Страсть передается по наследству

      – Миона, я здесь!       А может, взять и наткнуться? Гермиона колебалась целую секунду. Смерть влекла искаженным оскалом. Пялилась ей в глаза и смеялась. Вот он и выход… Заманчиво. Заманчиво. Заман… Но есть еще мама и папа. Гермиона шарахнулась, и зеленый луч пронесся в ладони от сердца. Пропал почем зря, не встретив добычи. Ей в уши ударил яростный вой волшебников, а в искусно разукрашенный потолок ринулись брызги проклятий. Оранжевые, голубые, фиолетовые, зеленые.       Зеленые.       Мятежники выпали будто из воздуха. Набросились на Министерство. С налету – и в гущу драки, и с Пожирателями, и с Орденом за раз. Лихо ворвались в Атриум на украденных Нимбусах и теперь мельтешили резвее табуна гиппогрифов. Орали, свистели. Всего несколько смельчаков против общих сил Ордена Феникса и Волдеморта. Да, рыжие Уизли сильно рискнули, поставив на кон свою свободу. Кто-то сумел открыть им камины. Кто-то… посмел?       Жестокий бой закрутился вовсю.       Из перекошенных ртов здешних крыс сыпался мат. Гермионе зажгло уши, щеки стали пунцовыми. Ругань и мат – везде – отборный, такой ядреный и цветистый, что Мерлину точно грозило половое бессилие. Старый злой Круциатус и изрядно потасканная Сектумсемпра превратились в грязную брань. Казалось, сам воздух трещал от ненависти, что всем вокруг не терпелось хлестнуть друг друга. Смертельные проклятия изрыгались как памятные слизни изо рта, без остановки. И хоть бы кто сплел Риктусемпру и Калворио, как то любила делать Гермиона. Да что там, хотя бы Мимбл Вимбл Максиму швырнули! От них космы волшебников дико чесались и выпадали клочьями. А если еще и рот немел… часто изобретательность выручала Гермиону, а ее жертву – завлекала в допросные Ордена. Но вокруг разразилась ужасная, отвратительная, рядовая бойня. Гермиона прикусила язык, неуклюже скукожилась, когда Джорджу в спину послали Бомбарду. Тот еле-еле сумел увернуться. А Рон…       Ох, Рон!       Младший Уизли заправлял всем этим хаосом.       Гермионе почти завизжала, но лекторский голос внезапно подвел. Сквозь истерзанные губы вылетал только жалкий постыдный сип. Она как дура затрясла головой, туда-сюда, туда-сюда. Затопала ногами на шпильках. Мерлин и Моргана, из-за наручников ей даже уши не заткнуть. Не спрятаться за дрожащими пальцами. Не… Рон – порывистый, вредный Рон! – наконец-то заметил ее буйные кудри, громко рыкнул и круто ушел в пике. Он завис верх тормашками прямо над Гермионой и свесил к ней крупные, грубые кисти заядлого игрока в квиддич. Она заморгала. Солнечные пряди рыжего болтались мочалкой, ярко-голубые глаза едва не лопнули от напряжения.       – Ну же, Миона! Давай! – гаркнул он.       Очнувшись от ступора, Гермиона вскинула руки.       Рон свесился ниже.       – Ку-у-уда.       Малфой врезался в нее железным торсом и сдавил шею цепью.       Каменное тело обволокло Гермиону со всех сторон. Он был намного крупнее, сплошь жилы и мышцы. Гермиона молча и зло боролась. Лягалась, пиналась, кое-как молотила его связанными руками, но только сильнее льнула к твердой мужской груди в напрасной попытке ослабить стальные путы. К дракклу вину. К троллям самоотверженность. Она хотела дышать.       – Куда, я сказал.       Низкий голос звучал гораздо глубже и бархатистее, чем она помнила. С огромным трудом, вопреки вгрызшимся звеньям, Гермиона задрала голову и поймала хищный прищур его глаз. Но Малфой даже не смотрел на нее. Взгляд недожениха, как зачарованный, приклеился к Нарциссе. На мгновение в мертво-серых радужках забрезжила искра жизни. Ядовитая ртуть забурлила и испарилась, оставив на поверхности серебро, чистое и невинное. Измученной Гермионе почудилось, что блондин колеблется. Может, все же отпустит? Она перестала биться и расслабила ноги. Но Малфой лишь стиснул ее еще крепче, окончательно пережал горло и прошипел прямо в ухо:       – Я ненавижу тебя, но мать я люблю больше. Не дергайся. И тогда я стану нежным.       Мочку обдало его свежим дыханием, по ключицам скользнули мурашки. Ей остро не хватало воздуха. Ей бы чуть-чуть… чуть… Голова дико стучала, от скрежета, грохота и безысходности, в глазах щипали кислые слезы. «Прости… » – шепнула она Рону одними губами. Сейчас, здесь, она ничего не может сделать. Только подчиниться. Хотя бы с виду… перед тем, как ее глаза закатились, Гермиона выхватила из толпы Пожирателей холеное, колко-породистое лицо Теодора Нотта. Едва заметно приподняв рассеченную шрамом бровь, тот пристально разглядывал едкую кляксу гари на мраморном полу. Вдруг, на какой-то миг, его греховно-красивые черты исказились в мрачной ухмылке, и сверкнул ряд жемчужно-белых зубов. Передний левый с отколотым кончиком.       «Это не портит его, — решила Гермиона отстраненно, впитывая жестокую зелень его нефрита, – совсем наоборот. И он знает. Знает».

***

      Вдох. Кровь.       Она вдохнула запах спекшейся крови, запах развороченных горелых тел, непременных спутников войны. Война была ее домом, ее спальней с походной кроватью, худой подушкой и истерзанным одеялом, которым Гермиона укрывалась сизыми осенними ночами. Война – седая колченогая старуха, что никак не отойдет в мир иной. Та, что насквозь провоняла бадьяном и костеростом, истолкла весь асфодель в треснутой ступке, что галлонами пила настойку из лирного корня. Та упрямица, что возжелала бессмертия.       Гермионе пришлось подстраиваться под запах войны, и она как и все затыкала ноздри, скрежетала зубами, непрестанно вычерчивая руны и шепча «Эпискеи». Постепенно желудок окреп, а в любимой бисерной сумочке появился отдельный кармашек – для крововосполняющего и восстанавливающего зелий. Но Гермиона все равно таскала с собой котел, на всякий непредвиденный и предвиденный случай.       – Ты накручиваешь! – как-то обрушился на нее Симус.       Тогда она стала спорить. Со злыми слезами, оставляя на ладонях красные полукружия, задыхающаяся Гермиона с пеной у рта доказывала, что надо готовиться ко всему.       – Даже к ядерной зиме! – запальчиво швырнула она, но ее никто не понял.       В тот день погиб Дин.       Кровь. Вдох.       Выдох. Пу-зы-ри.       Они нашли их в заброшенной хижине на окраине магической деревеньки, где в основном жили полукровки. Орден разведал о готовящемся налете Пожирателей и помог растерянным старикам и детям, спас их от жутких тюремных лагерей. Люди собирались в спешке, никто толком не знал, что же именно скинуть в тот самый вещевой мешок со скарбом. По Южному Уэльсу гуляли слухи, что в Малфой-мэноре пытают людей, что егеря творят непотребства, что бесчинствует фанатик Долохов и полукровки теряют руки, ноги и честь. Рон спланировал вылазку, и они успели.       В распахнутых настежь домах валялось много хлама, развороченные подушки, битые чашки, перья, маленькая кукла с оторванной головой. Гермиона наклонилась и подобрала мыльные пузыри, открутила крышку от бутылька, поднесла кружочек к губам и легко подула. Чудесные радужные шары заблестели на солнце.       Они успели.       Пузыри… Выдох.       Вдох. Нож.       Беллатриса снилась ей часто, бывало что и каждую ночь. Перед сном Гермиона повторяла как мантру: «Была – не была, Беллатриса – умерла». Гермиона сидела на кровати, и ее пальцы скользили по уродливым кривым буквам, что вгрызлись в нежную кожу предплечья. Грязнокровка. Г-р-я-з-н-о-к-р-о-в-к-а. Шрам не заживал, он саднил, горел огнем и отравлял любовь Гермионы к волшебству знаков и рун. Ее метка стала частью тела, вечным насилием, что не выбеливалось и не стиралось никакими чарами. Целители из Святого Мунго лишь пожимали плечами да смущенно отводили глаза. Беллатриса не просто издевалась. Нет, безумная приспешница Волдеморта работала впрок. Из кончика ее кинжала гоблинской работы струилась черная, всепоглощающая злоба, могильная ненависть. Кровавые буквы пустили корни так глубоко, что вырвать их Гермиона смогла бы, лишь если ей отсекут руку.       Много чести для суки Лестрейндж, принимать такое ее наследие.       Гермиона дышала, а Беллатриса – больше нет. Гермиона жила. Подумаешь, со шрамом – просто военным шрамом, больным и рваным, старым шрамом, что не давал Гермионе спать по ночам. Она даже набралась мужества попросить у Молли Уизли то самое воспоминание, не все, а лишь ничтожный кусочек. Секунда между заклятием и падением, – и глупое выражение лица Беллатрисы. Мерзкие, очаровательно темные глаза стекленеют, и жизнь в них разбивается вдребезги. Прежде чем Гермиона решилась потревожить миссис Уизли, прошло два года. На следующий день ей наконец-то удался сносный гламур.       Нож. Вдох.       Выдох. Секс.       Они с солнечной Джинни разговаривали на кухне, дикой глубокой ночью, когда все спали.       – Миона, мы сделали с ним это, – шепнула Джинни, и ее дрожащие пальцы растерли пунцовые щеки.       – Это?       Для самоотверженного бойца ордена Феникса Гермиона в некоторых вещах по-детски наивна.       – Ну, это. Это. Ну, ты понимаешь, – Джинни стала заикаться еще больше. – Эээ… мы… в смысле… я и Гарри.       – Боже, Джинни!       Гермиона не уверена, готова ли она узнать подробности. В конце концов она спросила то, что ее всегда занимало:       – Это больно?       Маленькая и такая взрослая Джинни снисходительно цокнула языком и окинула подругу по-лисьи хитрым взглядом.       – Больно. Знаешь, так больно… до экстаза.       Секс. Выдох.       Вдох. Запах.       От Гарри и Джинни пахло влечением. Мерлинова пятка, да от них несло похотью! Стойкий, мускусный, навязчивый аромат. Они зажимались по углам, когда наивно верили, что их никто не поймает. А чопорная Гермиона недоумевала, отчего бы не наложить простенькое Силенцио. Разве счастье не любит тишину? Все бойцы в убежище Ордена Феникса, где они отсиживались после разгромной битвы с Пожирателями, слышали о романе Гарри и Джинни. Каждый прохожий слышал вздохи и стоны Гарри и Джинни.       Через месяц Джинни веско заявила, что им с Гермионой надо сварить противозачаточное зелье, цветы и листья для которого следовало собирать непременно в ясное новолуние. Гермиона всегда старалась быть хорошей подругой. Вместе с Джинни они ползали на коленках по стылой ночной земле и осторожно разрывали хрупкие корешки мухоловки. Джинни мурлыкала себе под нос песенку, которую Молли ей пела в детстве, еще в колыбельной.       – Откуда ты знаешь? Разве помнишь себя крохой?       – Мне мама пела, что она пела.       Ох… Мама. Папа.       У Гермионы кольнуло сердце, в глазах защипало, и она разрыдалась прямо там, посреди затерянной поляны. А Джинни, добрая смелая Джинни, схватила ее в охапку и аппарировала обратно в Нору, к Рону и Гарри. И все они – ее приемная семья – дружно и почтительно слушали, как Гермиона стенала от горя.       Наутро шатенка сказала спасибо – за то, что не пытались утешить. Друзья на то и нужны, чтобы не пытаться. Джинни понимающе тряхнула яркими прядями.       – Теперь я скажу тебе, у нас с Гарри обязательно появятся дети. Мальчик и девочка, а может, два мальчика-братика и лисичка-сестричка. Мы победим, ты поедешь к мистеру и миссис Грейнджер и обратишь чары забвения.       – Да… но что нам делать сейчас, Джинни?       – А сейчас, посреди этого бардака в прихожей Мерлина, мы варим противозачаточное.       И Гермиона варила, потому что должна помочь – то зелье, о котором даже и мечтать страшно. Как можно? Она представляла хмурую складку на лбу мамы и поджатые папины губы. По спине струился пот – от усердия и стыда. Гермионе не хватало родителей. Любящей, показно-строгой матери и любящего, по-настоящему строгого отца. Их строгость… с нею Гермиона знала, как обращаться, как всюду, в любой миг быть на высоте. Всегда лучшая, самая умная, самая начитанная девочка. И самая послушная дочка в мире. Гермиона с тоской вспоминала, как мама кивала в ответ на властный тон отца, лелеяла непреклонный голос того самого «Мистера-Решаю-Все-Проблемы» из расхожей магловской книжки. Тогда ей хотелось оказаться на месте счастливой мамы, ведь Гермиона любила быть хорошей.       Но шла война… нельзя расслабляться, друзья зависели от нее, судьба волшебников зависела от смекалки самой яркой ведьмы поколения – мисс Гермионы Грейнджер. На нее давили обязательства.       Позже Гермиона вычитала, что почти ничего не может обратить Обливиэйт. Разве что зверские пытки. Обливиэйт не заглушал ее гнилой вины.       Запах. Вдох.       Выдох. Ловушка.       На совещании Кингсли бухнул, что Мальсибер, Эйвери и Антонин Долохов зачастили в бордель. Орден увидел в этом возможность. Авроры – конечно, не бесплатно – тренировали способных легилиментов, юных волшебников и ведьм. Пришлось варить оборотное зелье, но оно того стоило. Чем дольше шла война, тем изощреннее становилась месть Ордена Феникса. Просто Авады уже недостаточно, мол, слишком усыпанной трупами оказалась извилистая дорожка Пожирателей. Никто не желал волдемортским прихвостням легкой и веселой смерти от милосердного зеленого луча. Нет, нет. Ни-ни.       Сироты и сиротки решили, что Пожирателям придется заавадиться самим.       Гермиона сутками не отходила от котла, воспаленными глазами читая рецепты, твердыми, негнущимися пальцами отмеряя то лепестки белладонны, то крылья майских жуков. В ход шла морочащая закваска, крысиная микстура, раздувающий раствор. Потом Гермиона случайно проболталась о уидосоросе. Яд не оставлял ни малейшего шанса.       Мозги Эйвери разъело, а Мальсибер заплатил проститутке мешок галлеонов, за то, что та запустила в него Конфринго. Долохова спас Волдеморт.       В канун Рождества Гермиона и Невилл сварили Амортенцию. И все орденцы послетали с катушек.       Ловушка. Выдох.       Вдох. Белые халаты.       Гермиона всегда преклонялась перед врачами. Растопчи ее тролль, ее родители были дантистами! И юная волшебница верила, что там, в больнице, знают лучше. Но привет-ведьма сказала, ей уже не помочь. Не помочь, не облегчить боль, не обратить вспять. И Парвати больше не сможет ходить, никогда. Чем дольше длилась война, тем изощреннее становилась месть Пожирателей. И Мальсибер, и Эйвери были кому-то дороги.       Неделю Гермиона плакала, ее львиное сердце никак не желало принять, что всей магии самых добрых волшебников недостаточно, чтобы помочь Парвати. Локомотор мортис в сочетании с направленным Эванеско необратимы, увы, это довелось выяснить опытным путем. Сама Парвати засела за травологию. Она никогда не признавалась раньше, но крик Мандрагоры ее успокаивал. А еще Парвати увлекли книги про инцест.       – …Мне повезло, что жива осталась, – бодрая Парвати заморгала пушистыми ресницами. Часто-часто, так, что за непрестанным мельтешением совсем не видно ее огромных темно-карих глаз.       – Конечно, – тут же поддакнула Гермиона. Она пришла в палату. Она не могла не прийти. Все, что Гермиона могла – это прийти. – Ты справ… Все налад… главное, что ты выжила, Парвати.       Гермиона очень старалась не опускать глаз ниже пояса бывшей соседки по комнате. Они мало разговаривали тогда. А теперь, ох. Ноги стали слишком чувствительными, слишком беспокойными. Гермиона поджала пальцы и выгнула ступни. Набрала воздуха в легкие.       – Надеюсь, ты в порядке.       Фу!       Белые халаты. Вдох.       Выдох. Щекотка.       Порою шутки Рона выходили за грань дозволенного. Гермиона читала, Гермиона не спала, а потом снова читала и снова не спала. У раздраженной как самка кентавра во время течки Гермионы напрочь отсутствовало чувство юмора. И она отказывалась ржать над сбежавшей шоколадной лягушкой и детскими рвотными конфетами. Уж конечно, разумеется, и в самом деле, Гермиона терпеть не могла повторять дважды. А про щекотку она талдычила каждый раз, когда видела Рона. Рыжий друг навещал Нору все реже и реже.       Гермиона не раз задумывалась, уважала ли она Рона. Она силилась понять – и не понимала. Силилась простить, – за то, застарелое, еще до шрама – и не прощала. И силилась притвориться, что все у них в порядке. Но Рон – с нею – не силился.       Гермиона не раз задумывалась, был ли Рон тактильным. Для нее – девушки, находящей удовольствие в книгах, – мир состоял из текстов, запахов и звуков. Гермиона редко поднимала глаза от строчек. Она жила в двух мирах, и больше во внутреннем чем во внешнем. Гермионе трудно давалась легкость. Ей не терпелось все усложнить, её зудело найти первопричины любой мало-мальской оговорки, любого едва ощутимого подрагивания ресниц. Вселенная Гермионы сгрудилась на тоннах анализа. А Рон… – человек неба.       И щекотки. Выдох.       Вдох. Смерть.       Мадам Помфри шепнула, что происходит что-то странное. Прошло больше тысячи дней войны, и тысячу раз вставало и заходило Солнце. Каждый день далекое светило смотрело, как умирают волшебники. На этой жестокой, лютой войне погибло столько людей. Вчерашних студентов, волшебников и ведьм, цвета нации, с прекрасной наследственностью и лучшими генами, с достойной упоминания в летописи родословной.       На войне случалось много романов, и почти все из них заканчивались трагически. Редко когда брошенная девушка удостаивалась ломкого «Извини». Через это прошла Парвати. Но в основном причина была банальней – утеря дыхания. Сломанные судьбы, неродившиеся дети, нерасцветшая любовь. Даже воздух – и тот изменился.       Колин Криви, Пенелопа Кристалл, Маркус Белби, Лайза Турпин и… Джастин Финч-Флетчли. Веселые, отважные, по-своему прекрасные друзья, смерть которых Гермиона видела своими глазами. А Джастин… весь искореженный, он молил поцеловать его в губы. И Гермиона поцеловала, крепко и отчаянно, засунув язык в его окровавленный рот.       Раньше Гермионе казалось, что стоит ей пересечь Косой Переулок, как вокруг тянет чем-то мятным и пряным, легким, как пузыри юного шампанского. Так пахла магия. Точнее, раньше пахла.       Смерть. Вдох.       Выдох. «Сладкое королевство».       Лакомства не вызывали у нее восторга. Многие лавки лежали в разрухе, «Флориш и Блоттс» сгорел в первый же месяц войны, магазин Олливандера – и того раньше. Маленькое обшарпанное здание с колыбелью волшебства превратилось в маленькое обшарпанное кладбище надежд. Бойкую торговлю в Хогсмиде и Косом Переулке припорошило рейдами Пожирателей и яростными битвами посреди некогда многолюдных улиц.       Орден Феникса в последнее время тоже не чурался устроить взрыв-другой. Все раненые лавки носили трещины и вмятины, страдали от выпавшей кирпичной кладки – следов безумия непримиримых врагов. Однако же эта, шоколадно-карамельно-сиропная, будто заговоренная, – устояла. Гермиона соглашалась разве что на сахарные перья. Она посасывала их, потому что глюкоза помогала ей думать. Одеяло войны тянулось туда-сюда, трещало по швам, но никак не рвалось до дыр. Волшебники устали, запал первых лет прошел, и уже никто не верил, что когда-то Пожирателям воздастся по заслугам. Их ждал Азкабан, но не дементоры. Гермиона заметила, что ее выдра-патронус стала прозрачней. Переживет ли она еще одну встречу с поглотителями душ?       – Слушай, Миона… Мы с Гарри хотим пробраться в магазин сладостей.       – Почему просто не заявиться открыто? – воинственно предложила шатенка. Скоро женские дни, вот у Гермионы и начался период бунта.       – Ой ли, да ладно! – засмеялась Джинни. – Знаешь, а я люблю это. Дракклову опасность. Это похоже на то, как мы с Гарри…       – Ну Джин! – оборвала ее Гермиона. Она ведь была хорошей подругой. Подругой, уважающей чужую личную жизнь, даже если этого никто не ценит. Низ живота прострелило, и девушка решилась.       «Сладкое королевство». Выдох.       Вдох. Черный.       Джордж ввалился в Нору, весь покрытый копотью. Он тяжело приземлился на кухне, где миссис Уизли пекла яблочный пирог. Джордж рухнул на колени, обхватил бедра матери, стиснул.       – Мама, – глухо царапнул он. – Фред, наш Фред, теперь может спать спокойно.       Миссис Уизли заплакала.       А Джордж скорчился у нее в ногах, изломанный, растрепанный, и тоже заплакал.       После этого осиротевший близнец начал говорить.       С каждым всхлипом призрачный Джордж обретал плоть и возвращался к семье.       Пирог миссис Уизли сгорел, но все безропотно съели по кусочку. Больше того, всем им – и Гарри, и Джинни, и Биллу рядом с Флёр, и мистеру и миссис Уизли, и Рону, и самой Гермионе – в ту бесконечно долгую ночь хотелось вкусить сладкой коричной горечи.       На другой день ни свет ни заря сова доставила срочный выпуск «Ежедневного пророка». «Не разжигайте ваши камины сами!» – вопили огромные буквы в заголовке, а на фотографии ниже еще тлели обломки богатого мэнора. Остроконечная крыша провалилась, и сквозь уродливые дыры в стенах виднелась резная, вспученная кровать, черная-черная-черная.       Известный Пожиратель смерти, член ближнего круга Того-Кого-Нельзя-Называть Август Руквуд заживо сгорел у себя дома в Брайтоне на Ревендж роуд.       А со второй страницы газеты Драко Люциус Малфой едва улыбался, обнимая за талию молодую жену, чистокровную Асторию Гринграсс.       Черный. Вдох.       Выдох. Слухи.       Кто-то из весомых Пожирателей передавал сведения Ордену. Лично и скрытно. Всегда в уродливых масках, с разными стальными оскалами, разной вязью узора на лбу и скулах, и мощными чарами сокрытия голоса. От шпиона ничем не пахло. Джордж Уизли вызвался стать связным, и его тут же одобрили. Джордж всегда славился изобретательностью и в случае провала смог бы выбраться из передряги.       – Не поймешь, что за перец, – жаловался отважный Уизли. – Есть в нем что-то дикое.       – Что? – прошептала Гермиона.       – Он ничего не хочет взамен.       Новая головоломка. У Гермионы вскипел мозг. Не ясно даже, сколько этому шпиону лет. Только то, что это мужчина. А вдруг она училась с ним в Хогвартсе? Гермиона перебирала всех слизеринцев, но ни один студент гадкого факультета ни разу не проявил к ней ни капли сочувствия. Наверное, это кто-то значительно старше. Уставший дряхлый старик. Тот, кому осточертело добровольное рабство.       Шпион оказался щедрым. Кингсли осторожничал, но все же отправлял отряды на задания. Наводки стукача всегда срабатывали. Он сливал убежища Пожирателей и тут же советовал, как снять с них охранные чары. Он сливал самих Пожирателей. Не все враги носили маски – многие прятались среди серой массы работников министерства, до поры до времени зарываясь в бумажную волокиту. Гермиона ужасалась, когда узнавала, сколько же на самом деле сторонников у мерзкой и гиблой расисткой идеологии. Пожиратели сражались с Орденом Феникса, а она наблюдала за этим через стекло. Гермиона терялась в битвах и все чаще оставалась дежурить у раненых.       А раненых становилось все больше и больше, и многие из них испускали последний вздох на дрожащих руках Гермионы. Опытную группу накрыло колючей сетью, которая жалилась ядовитыми нитями. Гермиона всегда играла против Долохова. Кто еще, как не этот гениальный безумец мог изобрести орудие пытки на расстоянии? Всю ночь Гермиона и мадам Помфри не отходили от обезображенных неизвестной поганью тел.       Кто-то из Ордена передавал сведения Пожирателям.       Слухи. Выдох.       Вдох. Магия.       Впервые они заметили это в доме на площади Гриммо. Тревогу поднял Кикимер. Ворчливый эльф заварил всем чаю, любовно цокнул на разбушевавшуюся при виде Гермионы Вальбургу Блэк и потянул их в темную, тускло-бирюзовую комнату, где раскинулось родовое древо чистокровной семьи. И тогда Гермиона заметила э-т-о. Гарри чесал затылок, Рон прыгал от восторга, а вызванный по из ряда вон выходящему поводу Кингсли предсказуемо нахмурился.       Все они видели то, что не видели другие.       О чем давно предупреждала мадам Помфри.       Кое-что, что позволит Ордену закончить опостылевшую войну малой кровью.       Слабое, осеннее родовое древо Блэков.       Сначала орденцы даже обрадовались. Больше того – она, Гермиона Джин Грейнджер, испытала эйфорию. Изящество мести наполнило ее восхищением. Она ликовала: перед глазами была надежда, что весь этот кошмар усохнет. Что ж, не сразу, однако, хм. Всего пара десятков лет – и чистокровных не станет. Выродятся. Перед нею стоял моральный выбор – своим чутьем ученого Гермиона догадывалась о причине вымирания, но должна ли она рассказать о ней?       Магия. Вдох.       Выдох. Знания.       Чтобы не давиться так и не выветрившимся духом войны, Гермиона с головой зарылась в книги. Тем более, теперь был особый повод и поручение от самого лидера Ордена Феникса. Бруствер приказал во всем разобраться дотошно. Проверить догадки Гермионы, перелопатить все доступные им записи, докопаться-таки до истины. Гермиона изучала связи. Каждая чистокровная семья стояла одной ногой в могиле еще пару поколений назад. А теперь и вторая нога ступила в яму.       Чистокровные веками женились на чистокровных, верность традициям граничила с законом. Нынешняя война собрала обильную жатву. Когда обе стороны поняли, что несут ужасающие потери, началась пора свежих брачных союзов.       Гермиона слышала отголоски сплетен, что священные двадцать восемь выбирали сугубо своих. На страницах газет молодожены смотрелись вполне здоровыми, уж не говоря о самодовольстве. Да только магия – сама суть и животворящая сила Волшебной Британии – будто взбесилась.       Ни в одной семье родовые древа не приняли новых браков.       Стоило кому-то из чванливых аристократов заключить помолвку и скрепить ее родовыми клятвами – как древо чистокровной семьи тут же иссыхало, а лица нареченных на ветвях сразу тлели. Если волшебники упрямились, с наследниками древних родов происходили несчастья. Поначалу все беды замалчивали – до тех пор, пока не встрял вездесущий «Пророк». Рита Скитер остро чуяла запах котлет и мухой пробралась на свадьбу Маркуса Флинта с Анжелой Розье. Едва молодые надели кольца, как оба тут же покрылись гнилью и коростами. Заносчивая гордячка Розье выла как последняя прачка, а Флинт сломал свою метлу о голову трясущегося домового эльфа. Фотограф поймал брызги алой крови – и началось. В Ближнем кругу запахло бунтом. Волдеморт злился, в своем бурном гневе он отыгрывался на своих же. Пожиратели частенько угощались Круциатусом, однако воспитательные меры не помогли. А портреты в мэнорах упорно молчали. Даже Кантанкерус Нотт, сварливостью переплюнувший свое имя, – и тот заткнулся.       Кингсли полагался на слухи, но сначала подтверждал их. Да, волшебники жужжали и гудели. Да, за последний год дети Пожирателей не отпраздновали ни одной спесивой свадьбы. И да, чистокровные пребывали в ужасе от собственной родовой магии. Магия… дар, что беспечно принимался как должное. Вроде бы магия лежит на земле, доступная и равнодушная, как горсть снега в Шотландии самой лютой зимой, и эта магия – черная, белая, смешанная – все стерпит. Магия любила, когда ее исследовали, ласкали ее, обуздывали, укрощали, овладевали ею. Звонкая латынь стала ее хлестким выражением. Цвета радуги – ее беспощадным воплощением. Что же творилось с волшебством сейчас? Сама судьба взыскала с противников в этой, по сути, бессмысленной бойне. Гермиона где-то услышала, что на войне побеждают эрудиты. Что же, вот и ей, Гермионе, выпал шанс доказать свою полезность и значимость. И поставить твердую, жирную точку в отвратительном споре.       Она часами пялилась на древо Блэков.       Там были люди, которых Гермиона знала.       Лица достойных и презренных свисали как плоды на яблоне.       И тогда Гермиона вспомнила о Невилле.       Вот интуиция нашептала, что родовое древо как живое, и раз оно так остро и болезненно откликается на творящийся вокруг беспредел, кто как не мастер травологии поймет, что же лучше всего предпринять. Невилл пришел, проникся, увлекся. Гермиона подозревала, что гриффиндорца обуревали смешанные чувства. Месть за родителей против долга. Разве ненавистные Блэки не заслуживали горькой судьбы?       У доброго, преданного Невилла любовь к Волшебной Британии одержала победу.       Они начали смешивать кровь.       Знания. Выдох.       Вдох. Переговоры.       Кингсли Бруствер сошел с ума.       Иначе зачем якшаться с врагом? По-другому Гермиона не могла оправдать их давнего соратника и лидера Ордена Феникса. Мало того, что Кингсли отправил патронуса Волдеморту, так он умудрился выдать, что знает, отчего планы Темного Лорда на младенцев-Пожирателей терпят крах. Взял да и вывалил как на духу, что за участь грозит чистокровным династиям.       – Вы что думаете, я костьми не лягу за будущее? Да я ж тоже жениться хочу, когда все это схлынет.       В конце концов, Кингсли сам был чистокровным.       На кухне в доме на площади Гриммо стояла ругань, летала посуда, бились чашки, а кастрюли гремели так, будто собрались на парад, ну или на панихиду. Джордж Уизли кричал на Кингсли Бруствера, ему вторил Рон, не отставая от брата ни в громогласности голоса, ни в резких словах, постепенно скатившихся в оскорбления.       – Отрыжка Мерлина! Я запрещаю!       Гермиона запомнила это и брезгливо скривилась. Надо же, каким Рональд умел иной раз быть словесным.       Вместо совы Волдеморт прислал Долохова. Тем же вечером тот аппарировал на площадь Гриммо. Волшебники Ордена пялились на костистое и умное лицо одного из самых свирепых Пожирателей. С головы до пят укутанный в белый балахон, Долохов смиренно стоял посреди улицы и ждал, когда его заметят. Черные глаза на заросшем щетиной лице казались Гермионе провалами в Преисподнюю. Рон зарычал и пустил Аваду, и почти не промахнулся. Рон никогда не промахивался, но младший Уизли не мог стерпеть оскорбления. От одного лишь вида косматого Долохова Рону снесло крышу. Гермиона накрыла грубую мужскую ладонь своей узкой и попыталась успокоить рыжего друга. А Рон вдруг притиснул ее к стене.       – Не смей носа на улицу высунуть, поняла?       Текли секунды, минуты, и прошло с добрых полчаса, когда Гермиона соизволила обронить, что в мире маглов белые одежды означали парламентера.       Переговоры. Вдох.       Выдох. Предательство.       Гермиона до сих пор не узнала, кто именно шепнул Брустверу и Волдеморту о ней и Малфое. Точнее, об их крови. Сама она ни на миг не допускала такого кощунства.       Моргана помилуй, да от одной лишь мысли о белобрысом хорьке Гермиону тошнило. Это все дракклово любопытство, а сработает ли евгеника? И ночью, когда все либо спали, либо сидели в засадах – ведь война не ушла в отпуск – неугомонная ведьма проникла в лабораторию, где тихо и предельно аккуратно капнула кровью на лично трансфигурированную ею реплику древа. Побеги зацвели, и волосы Гермионы встали дыбом, она замотала головой, сожгла всю свою кровь и на цыпочках покралась обратно. Да они – все – поубивают друг друга! Об увиденном Гермиона не сказала ни одной живой душе.       Как и другие пока свободные от пут молодые ведьмы и волшебники брачного возраста, она сдала свою кровь в день Весеннего равноденствия. Судьба и правда любит переворачивать все вверх тормашками. Именно Гермиона с Невиллом обнаружили, что лишь два дня в году достаточно насыщены чуткой магией, чтобы совершенно точно предсказать кто составит самые сильные пары.       Утешало лишь то, что если ее связь с Малфоем всплывет, она будет неполной. Не определяющей. Не насыщенной. И уж точно никто не смекнет, насколько ее кровь ценна на самом деле.       Любопытство подвело Гермиону под венец. Ей не хотелось замуж вообще, ни за кого. Но Кингсли – порази его немощь Мерлина! – проявил непреклонность.       Предательство. Выдох.       Вдох. Пожиратели.       От человека до монстра – лишь несколько Авад. Или всего одна. Их враги не чурались превращаться в монстров. Знания достались Долохову не просто так. И не просто так пленников сгоняли в подземелья Малфой-мэнора. И не просто так маньяк Сивый довольствовался лишь объедками.       Антонин Долохов сделал те же выводы, что и Невилл с Гермионой.       Пожиратели. Вдох.

***

      Долохов.       Нотт.       Роули.       Яксли.       Кэрроу.       Лестрейндж.       Малфои.

***

      Малфой.       Хриплый кашель изнасиловал горло, и Гермиона зажмурилась пуще прежнего. Даже сквозь веки едкий свет резал глаза. Все тело ломило. Она лежала у него на коленях и вдыхала этот пряный, влекущий запах, что ее так раздражал. Цитрус, перец… Какая ирония, что зло не воняет. Напротив, от зла всегда соблазнительно и до дрожи в поджилках несло ее Амортенцией. Гермиона знала, что стоит распахнуть веки, и наваждение рассеется. Льдистые серые глаза скуют все ее чувства. Но все же она слегка трусила.       – Я могу свести синяки, хочешь?       Над нею склонился Теодор Нотт. И колени под ее лопатками принадлежали Теодору Нотту.       – Ч-что?..       Святые связки Мерлина, ее голос царапал похлеще наждачки.       – Я тебя вытащил, но вот тут, – он поднес к ней ладонь с длинными, элегантными пальцами и слегка провел ими по шее чуть выше яремной впадины, – у тебя отметины. От цепи. Убрать?       Его касания несли облегчение. Мягкие.       – Не надо.       – Почему?       – Ну, ты же не сводишь.       На обоих запястьях Нотта красовались повязки. Раньше, издалека, они не резали глаз, ведь бежевая ткань почти сливалась с его довольно смуглой кожей. Да и рукава несомненно дорогой темно-синей рубашки были застегнуты. А сейчас Нотт закатал их до локтей, и вблизи Гермионе открылись мелкие пятна крови на внутренней стороне его мускулистых предплечий. Она моргнула и сузила глаза. Либо Нотт в совершенстве овладел чарами гламура, либо его обделили меткой. Ни намека на уродливый череп и змею, что низвергла чистокровных до комнатных псин.       Нотт пожал плечами, на гладких щеках проступили обольстительные ямочки. Он глядел ей прямо в глаза. Нефритовые, – Гермиона верно подобрала слово. Необычный и редкий оттенок его радужек завораживал. Глубокий зеленый, не травянистый и не изумрудный, и даже не определишь, теплый он или холодный. Проступали и золотистые росчерки, и мурена. Гермиона никогда не встречала подобных глаз. И отчего-то не обращала на них внимание в Хогвартсе. Она мысленно фыркнула. У нее была аллергия на все слизеринское.       – Достаточно, – процедил Малфой.       Все еще не настоящий жених схватил ее за руку и дернул вверх, отчего Гермиона снова впечаталась спиной в его грудь. Он уронил ладони чуть ниже ее локтя, стиснул и застыл так.       – Ей уже лучше.       Голос Драко Малфоя был ледяным, по-настоящему стылым, настолько морозным, что у Гермионы в комок съежилось сердце. Как хорошо… Малфой сам не позволит забыть, кто он. Кто она для него. Благодарная Гермиона смаковала острые сосульки в этом странно-бархатном голосе, звенела по ним оттенками: мерзлый, хладный, северный, суровый, студеный… фростовый. Гермионе понравилось: у Малфоя фростовый голос, ледниковый, как хвост кометы. И руки у него ледниковые.       Нотт поднялся тоже, шагнул к ней – вплотную. Гермиону зажало между двумя мужчинами. Казалось, в спертом воздухе вот-вот разразится буря. Ее связанная путами магия встрепенулась. Здесь явно что-то происходило. С ними – и с нею тоже. Невольно Гермиона дернулась назад, но Малфой стоял глыбой вечного льда и по-прежнему сдавливал ей руку. Тонкий шелк платья совсем не спасал от снежных пальцев. Лопатки сковало морозом, а от близости Нотта постепенно разливался жар. Теодор Нотт касался ее тела, нагло – живота, груди. Гермиона буквально словила, как по коже пошли пунцовые разводы смущения. На затылке выступила испарина, которую Малфой обдал своим фростовым дыханием. Вдох-выдох, вдох-выдох. Рваный, сквозь зубы. Мир снова качнулся, и Гермиона скользнула взглядом вверх. Лицо Нотта раскололо ухмылкой – на один бок, мрачной и едкой, насмешливой, глумливой, и он ее уже не скрывал. Ее целитель сощурился и сверлил Малфоя глазами. Ноздри Гермионы раздулись – от Нотта пахло упадком. Вроде бы шоколадом, но не совсем. Густой сладостью с крупицей соли. Ей хотелось плюнуть на все и шагнуть с обрыва в бездну. Эти приторные нотки… нотки греха. Голова кружилась. Запахи двух высоких, таких подавляющих слизеринцев смешались, но не перебили друг друга, а скорее… дополнили?       В ярких нефритовых глазах вспыхнул блеск азарта. Да что с ним не так?       – Драко, твоя невессста пришшшла в сссебя?       – Да, мой Лорд.       Теперь фростовый голос Малфоя растаял от фальшивой почтительности. Гермиона скривила рот, пока никто не видел.       – Антонин, что там? С древом? Ритуал удалссся?       – Как я и полагал, мой Лорд.       От Долохова ее передернуло. Когда-то ей удалось застать его врасплох и даже наложить Обливиэйт. Именно Долохов и подстегнул ее увлечение играми с памятью и разумом. Из-за него Гермиона открыла новое противоядие. Из-за него придумала и новый яд. Долохов всю войну бросал ей вызов. Бывало, что вырывался вперед. И за это Гермиона еще пуще ненавидела ученого Пожирателя.       – Все в Атриуме видели, как откликнулось древо Малфоев, – Долохов проскрипел ответ ровно, но в обращенных к Гермионе черных глазах пылал фанатичный огонь. – Их родовая магия смирилась с ней. С самого начала…       – А это значит, – снисходительно продолжил за него Волдеморт, – что нашшша задумка удаласссь, несссмотря на мелкое недоразумение. Мисс Грейнджер, вам что-то извессстно об этом?       Теодор мазнул ее по руке и ушел в сторону, так что Гермиона попала под прицел острого взгляда. На фоне алых нечеловеческих глаз лысая голова Волдеморта и жалкое подобие его носа просто терялись. От Темного Лорда исходила мощь. Шрам Гермионы заныл и разъел кожу, проклятые буквы словно налились серной кислотой. До этого, в обмороке, ее душа искупалась в агонии, но сейчас самый злой волшебник одним лишь вниманием мучил ее тело. За спиной Волдеморта ей почудился дух Беллатрисы.       «Была – не была. Беллатриса – умерла». Гермиона гордо вскинула подбородок, в совершенно гриффиндорском упрямстве. Чем отчаяннее боишься, тем выше нос. Сейчас ей не отказывали в глубоком, длинном вдохе. Атриум был полностью разгромлен. Волшебный потолок с золотистыми надписями весь изрезался лучами проклятий, так что изящные, мощные росчерки превратились в жалкие лохмотья бессвязных букв. От уродливой статуи сделанных из искаженных тел маглов волшебника и волшебницы откололись руки и ноги. Пожалуй, эти обрубки смотрелись правильно – статуи постигла самая справедливая участь. В нос бил ядовитый запах гари, но это никого не волновало. Народу почти не осталось. Кроме их троих с Малфоем и Ноттом, и, конечно, Волдеморта и Долохова, Гермиона заметила лишь Кингсли да исхудавшего Перси Уизли.       – Лонгботтом в коме, – кисло сообщил нынешний министр и одновременно ее бывший друг.       Слава благочестивому Мерлину. Пока все с ума посходили, кто-то шарахнул-таки в Невилла проклятием. Гермиона подавила облегченный стон.       – Ясно.       – Ты знаешь, кто… помог Уизли?       – Нет.       – Прошу вас, Темный Лорд.       Тотчас голову Гермионы пробил таран легилименции Волдеморта. Она даже не успела как следует удивиться, отойти от одного потрясения, как на нее сразу же обрушилось другое. Гермиона позволила ужасу затопить ее: нечем дышать, ломка в горле, злость на Рона – за то, что сунулся в пекло… Ее отчаяние и бессилие. Безносый урод не церемонился, основательно вытряхнул все ее грязное белье. Хорошо, что Гермиона сумела подсунуть ему удушье от наручников. Эта тварь, по ошибке природы назвавшаяся Темным Лордом, опять зашипела как настоящая змея.       – Она не зззнает имени предателя. Она хочет к Уизззли, но не уверена. Она не догадываласссь о нападении.       Никогда в доброе сердце Гермионы не закралось бы подозрение, что взгляд Кингсли может так больно жалить. Однако говорил он с прежним спокойствием:       – Значит, по этой статье невиновна?       Волдеморт молча шарахнул Экспульсо – Кингсли Бруствер посмел усомниться в его способностях вскрывать разум. Вместо него заскрипел Долохов:       – Пока не доказано обратное.       – Продолжжжаем, – ласково велел Волдеморт. – Драко, мой мальчик, где кольца?       – У меня в кармане, мой Лорд.       Без указаний Нотт скользнул в мантию бывшего сокурсника, пробрался во внутренний карман и вытащил два старинных кольца. Они тускло блестели серебристым, под стать глаз Драко Малфоя.       – Мне снять наручники? – негромко спросил Перси.       Странно, что подозрение в измене не пало на него. Все-таки здесь бились его родные братья.       – Только после магической клятвы, – отказал Долохов.       Малфой выпустил ее из плена, встал перед ней и тут же учтиво подал ей руку. Гермиона моргнула. Драко Малфой протягивал ей руку? Осторожно, стараясь не коснуться ледяной кожи, она схватилась за его рукав чуть выше наручников. Ей стало еще холоднее. Здесь ее будущий муж, но никогда Гермионе не было настолько одиноко. Ей не хватало… чего-то. Чего-то, что бы сделало ее цельной.       – Позовите Люциуссса с Нарциссой. Всссе-таки, единссственный нассследник Малфоев сссобирается обручитьссся ссснова.       Забота Волдеморта напоминала издевку.       Родители Малфоя вошли, тихо и степенно. Их лица застыли равнодушными масками, в серых глазах Люциуса сверкал знакомый Гермионе лед, Нарцисса смотрела только на сына, почти не мигая. Может, красота старших Малфоев скована чарами неувядания? Безупречны во всем. Прически – волосок к волоску, у Люциуса низкий хвост, перевязанный черной лентой, у Нарциссы – элегантный пучок на затылке. Платье Нарциссы сидело роскошно, полуприлегающее, с длинной кружевной юбкой, густо-зеленое, истинно слизеринское. Галстук Люциуса тоже зеленый, в тон подкладу тяжелой мантии и платью супруги. Сплошная элегантность аристократов. Восковых, как фигуры в музее мадам Тюссо. Туда Гермиона вместе с мамой и папой ходила каждое лето, чтобы поглазеть на британскую королевскую семью. Навеки застывшие в воске совершенные принцы Уильям и Гарри будоражили Гермиону, и она робела и цеплялась за теплую ладонь мамы. Ее мама была живой… Вокруг глаз миссис Грейнджер собирались лучики смеха, а кудрявые волосы всегда бунтовали. Из пучка безразличной Нарциссы Малфой не выбилось ни единой прядки, ни одна складка не портила мантию Люциуса. А ведь совсем недавно эти чистокровные бросались смертельными проклятиями.       Кстати, сколько прошло времени?.. В обмороке перед Гермионой пронеслись добрые пять лет жизни.       – Начинайте! – елейно приказал Волдеморт.       Малфой аккуратно тронул пальцы Гермионы и, с уже привычным совершенно пустым взглядом поверх ее макушки, бесцветно произнес:       – Я, Драко Люциус Малфой, прошу тебя, Гермиона Джин Грейнджер, стать моей нареченной. Перед всеми свидетелями я обещаю любить тебя и заботиться о тебе, пока смерть не разлучит нас. Я желаю взять тебя в жены со всеми твоими недостатками и достоинствами и предлагаю тебе себя со своими недостатками и достоинствами. Я помогу тебе, когда ты будешь нуждаться в моей помощи, и я обращусь к тебе, когда мне нужна будет помощь. Я выбираю тебя как женщину, с которой я буду проживать свою жизнь.       Гермиона решила, что ложь слетала с его слизеринского языка слишком гладко. Мысли скакали. Догадался Малфой или нет? Понял, что сотворил Невилл? Во всяком случае, льдистый блондин не показал виду и покорно сыграл свою роль. Теперь настал ее черед. Она вздохнула. Нутро снова скрутило. У нее не было выхода. Пришлось заставить себя разлепить треснутые губы.       – Я, Гермиона Джин Грейнджер, прошу тебя, – она перевела сиплое дыхание, – Драко Люциус Малфой, стать моим нареченным. Перед всеми свидетелями я обещаю заботиться о тебе, пока смерть не разлучит нас. Я желаю взять тебя в мужья со всеми твоими недостатками и достоинствами и предлагаю тебе себя со своими недостатками и достоинствами. Я помогу тебе, когда ты будешь нуждаться в моей помощи, и я обращусь к тебе, когда мне нужна будет помощь. Я выбираю тебя как мужчину, с которым я буду проживать свою жизнь.       По крайней мере Гермиона не совсем покривила душой. Никто не одернул ее, когда она самовольно выпустила слово «любить» из клятвы, что поколениями сковывала уста Малфоев.       Малфой взял кольцо и медленно надел тонкий ободок на безымянный палец левой руки своей невесты. Кольцо было очень красивым. Не вычурным, а довольно изящным, из благородной платины и с ослепительным прозрачным камнем посередине. Камень сверкал тысячью граней. Наверняка бриллиант.       – Этим кольцом я вверяю тебе свое тело, сердце и душу, – продолжил ее жених.       Не успела Гермиона коснуться пальцев Малфоя, как тот буквально вырвал свое мужское кольцо из ладони стоявшего рядом Нотта и с силой насадил его поверх того, что осталось от предыдущего брака. Гермиона невольно закусила губу. Это ли не вопиющее нарушение этикета и намеренное оскорбление ее как нынешней невесты? Однако снова никто не отпустил ни единого замечания. Гермиона сглотнула и отчеканила:       – Этим кольцом я вверяю тебе свое тело, сердце и душу.       Раз она не сама окольцевала Малфоя, то вся эта клятва – просто пшик.       – Игла, – вступил Долохов.       Ох, чтоб его тролль подрал! Гнусный интриган! Такого подвоха Гермиона никак не ожидала. Она пискнула: Малфой без зазрения совести проткнул ей указательный палец и капнул ее кровью на свое кольцо. И тут же выдавил каплю уже своей крови на ее бриллиант.       Как и древо, фамильные кольца мгновенно приняли подношение. Будто голодные чистокровные вампиры.       Раздались жидкие насмешки хлопков.       Вдруг Малфой притянул ее к себе все еще скованными руками и легко клюнул в щеку. Гермиону прошил разряд молнии. Его губы вовсе не ледяные.       – Ну что ж…       Подчеркнуто спокойный Кингсли напомнил, что у всех еще есть дела. А Волдеморт – сам и вслух – пробормотал Эванеско. Наконец-то запястья невольных помолвленных стали свободны.       – Отныне ты связана цепями, что гораздо прочнее, милая, – съязвил Темный Лорд. – Теперь твоя судьба неразрывно сплетена с жизнью моих подданных.       Гермиона была сыта по горло. День выдался чрезвычайно щедрым на события, которых она не просила. Грызня с Кингсли, почти нападение Долохова и эти драккловы наручники. О, будь у нее больше времени, вряд ли Гермиона подставила бы запястья.       Малфой – Рон – обморок – Нотт – Малфой.       – Мы закончили церемонию? Теперь я уже могу откланяться?       Ее колкие фразы сочились нарочитой книжностью.       – С этого дня тебе придется следить за манерами, – отрывисто бросил Малфой. Он все также стоял неприлично близко, почти касаясь ее груди своим мощным торсом. Видимо, на войне семья высокородных Пожирателей не затягивала пояса. – Надеюсь, это неунылое платье не твой единственный приемлемый наряд. Тебе нужно следить за внешним видом, чтобы не опозорить род Малфоев.       Сразу же вспомнилось, как на третьем курсе его нос чудесно хрустнул под ее костяшками. Она не прочь услышать этот звук снова.       – Ты мне не хозяин, чтобы диктовать, как одеваться.       По лицу Малфоя наконец-то расползлась знакомая Гермионе с детства гаденькая ухмылка.       – Это вопрос нескольких месяцев, Грейнджер, – напевно произнес он. – Наша помолвка не продлится долго, мы просто соблюдем положенные нормы светского этикета и дадим моей матери достаточно времени, чтобы подготовить торжество, достойное Малфоев. Так что начинай привыкать. Если не знаешь, как себя вести, можешь обратиться ко мне за указаниями.       Гермиона закатила глаза и откровенно фыркнула. Не дождется. А Малфой, будто не ляпнул только что несусветную чушь, поднял руку и провел по ее щеке кончиками пальцев.       – В нашей семье мужчины властвуют над женами безраздельно, – тихий, змеиный шепот не скрывал угрозы.       – Как невесте моего сына, мисс Грейнджер не пристало жить в убежище Ордена, – подал голос Люциус Малфой.       Что? Гермиона оглянулась на Кингсли, но министр упорно не смотрел в их сторону. Ее новоявленный жених – Драко без кальсонов Малфой – сухо фыркнул ей в ухо.       Мерлин, в какую передрягу она угодила?

***

      Tempora mutantur et nos mutamur in illis. – Времена меняются, и мы меняемся вместе с ними. (Латынь).