, а потом до глубокого вечера развлекать толпу мерзко хохочущих женщин с ослепительно поблёскивающими от бриллиантов ушами и морщинистыми шеями, веселить плотных мужичков в глупо и безбожно дорогущих костюмах. Они пили, ели, смеялись слегка снисходительно, прятали глаза во время очередных лживых любезностей, курили в саду и обсуждали нынешний рынок. У Чонина болит голова от всего этого, но больше от волнения и цветочного аромата, исходящего от крохотного Феликса — Но я не вещь, — отрезает блондин, подходя к открытому окну. Луна видится огромным светлым бутоном с зелёными рефлексами. Она украшает пустующее небо, раскрашенное изумрудным светом уличных фонарей. Феликс сам хотел бы стать белым благородным цветком с крупными и резными лепестками, наслаждаться солнечными ваннами, пить утреннюю росу и тянуться к облакам в ясные дни. — Верно. Ты просто маленький милый хён. Такое мне тоже нравится. Сейчас Феликс кажется себе мерзким сорняком, которого изначально приняли за своего, пересадили в оранжерею к экзотическим и редким растениям, а потом вырвали с корнем и швырнули на пыльный асфальт. Он растекается по серости дорожного покрытия естественным соком и терпким запахом. И как бы он не пытался сшить куски своего разорванного на волокна цветка, прежним мир уже не будет. — А ты просто избалованный ребёнок, который так и не научился разговаривать с людьми, — пожимает плечами Ли — видишь, ничего не изменилось с тех пор. Чонин слабо улыбается и подходит ближе. Сквозняк разносит по комнате запах тёплых пряностей, табака и дерева. Наверняка, безумно дорогой парфюм с пафосным названием, который просто обязан быть в арсенале людей его круга. Состоятельные взрослые мужчины так любят резкие и агрессивные запахи, от которых крутит желудок. Хорошо, что Чонин ещё не слишком взрослый мужчина, пока только состоятельный. От него всё ещё разит обжигающей безрассудной молодостью, а лисьи глаза полыхают нерастраченной импульсивностью и дикостью. Раньше, когда они были совсем детьми, младший пах апельсиновой газировкой, которую он тайком пил от родителей и гувернанток, молочным лосьоном и, необъяснимо, домом. Домом Феликса, в который он всегда бежал, сверкая босыми пятками. Дома не было так одиноко, когда родители были слишком заняты своими светскими делами и капиталом. Дом ощущался мягко и надёжно, был синонимом к слову «доверие». Эфемерный дом спасал в те моменты, когда материальный переставал быть безопасным, когда стены сотрясали тихие рыдания и обсуждения раздела имущества. Со временем дом приобретал новые, незнакомые оттенки и ассоциации. В один момент он стал слишком далёким, чтобы продолжать в нём прятаться. Но он всё ещё оставался домом. Мы можем жить за тысячи километров от родного места, годами не возвращаться, но он не перестаёт быть для нас чем-то значимым, верно? — Но ты ведь научишь? — тёплое дыхание щекочет веснушчатую щёку и слегка кусает мурашками за ухо. Беспокойные руки проходятся по худощавым и узким плечам, спрятанным под мягкой плюшевой курточкой и чёрной рубашкой. Ладони Чонина кажутся непозволительно огромными на хрупком теле. Он мог бы переломать Феликса пополам ими, если бы захотел. Сломать стебель, искромсать и оторвать цветения, растоптать и растереть носком лакированных ботинок зелёного вредителя. Одно неосторожное резкое движение и… — Я так скучал по тебе, Ликси, — тихо бормочет Ян и льнёт к смуглой шее носом — без тебя здесь было совсем отвратно. Сердце не птица и не бабочка, но бьётся алыми крыльями чуть левее солнечного сплетения. Так тесно, что хочется вырваться наружу и улететь, укрывшись полупрозрачными ватными облаками. На твёрдой земле держат только древесный запах и тепло чужого тела. Феликс едва сдерживает жалобный всхлип и впивается пальцами в чонинов пиджак. Он тоже скучал. Он хочет кричать на весь долбанный особняк о том, как давился собственными слезами ночью, как хотел убежать из клетки новой квартиры и новой школы, где поблизости не было сладкой витаминной улыбки с ямочками и колких подшучиваний за совместными обедами. Там, где обитал Феликс несколько мучительных лет, не было полуночных секретов под одеялом, первых неловких прикосновений губ, догонялок в ярко-салатовом саду, запечённых с мёдом яблок, бархатного убаюкивающего голоса и родных рук. Он хочет врасти в Чонина, как деревья врастают корнями в почву, остаться навсегда с ним, быть самым надоедливым, раздражающим, слишком ласковым, раскрыть всю свою душу, рассказать каждую глупую мысль, не отпускать ни на секунду. — Я тоже, малыш, ты даже не представляешь как, — его голос дрожит, поэтому он сильнее прижимается к младшему и закрывает глаза, позволяя солёной мерцающей звёздочке упасть вниз. — Я обещаю исправиться, хён, — говорит Чонин, растирая большим пальцем влагу по впалой щеке, — я буду добрым, спокойным, рассудительным, как ты и хотел. Я стану достойным человеком, и ты будешь мной гордиться. Только останься со мной, хорошо? Я отдам тебе всё, сделаю всё, что ты захочешь. Ты можешь бросить универ и никогда в жизни не работать. Заниматься благотворительностью, как ты мечтал в детстве, здорово правда? Мы можем открыть крохотную пекарню на Хондэ… Предложения лились из Яна, пока он бездумно водил круги по ликсовой спине. Спотыкался в словах, пытался сказать что-то вразумительное, запинался, падал, замолкал, снова начинал. А светловолосый парень только улыбался, нежась в широких и крепких объятьях. — Нини, тише-тише, — клюнул куда-то в уголок губ и заглянул в полные звёзд глаза напротив — я люблю тебя таким, какой ты есть, каким был и стал. Ты гораздо лучше, чем пытаешься показаться, я знаю. Это не изменится в тебе, наверное, никогда. Но я готов напоминать об этом изо дня в день, пока ты не запомнишь это раз и навсегда. Они улыбаются и дарят друг другу боязливый поцелуй. Чонин думает о том, что старший будто бы оседает на языке сахарной пудрой. Он может почувствовать маленькие крупицы на искусанных губах. Очевидно, именно такая на вкус долгожданная встреча, именно так должна ощущаться затихающая и скребущаяся тоска. Недостающий кусок зачерствевшего сердца заполняется чем-то пушистым, невесомым, уютным. — И я хотел бы узнать нового Чонина и рассказать немного о новом Феликсе, — шелестит Ли — если ты сам хотел бы этого. — Безумно хочу.