halt and catch fire

ghost

Просыпается он в тепле и тишине, когда лишенная сновидений ночь уже растворялась в полумраке раннего утра. Ни паники, ни боли, ни кипящего адреналина, скандирующего беги, беги, беги. Веки свинцом налились, шея затекла, чья-то рука обвивает его талию, а лодыжка лениво обхватывает его собственную. И он не задыхается от этого, ведь безопасно, да? Да, он в безопасности. Но все еще смертельно уставший. В такие моменты затишья на него наваливается невероятная усталость. Он проспал около восьми часов с тех пор, как задремал на кровати Джонни, пока тот занимался бумажной волокитой, и он мог бы снова захлопнуть глаза, проспать еще полдня, но, увы, нет. Лучше бы он прополз несколько миль по стеклу битому, чем снова вернулся к доктору Сах. Но нужно подниматься. Он просыпался ненадолго, когда Джонни только забирался в кровать. Ровно настолько, чтобы позволить заключить себя в крепкие объятия, зарыться в теплую кожу меж ключиц и в поношенный хлопок. Он жалеет, что не подумал об отходе, ведь теперь прикован к кровати, устроившись на внешней ее стороне. Повернись он сейчас — и разбудит Джонни. Этого он не хочет, не сейчас, когда тот дышит медленными, глубокими вдохами, когда его лицо расслаблено, а губы слегка приоткрыты. Это было бы несправедливо по отношению к Джонни. Совсем не грациозно, неуверенно он поднимает руку, обернутую вокруг чужого тела, назад качнувшись. Медленно он освобождается, умудрившись подогнуть ноги под себя, и оказывается на коленях рядом с кроватью. Следом он тянет руку из-под подушки и головы Джонни. Больно, мелкие уродливые раны снова дают о себе знать, но терпимо. Счастье, что он все еще не ушел. Сидит здесь на коленях, когда затуманенные глаза напротив открываются и моргают сонно. Взгляд расфокусирован, между темными бровями пролегает небольшая морщина. Мозг Джонни отчаянно пытается угнаться за проснувшимся телом. — Саймон? — голос со сна хрипловатый, но по прежнему замечательный, как и весь Джонни. Это уже привычно. В первые секунды пробуждения его акцент становится сильнее, придавая словам резкость. — Ты чего это? — Пытался не разбудить тебя, — признается он. — Не получилось. — Иди сюда. Он бы с удовольствием подчинился, правда, но он просто поднимается. И, выпрямившись, он чувствует неправильный изгиб спины, пережившей сон на такой маленькой кровати с другим человеком. Но все же он чувствует бодрость, когда встает прямо. — Прости, Джонни, — искренне бормочет он, — не могу остаться. — Знаю, — приглушенное бормотание в подушку, — по крайней мере, мог бы не так сильно разочаровать меня. Джонни — взрослый, почти тридцатилетний мужчина, и он, черт возьми, дуется. Это невероятно забавно. Приходится взгляд отвести, чтобы сдержать смех, нежный и низкий, и поискать ботинки. — Если я появлюсь перед психиатром в том же, в чем и вчера, то она взбесится. Объяснишь Прайсу, что меня направили туда за то, что я сам не мог за собой уследить, ладно? Наступает неловкая с самого начала пауза. Из всех чувств, что он когда-либо испытывал, — дискомфорта от безмолвного отвращения, омерзения и осуждения, когда кто-то узнавал что-то о нем, — появляется самое худшее — отвращение к самому себе. Но есть внутри червячок на границе сознания, который нашептывает слабым голоском. Он любит тебя и говорит об этом. Знает лучше, чем кто-либо еще, и все еще говорит, что любит. Жалкая пустота в желудке не исчезает, но совсем немного отступает. — Если честно, я бы посмотрел на госпиталь, к которому тебя прикрепили, — раздается из-за спины тихий ответ. Он чувствует движение, знает, что от него ожидать, и от предвкушения действия у него по затылку бегут мельчайшие иголки еще до того, как Джонни касается его. И как только касается, оборачивая его талию легкой, расслабленной рукой, Саймон чувствует, как к спине прижимается теплое тело. Он чувствует, как к его плечу прижимается щека Джонни. — И 141-я пришла бы за тобой. И в бега всей гурьбой. Джонни подставляет все свое тело этим ленивым, но каким-то образом всеобъемлющим объятиям, и это настолько чувства захватывает, что тошнотворная пустота внутри полностью вытесняется чувством тепла и безопасности потрясающими. — Ты хреново на меня влияешь, — говорит он, взгляда от своих шнурков не отрывая. Звучит менее сухо, чем он ожидал, по краям мягче, что ли, привязанность наружу сочится, и контролировать он ее не может. Это снова накрывает его волной утомления. Вчера он осознал, а затем и признался, — с большим трудом, чем, по его мнению, он когда-либо произносил слова вообще, — в том, чего боялся. Ни смерти, ни чего-то такого, что могли с ним сделать, а последствий. Боится того, что может случиться с Джонни. Того, что ему сделают больно, его ранят, бросят. Того, что он никогда больше его не увидит. Он не знает каково это — влюбиться, но то, что он начинает чувствовать сейчас, вероятно, немного похоже на эту самую влюбленность. Он не знает, сможет ли он справиться со всем этим. Рука вокруг талии сжимается немного крепче, и он чувствует, как щека, прижатая к плечу, сменяется подбородком. Следующие слова выдыхаются совсем рядом с ухом с легким смехом: — Тебе же правда это нравится, Сай. Где бы ты был, если бы я не столкнул тебя с праведного пути? — Задолжал бы Прайсу на пять ебейших долгов меньше, — отвечает он. Шнурки завязаны, нужно подняться и уйти, но теперь эта перспектива еще более сложна, чем до этого. — Был бы в своей постели, время было бы, чтобы принять душ и переодеться. — Оки, резонно, — рука разжимается, и Джонни его подталкивает, пока он поднимается. — Тогда отвали. И это так играючи, несерьёзно, это поддразнивание со смехом сказанное, но за ним такая нежность скрывается, что сердце щемит, и он поворачивается, чтобы взглянуть на мужчину. И дыхание перехватывает. Джон МакТавиш — прекрасное создание с загорелой кожей, улыбкой Чеширского кота и голубыми глазами, смотрящее на него сверху вниз, но что и делает его таким притягательным, так это его открытость, его абсолютное доверие к стойкости, языку тела. Он тот, кто положил раненое животное в собственную постель в попытке выходить, даже если и знал, насколько это может быть неблагодарно и бесполезно. Во взгляде его только искренность, нежность. Он склоняется вниз, словно он был мотыльком, которого огонек влечет, и чувствует, как две ладони нежно обхватывают его лицо перед тем, как губы встречаются в поцелуе. Нет, он не сгорает, но ощутимый толчок в груди, будто сердце стремится разбить грудную клетку изнутри, причиняет боль. Это чувство яркое, ужасающее, погружающее в экстаз. Он чувствует прерывистое дыхание Джонни на своих губах. — Дай мне знать, — шепчет Джонни, все еще держа ладони по обеим сторонам его челюсти, — когда вернешься. Если захочешь, чтобы я составил тебе компанию или типа того. Я не настаиваю. — Ага, — он выпрямляется. Касание исчезает мягко, но он все еще чувствует его, чувствует грубые теплые ладони на своей коже. — Может быть. Посмотрим, как я буду себя чувствовать. Зависит все от того, насколько он будет истощен, хватит ли у него вообще сил произнести хоть слово. Может, он был бы не против повторить прошлую ночь, свернувшись калачиком под боком наблюдающего за ним покровителя. — Как скажешь. Ему нужно идти, нужно оторвать себя от этого места, к которому будто прирос. Он сжимает кулаки, впивается ногтями в ладони, чтобы подстегнуть себя, но именно это служит напоминанием, что его мизинец не пуст… — Нужно вернуть его, — говорит он, стягивая кольцо. В том месте, где оно касалось кожи, возникает странное покалывание. И холод. — Думаю, оно уже отслужило. Губы Джонни приоткрываются, когда он скользит по кольцу взглядом, но он не делает ни единого движения, чтобы забрать его, и все так же сидит в одеяле, подогнув ногу под себя. — Лучше придержи его, — говорит он все же, встречаясь с ним взглядом. Он словно выискивает что-то, что-то, видимое только ему, — если помогает. За всем этим невысказанный вопрос, который только все усложнит, если произнести его вслух. Почему ты его носишь? Как помогает? Зачем? Он опускает взгляд на кольцо и надевает обратно на палец так, чтобы крест смотрел в направлении ладони. Вероятно, это богохульство, раз неверующий носит подобное подобным образом, но если это не беспокоит Джонни, то и себя он волноваться заставить не сможет. — Ладно, — бормочет он, — придержу немного. Его куртка осторожно сложена на полу, поверх нее лежит тканевая маска, он надевает и то, и другое. К тому времени, как он заканчивает, Джонни уже поднялся с кровати, заправил ее, и вместе они направились к двери. — Может, позже увидимся, — тихо говорит он, делая шаг в холл. — Веди себя прилично. Это вызывает улыбку, касание, что скользит от плеча до пальцев, сплетая их в коротком жесте. — Без проблем, — парирует Джонни. — Береги себя, Саймон. Он закрывает дверь со слабым смешком, и, как бы ни хотелось ему задержаться, его не должны здесь увидеть. Быстрым шагом он направляется по коридору, засунув руки в карманы. И сжимает пальцы в кулак, чтобы снова почувствовать серебряное кольцо на своей коже, на подушечке большого пальца.

⚙⚙⚙

soap

Не три часа ночи, и слава Богу. Но стол переговоров все тот же, все тот же отвратительный кофе, вот только за окном середина припозднившегося июля и безоблачное и ясное голубое небо. Чуть больше недели прошло с того момента, как они вчетвером вернулись, а сейчас сидят за этим столом. Сегодня первый день с тех пор, как Саймон вернулся к легким поручениям, и хотя на его лице и руках все еще можно было увидеть отголоски произошедшего, из глаз исчезало опустошение. Соуп знает, что полностью этот взгляд не исчезнет, потому что раньше подобное уже происходило, но это был целый шаг к нормальному состоянию. Ну, или к тому, что было нормальным для Саймона Райли. Они до сих пор откладывали отчетное совещание по итогам миссии, ведь по протоколу они бы не смогли завершить его без распечатанного отчета, ныне лежащего под локтем Прайса. Но также это означало, что это дело разбирают более досконально, чем другое. Никогда с ним такого не было, и вот это… приятно, на самом деле. — Оказывается, Исаев заседает в комитете Государственной Думы по обороне, — начинает Прайс, неопределенно указывая на слайд, проецируемый за его плечом. — Был арестован вчера утром. По словам Комарова, они уже нашли столько секретных данных на его устройствах, что с высокой вероятностью он больше никогда не увидит мир за пределами тюрьмы. — Скатертью дорога, ублюдок, — бормочет Газ. — Если он с кем-то еще, ФБР их найдет. По словам Комарова, по крайней мере, — Прайс немного кривит губы. — Очевидно, люди Ласвелл в восторге. Им и пальцем пошевелить не пришлось. — А что с базой АК? — спрашивает Соуп. — С ней они что-то собираются делать? Когда взгляд Прайса опускается на него, он чувствует себя тем самым маленьким Джоном, который задавал маме, видимо, самые неловкие вопросы. — Судя по сообщениям, они почти полностью ее свернули, — после короткой паузы говорит Прайс. — Неизвестно, куда они делись. Эта работа всегда сопряжена с риском, но на мгновение какая-то его часть заставляет его почувствовать вину. Раствориться в воздухе — огромная задача, и они поспособствовали тому, что это произошло. Они разворошили осиное гнездо, и, несомненно, понесут на своих плечах последствия. Он через стол бросает взгляд на Саймона, который просматривает лежащую перед ним папку, листает страницы. И он испытывает невероятное воодушевление, когда темные глаза поднимаются и при встрече взглядов он не видит напряжения. Если Саймона не волнует, что их спасательная операция остановила разведывательные мероприятия в регионе, то это единственное, что значение имеет. — Мне кажется, что осталось не так много мест, куда они могли сбежать, — размышляет Газ. — В этой части света сложно избежать слежки. — Во всяком случае, предполагается, — Прайс делает большой глоток своего кофе и совершенно не морщится от его жгучей горечи. — Это лишь вопрос времени. Во всяком случае, это пока не наша головная боль. Это удивляет Соупа. — Никаких дальнейших действий? — Не сейчас, по крайней мере, — Прайс окидывает Соупа странным взглядом. — И это даже к лучшему. Хочу навести в 141-й порядок. Расслабься. Просто приглашу еще пару парней, возможно. Наш минимум людей хорош лишь до тех пор, пока мы не окажемся без поддержки извне. Честно говоря, он уже давно задавался этим вопросом. Двое парней из эскадрильи А вернулись с ними вместо того, чтобы отправиться к месту дислокации. И каждый раз, как он видел Прайса после возвращения, в руках у того были папки, может, именно для отбора. — Резонно, — произносит он только потому, что Прайс до сих пор смотрит на него. — И я не уверен, когда именно, но на время мы потеряем одного человека. Если только Соуп согласится пройти обучение по повышению квалификации офицеров. Соуп моргает. Брови сводит вместе. — А? — После Хассана я отправил свои рекомендации по поводу тебя. И получил добро, чтобы оформить тебя по программе POD. Если захочешь. По ту сторону стола раздается негромкий смех. — Тоже будешь под ПОД’ом, Джонни. Честно предупреждаю, что это то еще дрочилово. Газ лишь издает смешок. — Я бы заплатил, чтобы посмотреть на его попытки выполнить модуль киноведения. Он интересовался этим, кажется, целую вечность назад, и больше никогда не вспоминал. Внутри его накрывает слишком горячий прилив удивления, шока, слегка застенчивой гордости — даже после всего произошедшего, Прайс думает, что он достаточно хорош. — Я… Да, я хочу. — Он будет настоящим кошмаром, прям как лейтенант, — продолжает дразниться Газ. — Он слишком плох для сержанта, — поддакивает Саймон, ублюдок. Прайс смеется. — Если вы закончили свой буллинг, джентльмены, то на этом все. Ожидайте дальнейших указаний, но все же я хочу, чтобы к семи утра все были уже готовы. Понятно? — Да, сэр, — в унисон ответили они. — Свободны. Втроем они покидают помещение, по коридору в ряд направляясь к выходу из операционного штаба. — Из-за его взгляда я наоборот думал, что я в полном дерьмище, — признается Соуп, посмеиваясь. — Ты ж знаешь вот это его «Вот тебе факты, и я не разочарован в тебе, сынок, но ты точно можешь это почувствовать». — Говоришь так, будто он когда-либо имел причину разочароваться во мне, — возражает Газ, толкая его локтем. — Ты с больной головы на здоровую не перекладывай, приятель. — Оки, загляни ко мне, когда получишь предложение о повышении, — говорит Соуп, придерживая для них дверь. И не нравится ему озорной огонек в глазах Газа. И конечно же, когда они оказываются снаружи подальше от тех, кто может их подслушать… — Мое повышение не надо торопить, чтобы я с крючка соскочил, мистер Я-трахаюсь-со-своим-лейтенантом. Он почти останавливается, как намертво пораженный молнией. И он чертовски шокирован тем, что Саймон вообще никак не отреагировал. — Иисусе, Газ, какого хуя… — Соуп, ты флиртуешь с ним постоянно, вообще не скрываясь, — пауза. — И вы тоже, сэр, без обид. — Не обижаюсь, — отвечает Саймон, оставаясь абсолютно спокойным. Соуп стоит, рот открывает, понимая, что ничего в оправдание придумать не может, а потом вновь закрывает его. Окей, блять. — Веселись, пока можешь, Газ. Я приду за тобой. — На курсах ближнëвки? А ты поймай сначала, приятель, — и затем Газ нахрен ускользает от них по траве в сторону спортзала, оставляя Соупа стоять со снова открытым ртом. — Вот говно мелкое, — выдыхает он, покачивая головой. — Он и правда каждый раз обходит тебя, — подмечает Саймон. И когда Соуп возвращает к нему взгляд, в темных глазах мелькает искорка, а на губах, пусть и закрытых маской, предательская улыбка. — Лучше потренируйся, Джонни. Он смеется. — Полагаю, следует. Идешь? Пауза, взгляд, блуждающий по нему сверху донизу. Снаружи горячо, но от взгляда этого становится еще жарче. — Ладно. Пошли посмотрим, что ты можешь. Соуп усмехается, хлопает Саймона по плечу и ощущает теплую кожу под рукой там, где заканчивается рукав чужой футболки. — Уверяю, я все еще могу победить тебя. Саймон закатывает глаза, а Соуп лишь снова смеется.