halt and catch fire

ghost

В покое его не оставят, и это, блять, начинает раздражать. От конспиративного штаба до авиабазы Урзикстана, на протяжении шести часов перелета, от самолета до машины в Креденхилл — кто-то все это время, блять, наблюдал за ним. И он не уверен, делают ли ему одолжение или, блять, координируют все это, но ему дают время, около четырех часов за последние три дня, которые он тратит на сон. И ему кажется, что он готов выброситься из окна просто чтобы спастись от этого благонамеренного удушья. — Я провожу тебя, — говорит Прайс, когда он, резко извинившись, уходит в свою постель. Он хочет рвануть прочь, но слишком, слишком устал и слишком оцепенел для подобного, так что лишь молча отворачивается, чтобы направиться к нужному зданию. — О бумажной волоките не беспокойся, — Прайс выглядит настолько же изможденным, насколько он сам себя чувствует. — Газ и Соуп сами меж собой разберутся. Тебе придется сдать разбор полетов, но подделаем легко. — Хорошо, — на автопилоте отвечает он. Собственный голос эхом отдается издалека. — Может подождать. Ты валишься с ног. Он знает, объективно осознает правдивость этого заключения. Усталость давит на него сокрушительным грузом, он и так слишком долго боролся с ней из-за параноидального чувства наблюдения. — Так ты меня решил спать уложить? — в здание он врывается с большей силой, чем надо бы, и грубо толкает дверь. Прекрати вести себя как ребенок, всплывает на поверхность что-то уродливое и порочное из глубин его сознания. Он тебе не враг. В это, конечно, трудно поверить, особенно когда другой человек просто ждет возможности остаться наедине, чтобы сказать что-то. Поэтому он быстро взлетает вверх по лестнице, входит в свою каморку, сбрасывает куртку и идет к окну, чтобы его открыть. Свет не включает. Прайс захлопывает за собой дверь. — Я хочу, чтобы ты утром позвонил своему психотерапевту, — строго начинает он, — и доложился ПМО. — Собираешься контролировать меня? — выплевывает он ядовито и жалеет об этом в ту же секунду, но направляет негатив на ботинки, которые снимает и швыряет в угол. Маска отлетает к стене над столом и приземляется на него с глухим стуком. — А мне нужно беспокоиться, ты собираешься что-то с собой сотворить, Саймон? — Джон Прайс с его терпением — гребаный святой, вот правда. Прозвучало не деликатно, но оно ему сейчас и не нужно. Он чувствует, как странное, разобщающее его ощущение возвращается. Будто между двумя половинами мозга и нервными окончаниями есть целый слой статического электричества. Ощущение прострации, как если бы он покачивался, сидя на кровати. — Нет. — Значит, не собираюсь, — долгая пауза, Прайс просто на него смотрит. — Соуп. Ты спишь с ним. Тошнота. Дикая тревога поднимается из глубины души. Ты мне лжешь. — Да. — Господи, Саймон. С прошлого года? Он кивает. И чувствует, как пальцы неосознанно вцепляются в простыни его кровати. Он мог бы попытаться отмахнуться, но не будет. Не сможет. Когда он позволил Джонни поцеловать себя, затащить в тот гостиничный номер, толкнуть на кровать — тогда уже он знал, что поступил неправильно, и следовало это все прекратить. Но он вместо этого продолжал поступать так и дальше. Это склизкое щупальце, заражающее слабостью, всегда тянулось из глубины души, и он отсекал его прежде, чем оно успевало распространить заразу. Но не в этот раз. — Мне нужно поговорить с ним об этом и решить, что делать, — бормочет Прайс, делая шаг вперед. — Жизнь ты себе облегчать не хочешь, не так ли? Он трясет головой, глядя прямо в пол, и когда на плечо рука чужая опускается, он не вздрагивает. Он это прикосновение скорее видит, чем чувствует — следует за линией этого движения вверх по руке Прайса, по плечу к его лицу. Выражение его трудно прочесть. Но злости на нем отчего-то нет. Нет разочарования и отвращения. Только печаль. — Ты выглядел счастливее, — очень тихо говорит Прайс. — Я надеялся, что ошибался, отчего. Как бы сильно парни не ругались на него за то, что он ведет себя как их отец, в этот момент он больше напоминает именно брата. Старшего брата, беспомощно наблюдающего за сделанным выбором, который глубоко порос ошибками. Брата, пытающегося понять, как это исправить. Он и сам об этой беспомощности знает, и от этого воспоминания ему становится дурно. Его накрывает ощущение, что его горло сдавливают снаружи ледяные руки жгучей вины. — Мне жаль, Джон, — звучит слабым шепотом. Звучит отстраненно. — Я не прошу прощать меня. Рука на его плече мягко сжимается. — Тебе нужно просить самого себя, Саймон. Как ножом в грудь, выбивая из легких весь воздух и пронзая сердце насквозь. Что вообще скажешь на подобное? Ему не хочется этого, он, блять, не заслуживает. Но голос отказывается вырываться с этими словами. — Я знаю, ты хочешь, чтобы я ушел, — говорит Прайс мягко, осторожно, — но ты будешь в порядке, если я уйду? — Я лишь хочу уснуть, — сдавленно произносит он. — Хорошо. Я проведаю тебя. Завтра. Пожалуйста, не нужно, не говорит он. Прайс выходит, защелка падает вниз, когда дверь закрывается, и от наступившей тишины становится только хуже. Наверное, следовало включить музыку, сделать что-то, чтобы отвлечься от необходимости слышать свои ебаные мысли, врывающиеся в сознание, но как только он поворачивается на бок, чтобы лечь, то чувствует, как что-то впивается в плечо под его весом. Он переворачивается на спину, чтобы расстегнуть карман и выудить из него серебряное кольцо. И когда он смотрит на него, все становится еще, блять, хуже. Символ веры, по нескольким причинам не уместный. Он видел RC, выгравированное на жетонах Джонни, видел его кольцо, надетое на цепочку, но не знает, а приходило ли ему в голову, что Джонни на самом деле может быть религиозен. Может, и нет, может, это — лишь пережиток прошлого, то, что дает ему утешение, но странно это даже представить. Кого-то из этой сферы, у кого все еще подобные абстрактные убеждения. Высшие силы, врожденная человеческая доброта. Он чувствует, как беззвучным эхом шевелятся его губы: оно важно для меня. Надевая кольцо на мизинец, он наблюдает, как плотно металл прилегает к его коже. И независимо от того, что он не понимает значения вырезанного на серебре креста, глубоко в его груди поселяется ядовито-жгучее благоговение от мысли о владельце кольца. Вот о ком он думал в комнате смерти, да? Все его представление о божественном касается теплой, настоящей руки на его сердце, нежном дыхании на его шее, святилища из рук, обвивающих его тело. Ты выглядел счастливее, сказал Прайс. Он поворачивается лицом к стене, отворачиваясь от бледного света, через жалюзи пробивающегося в окно, и даже не утруждает себя тем, чтобы вытащить простынь. Лишь выуживает вторую подушку из-под себя и крепко сжимает ее, прижимая к груди. В наволочку он впивается пальцами до тех пор, пока отшибленные подушечки не заболят. Руки у него всегда ледяные, но сейчас он воображает, что кольцо на его пальце становится немного теплее. Это его якорь на земле, держащий сквозь далекое чувство онемения, распространяющееся по конечностям. Его талисман, охраняющий его от его собственного ебаного мозга. Он зажмуривается и вздыхает.

⚙⚙⚙

soap

Сообщение он отправляет в ту же минуту, как они заканчивают совещание с полным разбором полетов, — как ты? я могу что-то сделать? — но ответа не получает до сих пор, почти спустя двадцать четыре часа. И дело не в том, что это удивляет или что он не понимает, почему, но нервы все равно на пределе. В своем докладе он не упоминает того, что произошло в командном центре бункера. Прайсу он об этом также не говорит, когда тот заводит его в пустую комнату оперативного отдела и многозначительно спрашивает, что именно между ними происходит.

— Это была моя идея, сэр. Я настоял на этом.

— Он обязан был тебе отказать. Ты же знаешь. Он — офицер.

— Не хочу показаться вам нахалом или кем-то в таком роде, капитан, но я рад, что он этого не сделал.

Несколько часов они с Газом потратили на писанину, и Соупу просто необходимо покинуть базу, так что он переодевается и отправляется на пробежку. Он направляется к выходу из городка с отчетливой мыслью, что не хочет пробегать мимо некрополя. Он пытается ее вытолкнуть из головы музыкой, льющейся из наушников. И ему почти удалось это сделать на обратном пути, пока он не увидел фигуру, выходящую из Херефордского автобуса напротив главного входа на базу. Что-то неправильное в ней, в этой высокой фигуре. Неправильно видеть ее такой замкнутой, сутулой. Он думает, что нужно увеличить шаг, догнать ее, и не может принять это решение — не переступает ли он черту? неужели и так недостаточно старается? — но потом фигура поворачивает к нему голову и… и решение принимается само собой, потому что Саймон на месте замирает, засунув руки в рукава куртки, и ждет. Пульс учащается, он ускоряет шаг. — Как хорошо, что ты здесь, — пыхтит Соуп, подходя и останавливаясь. — Ты ездил в город? — У меня была назначена встреча, — доносится хриплый ответ. Карие глаза над темной маской измученные, на бледной коже под ними проступают темные круги. Если честно, выглядит Саймон пиздец как ужасно. И не вступает в зрительный контакт. — Возвращаешь, значит? — слабый кивок. — Ты ел сегодня? Колебание — уже достаточный ответ, но, к его удивлению, Саймон действительно отвечает словами. — Я был занят, — тихий, напряженный ответ. — Аппетита не было. Думаю, ужин я в любом случае уже пропустил. — У меня есть заначка в комнате, — вылетает из него необдуманно. Не нужно этого, нужно стараться поддерживать «профессиональные отношения», пока все не уладится, но… — Хорошо. О. Обратно они идут в тишине. Сердце Соупа, кажется, замедляет бег. Как только за ними закрывается дверь, он что-то бормочет, поворачивается ко входу спиной и наклоняется, чтобы открыть ящик стола, в котором прячет свои сладости. — Что за встреча? Долгое молчание, шорох ткани. Когда он поворачивается, Саймон сидит на кровати, поглощенный курткой в своих руках, и пытается аккуратно сложить ее пополам. — Доктор. Он может читать между строк. Единственное, почему он бы не пошел к полковому врачу — чтобы предложить упакованный брауни. — Все в порядке? — Пиздец как ужасно. Спасибо, — когда Саймон берет упакованный сверток, Соуп обнаруживает на его руке новую рану, которой раньше не было. Костяшки пальцев покрывают ссадины, более свежие, чем другие раны. Он может лишь надеяться, что по ту сторону кулака была стена. С другой стороны, когда Саймон снимает маску и стягивает пластиковую упаковку с брауни, его внимание привлекает блеск серебра. Он узнает кольцо, испытывая прилив почти собственнического удовлетворения оттого, что оно надето. — Я понимаю, что тебя, скорее всего, отговорили, — начинает он, — но если хочешь… — Не хочу, — приходит равнодушный ответ из набитого сладостью рта. Он несколько дней не брился, отмечает Соуп, но грязь исчезла. Может, он слишком устал, чтобы сосредоточиться на этой мелочи, а может, впал в апатию. — Я попался, да? — он подходит ближе, садится осторожно на кровать рядом с Саймоном и с секунду молча за ним наблюдает. — Никто не ждет, что ты волшебным образом будешь в порядке. Ты был так близко к… — Знаю, — глаза сосредоточены на какой-то далекой точке за пределами его кистей, которыми он разламывает остатки брауни пополам. — Я не обязан быть в порядке. Достаточно просто чувствовать себя прекрасно. Он не может сдержать усмешки, что вырывается из него, сдержать этот звук, полный недоверия, и это заставляет Саймона наконец посмотреть на него. — Не смейся, блять, Саймон. Ты хочешь зарыть это в себе и никогда не вспоминать, прекрасно, если тебе это поможет, но саморазрушение тебе не принесет ничего хорошего. Тебя и так, блять, размотало настолько, что ты чуть не сотворил то, за что возненавидел бы себя. В его взгляде мелькает подобие удивления, покрытые шрамами губы слегка приоткрываются, когда Саймон пытается сказать что-то, но спустя мгновение он смягчается. — Да, — в его голосе буквально сквозит покорность судьбе. — Если я уйду, то не принесу никому никакой пользы, — спокойно возражает он, отправляя в рот еще один кусочек брауни, — если у меня вообще такая возможность будет. Ты сказал Прайсу? — Что? С хрена ли я должен… — О нас, то есть. Ох. — Нет. Он догадался. — Как я и думал. — Плевать, — перебивает его Соуп. — Он мне устроил допрос третьей степени. Спрашивал, не ты ли меня соблазнил, — Саймон заметно морщится, опуская взгляд к полу, и Соуп быстро заканчивает. — Ты этого не делал. Он сказал, что посмотрит устав, но не думает, что это нужно пускать под запись. Пауза. — Ты серьезно. — Поверь, он мне полчаса твердил «Соуп, Господи Иисусе, ты не можешь себя контролировать», но… да. Ты ж его знаешь, — напряжение Саймона ощутимо спадает. — Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, как я надрал зад красному берету? Темные глаза бросают на него еще более сосредоточенный взгляд. — Чего? — Дал ему прямо в хуй и запер в его же тачке. В тот момент я был набухан в говно, но он правда заслужил, — расплывается Соуп в ухмылке. — Мой кузен Кевин из двадцать третьего резерва, кажется, я упоминал об этом. Он был в отключке, мы пропустили пару стаканов в городе, а когда вернулись, этот хуеголовый офик обвинил нас в том, что нас накачали, а затем решил назвать нас парой «ебаных педиков», так что… — Так что ты ударил военного полицейского, вырубил его и запер в машине. — Я до сих пор помню, как Прайс подошел ко мне и сказал: «Джон, ты не можешь бить людей просто так». Я почти уверен, что ответил что-то вроде «Я ударил не человека, я ударил ту еще пизду». Саймон фыркает, приканчивая остатки брауни. Отстраненный взгляд исчез. Теперь он более бдительный, настоящий. Может быть, надеется Соуп, стресс немного спал. — Меня даже не отчитали, думаю, потому что Прайс такой: «Хочешь, чтобы все узнали зачем ты его ударил? Можем дать им знать». Снова момент паузы. Напряжение не исчезло, но точно ослабло. И затем очень тихо Саймон произносит: — Последний, кого я ударил, тоже назвал меня педиком, так что я не могу тебя осудить. От кого-то другого этот ответ был бы легкомысленным, но не от Гоуста. Это похоже на неожиданный жест, добровольно предоставленная информация, которую они все так яростно охраняют. Это заставляет что-то замереть в груди Соупа. — Он тот еще смельчак, раз попер на тебя. — Нет. Он не был смельчаком, — ох. Это абсолютно не те слова, понимает Соуп, потому что в голосе Саймона звучит какое-то напряжение, словно струну гитарную натянули до предела. — Мне было четырнадцать. Он был намного старше. У него была сила. Невысказанные слова так очевидны и оглушительно громки в своем отсутствии. Это был его отец, да? — Ох, Саймон, — выдыхает Соуп так мягко, как только способен, и в миг его самоконтроль улетучивается. Он скользит вбок по кровати, обхватывает широкие плечи рукой, накрывает затылок ладонью, заставляя это огромное тело прижаться к его боку. Рука, легшая сзади на его талию, неуверенно скользит вверх, но виском Саймон тяжело ложится ему на плечо. — Он мертв. Все равно. — Хорошо, если так, но ты же знаешь, что если не все равно, то это тоже нормально, правда? — сгиб локтя опускается на плечо Гоуста, пальцы скользят в короткие, непослушные пряди волос. Они немного влажные, с них словно не смыли до конца шампунь, но Соуп чувствует, как по телу рядом с ним проходит легкая дрожь, и продолжает гладить их. — В любом случае, ты же из Манчестера, неужели там таких нестандартных людей не сплошь и рядом? Крохотный смешок, пара вздохов, и рука на талии сжимается крепче. — Даже, блять, не начинай. Он поворачивает голову и улыбается в непослушные волосы. — Ладно-ладно. Рушишь мне все веселье. Он чувствует, как Саймон еще немного прижимается лицом к его плечу, и прижимается к нему всем телом, чтобы превратить это в полноценное объятие. Следует еще одно резкое колебание, но он обхватывает рукой запястье Саймона, мягко тянет его на себя и чувствует, что мужчина позволяет потянуть себя вперед. Он, может быть, большой и сильный, но как же осторожно он ложится на плечо Соупа, робея от этого. Гоуст нервничает, да? Гоуст не уверен. Будто прижимать его к себе так близко — не одно единственное желание Соупа прямо сейчас. Соуп оставляет возможность отступления, но теплое тело прижимает к груди, оставляет поцелуй на ушибленном виске так нежно и осторожно, как только может. — Может, это тебе не по нраву, — тихо мурлычет Соуп в чужую кожу, — но ты сильный, Саймон, ты охуенно крутой, и не только. Мы все рядом с тобой. В плечо раздается приглушенное мычание. Звучит уклончиво и не особо уверенно. Одно плечо зажато между ними, ладонь другой руки покоится на груди. Что-то между обороной и попыткой прижать ладонь ближе к сердцу Соупа. Противоречиво, как зачастую и весь Саймон. Иногда это нахрен разбивает ему сердце, правда разбивает. И на сердце именно та, на которой надето кольцо. Он не понимает, почему именно эту деталь он осознает настолько остро. Не понимает, почему это поднимает на поверхность что-то настолько собственническое. Это его обаяние, проявляющееся столь повседневным образом. А после его рот продолжает нести хуйню, потому что он всегда это делает, особенно рядом с Саймоном. — Я рядом. Ты от меня так просто не отделаешься. Я все это время был в ебейшем ужасе, что мы не вернем тебя, и… не говори этого — я никогда не смогу… не говори, блять, Соуп, стой — сказать, что люблю тебя. Господи Боже блять. Ты же его напугаешь до усрачки. Саймон становится абсолютно недвижим. Он даже прекращает дышать на несколько долгих секунд. И затем его пальцы медленно сжимают ткань на груди Соупа. Он не вырывается из объятий, не отталкивает, не замыкается в себе. Протяжный, прерывистый выдох вырывается из него в крошечное пространство между ними. — Люблю, знаешь, — мурлычет Соуп. — Я люблю тебя. Повторение этих слов в таком простом контексте вызывает мощнейший выброс эндорфина, какой он когда-либо чувствовал. Работой он вытеснял их из головы с тех самых пор, как осознал все, но в моменты коротких передышек ни о чем другом он думать просто не мог. И только Бог знает, что мысли свои он совсем не умеет держать при себе. Говорить их — облегчение, мощнейший порыв говорить их и осознавать, что, перереступи он черту, Саймон бы ушел, уже покинул бы его. Но вместо этого он все еще лежит здесь. Трясется слегка, прячет лицо в плече, крепко держится за него. Свернулся эмбрионом в его объятиях, спасенный, совершенно реальный. его, смеет надеяться. Он успокаивающе кладет ладонь на затылок Саймона. Он не ждет ответа, не будет ждать и в лучшие времена, и уж точно не сейчас. — Просто хочу убедиться, что ты знаешь об этом. — Знаю, — приходит очень тихий ответ. — Один Бог знает, почему, но я знаю. В его словах что-то настолько близкое к ошеломлению, чего Соуп раньше не слышал. В них крошечная дрожь, прекрасная и напряженная. — Ты не должен, Джонни, и ты это знаешь. — Не говори, что я должен чувствовать, ладно? — говорит он тихо, снова проводя по волосам Саймона. — Говорю же, Сай. Ты от меня так легко не отделаешься. — Раз ты так говоришь, значит нам стоит начать звать тебя Глю, — бормочет Саймон в основание шеи Соупа, и тот ничего, черт, сделать не может, начиная хохотать. — Иди ты, — смеется он и чувствует на коже чужую улыбку.