Страсть передается по наследству

      «СМЕРТЬ РАБАСТАНА ГЛУБОКО ПОТРЯСЛА МЕНЯ»       Заглавные буквы с передовицы тараканами заполонили глаза. Грязно-рыжие, усатые, кусачие — так бы и хлопнуть каблуком, наверняка щёлкнут. Гермиону едва не вывернуло скудным сухарём, который она съела… когда-то. Вчера? Горло царапнуло.       Святая Цирцея, до чего же её мутило, и свежесть летних деревьев не спасала от недомогания. Даже здесь, в сердце леса Дин, в лагере мятежников, смерть воняла свежим типографским оттиском.       Срочный выпуск «Ежедневного пророка» со слабым свистом свалился с неба: мелкая сипуха прицелилась к Джинни и просто выронила газету той на голову. Увесистый парусиный ком новостей: из плотной вощёной бумаги, к тому же цветной.       И сплошь в колдографиях раскуроченного двора Хогвартса.       «ВОССТАНИЕ МАНДРАГОР»       Мелкие глотки воздуха, неровные и рваные. Дыши. Дыши, Гермиона, но не вдыхай слишком глубоко. И, пусть сквозь слёзы, — смотри. До чего же туго она дышала… А смотрела — опасливо, но всё-таки жадно.       Вся земля во дворе вокруг родной цитадели знаний была усыпана осколками радужных витражей: синих, зеленых, розовых, оранжевых, фиолетовых, красных. Острая мозаика с блёстками, припорошенная ошмётками хоботков тентакулы и жирных, даже сочных дьявольских силков, стружками ножек от кованой скамейки и какой-то тряпкой, похожей на застиранное, рвано-жёлтое знамя Пуффендуя. Точно: у мохнатого добродушного барсука пасть разорвана.       Напрочь.       Гермиона судорожно сглотнула, когда наткнулась на ещё один заголовок.       «АНТОНИН ДОЛОХОВ ПОЖЕРТВОВАЛ СОБОЙ РАДИ УЧЕНИКОВ ХОГВАРТСА»       Зажмурилась до хруста глазных яблок. Вздохнула до спазма в лёгких. Список, такой затёртый до дыр, бил фамилиями прямо в темечко.       Долохов.       Нотт.       Роули.       Яксли.       Кэрроу.       Лестрейндж.       Малфои.       Разве Гермионе не нужно прыгать от счастья?       Долохов, и как его земля столько лет носила, как пробка вылетел из списка. А ведь он его не зря возглавлял. Близнецы Кэрроу и Рабастан рядом с ним — мелюзга.       Антонин Долохов — первый среди прочих равных, первый среди самых неуловимых Пожирателей, самых недосягаемых. Самых, наряду с Драко, виновных.       Гермиона не знала, что чувствовала в связи со смертью Антонина Долохова. Вдруг пришли на ум его последние слова ей, в тёмном коридоре Хогвартса. Голос Долохова был незабываем — скрипучий речной песок:       — Что нужно, чтобы увидеть ядро проклятия?       — Вскрыть магический отпечаток пострадавшего.       — Что нужно, чтобы обратить проклятие вспять?       — Разбить проклятие на составляющие и для каждого наложить противоположное заклинание, убедившись, что чары не погасят друг друга.       — Блестяще. Что нужно, чтобы изобрести необратимое проклятие?       О, Гермиона хоть и не произнесла тогда ответ, но смекнула. Заложить в само проклятие противоположные чары, заставить их работать вместе. Тогда невозможно будет подобрать ключ.       И ведь Долохов нарочно навёл её на озарение.       Судьбой им было уготовано стать врагами. Как говорится, на роду написано, магией выжжено. Они врагами и стали, врагами ярыми, ядовитыми, и разве не беспощадными? Воздух меж ними трещал каждый раз, когда они сталкивались в битве умов. Однако при той встрече Долохов менторствовал вполне себе мирно и ласкал Гермиону чёрными провалами глаз, как любимую бойкую ученицу. Обожаемую, недосягаемую. Он страдал от одержимости к ней, Гермиона вся вымазалась его томными флюидами. Сыпал и сыпал загадками, расплачиваться за которые во время войны Гермионе приходилось пачками мертвецов. Учил её жестоко и на практике. А сам — взял и столь безмозгло угодил в ловушку Парвати Патил?       Губы Гермионы презрительно скорчились.       Пожертвовал Антонин Долохов собой, ну как же. Жизнь и честь ради мирного Хогвартса положил.       Заигрался он — в похоть и произвол. В принуждение. Над бедной ведьмой с насильно врученным лицом Гермионы. Мерлин… Бедная, бедная Падма. А Гермиона не поняла, не вникла, даже и не заметила, что Падма оказалась между молотом и наковальней. Воздух опять начал душить Гермиону, клокотать иглами в гортани, а потом странная мощь извне заставила её глубоко наполнять им грудь и опустошать её, мерно. Она прогулялась глазами по статье-некрологу «лорду Антонину Долохову».       Что ж… Его тщеславие посмертно смазали сливочным маслом.       «Герой. Гений».       Грандиозный гадёныш.       Падме и Парвати «Пророк» не пожертвовал, разумеется, ни единой буквы. Ни злой, ни доброй. Будто сестёр Патил в злополучных теплицах и вовсе не было.       Скованная ступором Гермиона никак не могла облечь в слова, как она относится к сегодняшним красочным новостям. Сгусткам траура.       Парвати… нет. Падмы — нет.       Всё, что Гермионе оставалось — это с разинутым ртом растерянно пялиться на карикатурно искаженные колдографии. И дышать, с натугой. Пробираться к своим эмоциям сквозь болото хлюпающей крови в ушах. От жёстких, негнущихся страниц «Пророка» помимо свежей типографской краски веяло растерянностью — так и задумано? Лазарет Хогвартса смердил паникой, на весь разворот. Забитые под завязку койки, бурые простыни, оторопелые рты студентов. Рты нараспашку — на лицах сплошь в багрово-синюшных царапинах, щедро сдобренных летейским бальзамом.       Порядок действий раскрутился перед Гермионой ковром.       Летейский бальзам коварен, несёт облегчение, но только внутри. А снаружи он всё равно что рябой. Выход Гермионе известен. Чтобы после бальзама не осталось неприятных, словно въевшихся в кожу шрамов, следует разбавить его рябиновым отваром и настойкой растопырника один к одному… Смазывать три-четыре раза в день, на ночь по возможности наложить влажную повязку.       Прошлые годы и опыт целителя вцепились в неё крепко-накрепко, как шипы чертополоха, а потом впились в мысли — присосками. Премудрость старухи Войны высасывала спутанные мысли, точно необратимое проклятие. От того, что Гермиона не понаслышке знала и как лечить такие раны, и как покалечить чтоб уж наверняка, её зудело ногтями раздербанить свой собственный мозг.       Вот сломанная детская рука, маленькая кость белеет из разорванного рукава мантии на локте.       Обезболить с помощью заклинания местной немоты мышц, точечно бросить Эпискеи, как следует залить рану чистым бадьяном, щедро промыть тщательно направленной струёй Агуаменти пура.       Вот чья-то распухлая лодыжка, тоже крохотная, что птичья цевка. Обеспечить полный покой, прохладная повязка по технике Дезо-Винготт.       Вот… кажется, опять первокурсник? Всколоченный, чумазый, с маской ужаса на чересчур юном для Хогвартса личике.       Железно — к опытному целителю разума, но прежде заручиться письменным согласием от опекунов. А если опекуны погибли в битве — мягко поговорить с мальцом самой, стараясь не забиться в судорогах от помешательства.       Страницы «Ежедневного пророка» — оружие массового поражения. Они — её пыльное стекло, сквозь которое в очередной раз разверзлась баталия людской ненависти, коя крушила жизни столь безжалостно, что Гермиона как ни силилась — а не смела отвести взгляд.       И тут… её тронули. За шею. Пальцами, которые почему-то чувствовались вражьими, чуждыми. Толстыми. Гермиона резко отпрянула, спиной неуклюже наткнувшись на мраморного как статуя Тео. Теперь из «Пророка» её кололи голубые глаза Минервы Макгонагалл. Налившиеся пузырями, навыкате.       — Миона… — будто с неприрученной ланью поделикатничал Рон. — Ты… как? — И, внезапно проявив отнюдь не природную для него чуткость, добавил: — Кроме них троих, как я понял, в Хогвартсе никто не погиб.       Спину тряхнуло.       — Утешитель года, — из-за плеча Гермионы пропел Тео.       Глаза Рона сузились, замерев на ладонях Тео, которыми тот обнимал талию Гермионы. Она с хрипом сглотнула. Глотать, как и дышать, удавалось еле-еле. Чего от неё добивается Рон? И — сейчас? Разве не ясно, что для разборок не самое удачное время.       Настало время плача.       Гермиона втиснула лопатки и ягодицы в тело Тео, но тот — отшагнул.

***

      Она оперлась на него, а он её оттолкнул. Забарахтался в пустоте — той самой, дымной и жгучей, что выела желудок после того, как Малфой во второй раз уже свалил к Тёмному Лорду. И что Тео осталось, как маньяк хватать судорожные вдохи и выдохи Гермионы, умиляться нелепыми «мионами» Рональда Уизли?       Тео клацнул зубами. Миг, и Гермиона оглянулась на него, в мокрых карамельных глазах — огромный знак вопроса, а у Тео — дуля с маком вместо ответа. Ей нужно участие. Мужское плечо. Его, Тео, плечо. Но он… просто он идиот. Снова, в который раз, и опять Тео поиграл с этим инфернальным огнём. Он азартно бросил ментальные кости, когда полез в разум Гермионы без Драко. Хотел, чтобы она свихнулась не от горя, а от невообразимой тяги к нему? Отдалась тут же — на поляне? Нет, нет-нет-нет. Тео сделал ставку, и не прогадал. Можно сказать, Гермиона сама надоумила его попробовать одну штуку…       Волшебная палочка Драко. У неё получалось колдовать изощрённее, если она использовала просто воспоминание об ощущениях от древка Малфоя. А Тео — он же вкусил малфоевской сахарной крови? Вот и посмел выкинуть тот же кульбит, провернуть тот же трюк.       И удалось попастись в голове Гермионы, при этом её не трахнув. Скорее, наоборот. Не то чтобы Тео не хотел её плотской любви, Тео не глупил в самообмане. Он уже полакомился запретным плодом. Он исходит слюной от тоски по её ведьмовскому соку.       Но… если Тео прямо сейчас сгребёт Гермиону в свои объятия, то даст ей ложную надежду. А ей он не мог соврать. Только не ей. Он — заботился о ней и пятился от неё. Пусть её магическое ядро к нему взывало. Трепетало от близости Тео. Он — заботился, ради блага Гермионы и даже ради блага Драко. Это необходимая боль.       Тео осознал, что ему самому очень больно.       Больно-очень-больно-очень-больно-очень-больно-больно-больно…       Пифия, его родная, настоящая Пифия, та чокнутая ведьма без возраста, что лелеяла его маму — ушла. Умерла, упорхнула в небытие… На глазах Драко Малфоя, из всех. Грудь Тео тоже сдавливало тисками, он тоже чудом дышал. Последние слова Пифии подарены ушам Драко Малфоя. А не ушам Теодора Нотта — её внука по крови.       — Теодор, будьте любезны отвести Гермиону ко мне в шалаш, — вежливо вмешался мистер Грейнжер. — Ей стоит прилечь.       Мистер Грейнджер? Тут, возле них? Конечно.       Грешным делом, Тео забыл о нём.       Дар Тео вздрогнул, встрепенулся, а сам он бочкой вылетел из сознания Гермионы, с тяжёлым сипом, который Тео постарался подавить в зародыше. Забавно всё-таки, как ему удалось не нырнуть в колодец обоюдного вожделения. Отведал крови Малфоя — и этим всё сказано, что ли?       Крови Малфоя и Гермионы.       Его воротило от трюков магии с её незыблемым предназначением и законом рока. Вкусная кровь? Сладкая? Ну коли так — будьте любезны, любите и процветайте. И ни шагу назад.       И никто, тем более Гермиона Джин Грейнджер, в том не виновата. Бледная, бледная Гермиона. Дрожит. Мечется по его глазам, с выражением недоумённой обиды. Она — разочарована, и это как иглы с кислотой, аккурат под толстую кожу.       А что изначально была за игра? В соблазнение и соблазн. В соперничество с Малфоем, в подначивание и расшатывание нервов. Тео Нотт столь давно в такую игру играл, что тасовал правила не хуже заправского шулера.       Завлекал Гермиону тем, что трахнет её — жестко и эгоистично?       О, как он её трахнул… До сих пор огонь кипит в венах.       Обещал взаимную и бескорыстную любовь?       Нет-нет-нет-нет-нет-нет…       Так зачем же ему…       Больно-очень-больно-очень-больно-очень-больно-больно-больно…       Прекрасное личико Гермионы перед ним застыло, и вдруг в нём проступила раненая гордость — неподвижными пятнами тусклых глаз и окаменевших век, каких-то засохших скул. До чего её не красит эта тоска.       Она отпрянула от Тео, равно так же, как чуть ранее отпрянула от Уизли.       Видит потаскун-Мерлин, Тео больше не способен терпеть.       Отец Гермионы напряжённо ждал, когда Тео выдавит хоть пару приличных фраз. Мистер Грейнджер, вроде бы, с вежливой непреклонностью попросил проводить её?       — Сию минуту, сэр, — отозвался-таки Тео и потянул родную ведьму прочь от Рональда Уизли и его шершавого сочувствия. Гермиона перебирала ногами только потому, что Тео ласково влёк её за собой. Вход в шалаш — «вигвам», как она окрестила скромные жилища мятежников — и секунда слепоты. Оторопь. Потом Тео сощурился и разглядел комковатые очертания топчана, подтолкнул туда Гермиону, буквально заставил упасть на жёсткое ложе. Жаль, нет добротного одеяла вместо худой простыни, он бы её накрыл. Гермиона крупно дрожала. Тонкие ледяные пальцы вцепились в ладонь Тео так, что на той наверняка проступят следы от полукружий её довольно длинных, однако полу-обломанных ногтей. Она точно мухоловка цеплялась за Тео отнюдь не от отхватившей её душу и тело страсти. То была му́ка. Агония.       Гермиона нуждалась в участии.       Да-да-да-да-да…       Он постиг её очаровательную безмолвную песню Сирены — из страдания и потребности в нём, чуть ли не ломки.       Тео не тот мужчина, кто может…       Нет-нет. Нет.       — Не уходи, пожалуйста, — с мольбой пробормотала Гермиона. В груди Тео встал ком.       Воздух схлопывался, это все лазареты так воняют бадьяном? Она дышала свежо, но трудно. Вдохи и выдохи лопались на её нежных губах. И вдруг: — Я обрадовалась, что Рабастан умер. Как думаешь, он сам?       Этот трус?       — Кто бы Лестрейнджу позволил, — неожиданно для себя хохотнул Тео. — Клянусь мошонкой Мерлина, Тёмный Лорд прижал этого полоскуна Лестрейнджа к ногтю и вытряс весь прогнивший мозг до самой последней, гнусной мыслишки. А потом заавадил его. Ну и приказал подбросить в Хогвартс, раз там суматоха. Не удивлюсь, что с этим поручением велено справиться Родольфосу.       — Таков его метод э-э… работы с… паствой?       Верно подмечено, родная.       Сверхведьма.       Тео откинулся назад, капризные ветки из стен шалаша впились в спину. Хорошо — чем не шипы роз? Похоже на его любимый сорт чёрных роз с чёрными острыми шипами: Inevitabilis. Неизбежные… Тео прикрыл глаза, вдавил спину сильнее. Пожалуй, такие направленные уколы и весьма приятны.       Отвлекают знатно.       — Повелитель не пекарь, он не печёт пряники. Только кнутом щёлкает, — простая истина о буднях Пожирателей, родная.       — Круг взаимной ненависти, верно? — Тео хмыкнул. Он догадывался, чем занята Гермиона. Забалтывает себя, отвлекается. Сушит тон, не трёт уголки глаз. В Хогвартсе она ведь не особо сблизилась с Падмой, а тем более не общалась со второй Патил. Но в его Гермионе волей-неволей плескалось гриффиндорство.       Не догадалась. Не предотвратила. Не исцелила.       Бич груза навязанной самой себе непомерной вины.       Его золотая, глупая девочка.       — Я чувствовала, как ты изучаешь «Пророк» моими глазами, — призналась она. Заставила Тео слегка повернуть голову влево, чтобы слиться с ней взглядом в царившем вокруг полумраке.       — И каково? — каково это чувствовать в голове присутствие Тео без щита льдистой — фростовой — окклюменции Малфоя, но и без дикой, яростной обоюдной страсти. Выходит, Тео исхитрился да нашёл рецепт: хоть Малфоя рядом и нет, но его практически королевская чистая кровь, а, значит, его чистокровная магия — вот она, рядом. Внутри. Внутри них обоих. Тео и зачерпнул от магии Малфоя, чтобы слиться с разумом Гермионы.       По спине хлестнула плеть вездесущих мурашек. Они трое… учились обуздывать магию триады. Совали лапы в капкан, где вместо сыра — всевластие. И отравленное счастье. Незаметно Тео отодвинулся от Гермионы и высвободил свою руку из её отчаянного захвата.       Ладонь сразу стала пустой, будто полой. Следы от её ногтей багровели благословлением — возле его линии жизни.       — Каково это, ощущать, как я орудую у тебя в голове без того, чтобы сходить по мне с ума и без поддержки Драко? — уточнил Тео.       «Зачем тебе этот светлый ум, это ослеплённое доверие, родная?..»       Вместо того, чтобы выдержать ищущий взгляд Гермионы, Тео теперь вперился взглядом в дверной проём, за которым плясали солнце и лето. И блестел свет, будто в конце тоннеля.       — Как пропитанная слабым раствором спирта вата. Жжётся, но приятно.       Вот же… начитанная — мегера.       — Тебе нужно отдохнуть, родная, — заботливо изрёк Тео. Ему нужно уйти. Бежать, сбежать от неё, пока не поздно. Скорее почувствовал, чем увидел, что Гермиона протестующе скривилась. — Не спорь. Сначала наш трах, потом подземелье и пытки. Тебя огрели Круцио. А затем тебя потрясла встреча с твоим отцом. И этот гудящий лагерь. Ты растратила себя.       — Ты… побудешь со мной?       Осознает ли Гермиона, о чём его просит? Она льнет к нему, и разве не о том Тео мечтал? Но если он сломается, если рассыплется трухой перед ее голыми чувствами — то что останется от него самого? От главнейшего смысла его никчёмной жизни? Тео еле удержался, чтобы не пробить затылком троллеву веточную стену. Разбить себя в кровь, вдребезги, но не та кровь ему необходима — не кровь Гермионы, не кровь Драко, нет-нет-нет-нет-нет.       Он медлил с ответом. Припухший рот Гермионы трясся.       И кто из них больший монстр? Драко Малфой или Теодор Нотт? Оба вонзались в неё не только собой, но агонией, оба причиняли ей боль. Какая боль нестерпимее: общая боль тел или разделённая боль душ?       Боль в Тео укоренилась настолько прочно, что он сам и стал ею — болью.       Значит, он тоже должен полоснуть по руке кинжалом. Чтобы его кровь пролилась как у       Драко — искуплением. Признанием поражения перед… перед ней.       И собой.       Тео приподнялся с топчана.       — Спи, — нежно мурлыкнул он.

***

      Стоит только ослепнуть, и мир сразу же наполнится мириадами иных ощущений. Стоит заволочь глаза чернотой — и под веками вспыхнет радуга оттенков и вспышек. Ты словно оказываешься посреди космоса, в темноте, однако в звёздной гуще событий. Твое тело гудит, пружинит до предела, чтобы из мужского перетечь едва ли не в звериное, чуткое, хваткое и готовое к броску — разве тогда его животные инстинкты не напоминают чуйку оборотней?       Острый нюх.       Обостренный слух.       Острейшая чувствительность кожи.       Все это обрушивается на слепца, дабы свести с ума. Всё это меняет сокровенное я. Разве не безумец в безумном порыве возьмёт и хоть на миг лишит себя глаз? Хоть на секунду станет слабым и уязвимым. Разве нельзя спорить, что сей смельчак тронулся рассудком?       Добровольно.       Тео добровольно ослеп.       И сейчас он шёл вперёд — уже ох как долго — с крепко-накрепко зажмуренными глазами. Под ногами, втиснутыми в какие-то магловские тряпочные туфли на хлипковатой прорезиненной подошве, жалобно похрустывали лишённые последней милости ветки. Полы его широкой мантии — и какого тролля Тео не додумался бросить её в лагере? — с неуместным упрямством цеплялись за ежистые клубки кустов и даже крючковатые корни деревьев. Не корни, а наглые грабители, так? Пальцы на ногах Тео немо ныли от столкновений. Подвёрнутую недавно лодыжку жгло. Мерзость, но… Он — не видел, он — чувствовал. О, в мыслях Тео ярко представил, что корни окружных деревьев смахивали на жилистые щупальца дряхлого, усохшего кракена. Дремучие и дрянные. Без сомнения, деревянные. Наверняка корни гроздьями вспучивались из тенистой, но какой-то вялой белёсой земли, изошедшей зияющими пустотами и трещинами — от нападок алчных до воды упырей. Обращали лесную тропку в невзгоду и горесть. Кусая язык, Тео то и дело ругался себе под нос. Спотыкался, то тут, то там. Вот и бей себя в грудь теперь, мол, здешний лес не коварный — да как бы не так. Помнится, давно вымершие друиды охотились в лесах за своим особым, сакральным деревом, с которым разделяли душу… Ради своих обрядов друиды не жалели жертвенного добра.       Тео — шёл. Шагал. Сквозь густой лес. С упорством родовитого Нотта. Листья царапались, били его по щекам, хлёстко, но невыразимо приятно.       Дождя давно не было.       Сколько идти ещё?       Раздув ноздри, Тео принюхался: мантия запылилась. Однако не изорвалась. Эту мантию — чёрную, длиною до пят, из плотного шёлка — почётное облачение Пожирателя смерти — швырнул в руки Тео не кто иной как Малфой, сразу как соизволил вернуться с пожирательского рандеву с Волдемортом.       Позёр. Не шут, а позёр.       «На случай, если Тёмный Лорд тебя вызовет. Перед Повелителем запрещено представать в неподобающим виде».       А то Тео не вызубрил правила пожирательского этикета? Что по чести Нотту, что не по чести. Да уж колени напрочь стёрлись от самой что ни на есть подобающей, раболепной позы, в которой благонравный пастырь всея Волшебной Британии Волдеморт держал свою благопристойную паству годами. Кодла его прихвостней истово и непритворно молилась дьяволу. Лысому. Безносому. С красными зенками.       А дьявол принимал подношения сугубо Круциатусом, да?       Болью — не своей.       Волдеморт любил боль. Тео любил боль. Очень. И всё же… Любили они боль не одинаковую.       Шагая по лесу, Тео кусал и кусал щёку изнутри. Прибегал к боли будто к обезболивающему, тем сильнее раны — тем безболезненнее решения. Иначе как ему, Тео, всё-таки остаться собой? При своих чаяниях, без угрызений совести?       Малфой, стервец и его грёбанный спаситель, вернулся с вызова слегка потрёпанным, и Гермиона тут же вскочила с топчана, где спала, выбежала наружу и принялась хлопотать вокруг жениха. Тео заметил, как при виде Малфоя её дыхание прервалось, а потом она задышала часто и слегка нервно. Такое неровное дыхание рядом с Малфоем… Рядом с Тео — тоже, однако тут Тео не заострял внимания. Он предпочёл остаться в стороне. Отец Гермионы куда-то подевался, Тео его и не искал. Зачем намеренно искать чьих-то отцов, право. Тео лишь спешно завернулся в мантию Пожирателя, словно в погребальный саван. Коротко кивнул на спокойное «Как ты?» Малфоя. Как? А вот так — окоченело. Без тесных объятий. Триада… Дрожь по сердцу. Само-Авада. Похороны всех его шпионских лет.       Меж тем мятежники во главе с кланом Уизли слетелись мухами на мёд малфоевских новостей с пылу с жару. При том искоса ошпаривали Тео взглядами. Ясно как день: Пожирательские хламиды мятежникам претили. Но Тео был бы не Тео, если бы не сгримасничал в ответ на частокол лобных морщин, скомканные пружины стянутых в куриные гузки ртов и откровенного презрения в глазах бравых воинов сопротивления. Тоже ему взялись, святцы, сплошь праведники, хм?       Неужели.       Тео ухмылялся.       И только Джордж Уизли ухмыльнулся в ответ.       Поэтому сейчас, когда Малфой снова исчез по поручению Лорда, Тео шёл по лесу вслед за увалистым точно пещерный медведь Джорджем Уизли.       Со слепыми глазами — вглубь капризной чащобы леса Дин, а его путеводной звездой нынче был весельчак-полублизнец. За без малого шесть лет сотрудничества Тео приноровился к шутовской манере Уизли вести дела, приучился этого несносного Уизли… выносить бесстрастно.       В первую встречу Тео с лёгкостью прочитал его.       От цели Джорджа отомстить за смерть Фреда самого Тео лишь немного тошнило, однако от отца Тео сызмальства выучил, как наиболее выгодно использовать муки человеческие. И потому брайтонкий дом Августа Руквуда и карта защитных чар на нём стали одной из первых подачек Ордену Феникса. Джордж проглотил явство — с невиданным аппетитом. Руквуда спалили заживо — так и надо мерзавцу. В конце концов, Август Руквуд был чистокровным и должен был умереть.       Только вот вся семья Уизли — тоже неразбавленных кровей. Та ещё загвоздка… Их тоже казнить теперь, что ли? Да-нет-да-нет-да-нет. Тео резко нюхнул воздух. Лес с усердием проползал в нос — сладковатой гнильцой подвяленных диких ягод и сухой, трухлявой коры. Бил по лицу уже совсем ошалевшими листьями. Липы? Грабы? Тверды как грабли, ей-Мерлин.       Прия-я-ятно.       Джордж Уизли уводил Тео всё глубже и глубже в дебри. Дерзил сквозь зубы:       — Не отставай-ка, внучок.       Внучок-стручок, угу.       Тео не стал доставлять Джорджу удовольствия и выспрашивать, куда именно они шли. Вглубь леса — хотя, казалось бы, куда уж глубже? Вглубь. В самую чащобу, сумрачную и паутинистую, как в полузабытых прабабушкиных сказках. Грудь опять сдавило: Тео до сих пор не разумел, как справиться со смертью Пифии.       Пифия умерла.       Умерла…       Порой Тео чудилось, что и при своей почти бесконечной жизни Пифия была полумертва. А в смерти — полужива. Её пророческие миазмы будто витали в уже затхлом лесном воздухе. И звуки — вторили эхом безумного хохота. Слегка. Чуть уловимо. По крайней мере, её невнятный бред про драконов, львиц и змей зудел и зудел под кожей, будоражил нелепо скукожившееся магическое ядро Тео. Всё-таки он цеплялся за Пифию, как за родственную кровь, как за нить к маме. Цеплялся — особенно за её колдовские, нефритово-муреновые глаза, что несли в себе интуитивное знание и проклятие. Знанию — навеки предначертано стать проклятым. Пифия сошла с ума от своих смятых в безвременье видений. Гармошечных, что ли. Мама… слыла всемогущей и погибла от руки свихнувшегося супруга. Тео — никогда не ведал личных границ, пробираясь в мозги друзей и врагов.       Мог ли он сказать, что ненавидел это?       Что презирал самого себя?       Шлюху… воровку чужих грехов.       — Давай здесь, — грубо прервал самокопания Тео Джордж и со всей дури хлопнул его по плечу, так, что под веками искры вспыхнули. Раскрыв глаза, Тео ощерился. Этот Уизли, чтоб его акромантул пожрал. Горный тролль без левого уха.       Да уж, ручища Джорджа Уизли была весьма тяжела. Внезапно зрение Тео заострилось, слух — тоже. Он замер. Это место… Красиво… Их окружала арочная полутень веток, сквозь которые причудливо мерцали солнечные лучи. Прямо под носом, точнее, под ногами журчал кристально прозрачный ручеёк, на дне которого поблескивали бурые голубоватые и сероватые камни. Напахнуло родниковой свежестью и какой-то заветной магией. Поди здесь и форель водится? Внезапно Тео обуял зверский голод, и его живот громко заурчал.       Джордж хмыкнул слишком уж понимающе.       — Забавное место, Уизли, — протянул Тео.       — Ты забавен, — метко огрызнулся Уизли. — Прости, удочек я не захватил, а Авадой шарашить рыбу даже здесь я б не рискнул, пусть мы и утопали довольно далеко от лагеря. Но вот костерок мы сообразить можем. Не стой столбом, внучок. Собирай хворост.       В два счёта Тео сбросил дракклову мантию и, сев на корточки, задвигал по земле руками, точно младенец. Та была усеяна веточками и ветками, сухими, сырыми — в самый раз для костра. Тео грёб всё подряд, решив, что бывалый лесной житель Уизли сам уж рассудит, что из этого хлама пригодно для обогрева двух якобы родственников. Набрал целую охапку, даже оцарапал подбородок.       Царапина засаднила.       Мерлин, надо б побриться… А то оброс как чурбан.       Пара дней — и Теодора Нотта не отличишь от мятежника. Вон лицо Джорджа Уизли украшала густая тёмно-рыжая щетина, зрелище не для брезгливых волшебников. Особенно для таких прозревших как Тео. Сейчас ему ни к чему шпионить, ни к чему изворачиваться, и он — сознательно — держался как можно дальше от мыслей и чувств своей «Пифии». А Джордж чересчур цепко буравил глазами Тео, отчего забегали мурашки по коже. Грёбаные мурашки. Инстинкт вопил ему бежать и отсюда — без оглядки.       Дальше в чащу?       Или под обугленное крыло Повелителя?       — Бросай сюда, — практически приказал Уизли. И Тео бросил — отчего б не поддаться?       Ему и впрямь стало интересно, к чему весь этот фарс с лесной прогулкой, в духе маггловских братьев Гримм. Крошек Тео в лесу не накидал, камушков — тоже, даже зарубок на деревьях, и тех не оставил. Да он прошагал весь путь крепко зажмурившись, ради Морганы!       Тем временем Джордж уже сложил муравейник из всех собранных Тео веток. Разнородная лесная падаль, сырая и сухая вперемешку, вдруг выросла в ровную пирамиду, словно в учебнике по Арифмантике. Джордж достал из кармана скомканные ленты белесой коры — бересты. Степенно опустился на колени, тщательно подоткнул бересту в основание самодельного веточного холмика. А потом как фокусник чиркнул магловской спичкой, береста занялась совсем слабо. И Джордж принялся дуть. Вкусно повеяло дымком. Сам не понимая зачем, Тео рухнул на колени рядом и начал дышать на тлеющий огонёк. Выдох. Выдох. Послышался весёлый треск, и те веточки, что были сухими, занялись. Повалил дым, густой, белый, едкий. Глаза Тео заслезились, ноздри защипало.       — Если захочешь поорать, любимый внучок, ори сколько влезет. Прям вдоволь. Здесь тебя никто не услышит и не сцапает.       Рёбра размололо как в жернове. Тео сел на пятки и клацнул челюстью.       — С чего б мне орать? — ровно сказал он. Вроде бы голос чуть слышно скрипел. От дракклового дыма, от чада сырых ветвей, будь они неладны.       А Джордж взял и подтянул невесть откуда взявшееся сухое бревно и грузно опустил на него свои наверняка поджарые ягодицы. Пошерудил костёр невесть откуда взявшейся клюкой. Мотнул головой вбок — и Тео послушно присел рядом. Ступни, голени, бёдра — всё гудело. Сам Тео уставился на своенравный огонь. Языки пламени гарцевали.       — Ты погляди, внучок, — кхекая на старуший манер, закривлялся Уизли. Сучковатая клюка в его руке заплясала туда-сюда. Другой рукой Уизли выудил откуда-то из недр кармана маленький топорик. — Сейчас эта сухая труха сгорит одним духом. Ну-ка, поработай-ка, ладно? Посрубай вокруг ещё веток, а?       Пришлось встать. И с какого перепугу Тео всё терпит? Сказать по правде, Уизли его раздраконил. Любопытство не утихало, чем же закончится сей спектакль? С неуклюжестью аристократа Тео схватил древко топора, толстое, занозистое. Перехватил кое-как двумя пальцами. И запрокинул голову, оценивая деревья. Грабы. Буки. Вот этот многовековой, но наверняка чуть ли не каменный дуб с бороздами коричневатой коры. С чернёными продольными прожилками. Дуб шумел листвой. Грабы колыхали ветвями. Бук — стонал от внезапно завывшего залётного ветра.       А костёр всё горел, пламенел, веселее и веселее. Береста обратилась сизым пеплом.       Мелкие сухие веточки постигла та же скоротечная кончина. Настал черёд сырца, гибкого и выносливого.       — Долго ж ты мозгуешь, внучок. Что мешкаешь?       Молодец Уизли, святой вещатель.       — Ну… — Тео так же мог пофилософствовать. — Одно дело отправлять на смерть пожирательских мразей, и совсем другое — губить матушку-природу.       — Ах, да! — Джордж оглушительно хрюкнул и поворошил своей клюкой костёр-муравейник. Дым по-прежнему шёл ватный, однако не поднимался высоко, развеивался чуть выше их голов. Умно. — С людьми ты не колеблешься, верно, Нотт? Мой безжалостный внучок, мой жестокий потомок, от имени Пифии позволь объявить, сколь безмерно я горжусь тобой. И если ты решишь сунуть свою гениальную головушку в петлю, я не стану тебя останавливать.       Тео выронил топор, при этом чудом не оттяпав себе палец. Молниеносно обернулся. В голубых глазищах сгорбленного, съёжившегося Джорджа Уизли бесновались языки пламени.       — Что ты городишь, Пифия? — буркнул он.       «Пифия». Как ни крути, а Тео обожал потакать чужим заскокам.       — Ты не хочешь рубить деревья. Пусть. Но таков их удел: давать нам двоим тепло и укрытие от ненастий, хотя бы в это мгновение. Усёк? Ты выбираешь те, что не пожрёт огонь, ну… не сразу. И магия — она ж тоже выбирает.       Уизли… Остёр что костёр.       Тео снова прикусил щёку изнутри. Никогда прежде Уизли так его не бесил. Не играл на струнах тайной слабости Тео, и откуда вообще догадался? Запястья, с фантомными шрамами, зачесались.       Не пришло ещё время умирать. Рано…       Рано-рано-рано-рано-рана… Рана рубцом на ядре — справная отговорка. — Можешь повеситься, вон на суку, — любезничал одноухий Уизли, — у меня и прочная верёвка найдётся, даже с куском мыла. Иль хошь — утопись в этом студёном ручейке. Вода свежая, незазорно. Тут найдётся достаточно глубокое место, я покажу, куда ртом и носом нырнуть.       — Ты что, пока мы сюда шли, по дороге куст белены сжевал?       Говорить ровно и сухо было сродни подвигу. Тео едва себя одолел. На древке топора остались полукружия его ногтей. На его фалангах — пара-тройка заноз. И вдруг все эти… райские кущи напомнили подземелье Мракс-мэнора.       Болванчиком Уизли раскачивал вперёд-назад головой.       — Самое ярое пламя в вечном костре горит от самых гожих веток, а ветки матушка-природа выбирает с дарованной ей хрустальными цветами мудростью. Дошло? Со стороны сухой ветки глупо корчить из себя ветку сырую. И с чего б ей лукавить? Сгореть, внучок — вот её доля. Сгореть дотла и переродиться, слиться с другими ветками, сырыми и долговечными, и гореть сильно, ярко. Фанатично.       Пора забросить собственную удочку.       — Кто надоумил тебя на поездку в Америку, Пифия? — в лоб.       — Наконец-то правильные вопросы, внучок, — довольно засмеялся Джордж. А потом посерьёзнел: — Наш общий недружок, Министр магии.       Скачок пульса.       — Бруствер.       — Бруствер.       Опять скачок.       — Однако.       Уизли отвёл взгляд и прокашлялся.       — Куда ни ткни, везде многоходовка, внучок. То от вашего Тёмного Лорда, то от нашего Светлого Бруствера. Кучка мятежников, в бегах, разве не мастерское прикрытие? Война еле-еле теплится, но всё равно отвлекает от интриг.       — Так ты что, заодно с Бруствером? Поэтому сжёг половину Косого переулка? Джордж совсем потускнел, отшвырнул клюку и обхватил себя за талию обеими руками.       — Это было спонтанно и глупо, и ты это знаешь, внучок.       Они замолчали.       Надолго.       И вдруг…       Как по мановению магии, их укрытие вспыхнуло волшебным светом. В губы Уизли врезался незнакомый патронус. С клёкотом и биением мощных крыльев. Орёл? Раздался мягкий голос Джонсон:       — Джордж, ответь, не сбили ль тебя с толку       Дементоры, иль зелья крепкий дым?       Твой шаг блуждает в чаще, будто в три квиддича       Сыграл подряд. С тобою всё в порядке, Джордж?       Что за корявая муть? Абракадабра, ей-Мерлин. Безотчётно Тео выпучил глаза, но Уизли будто и не удивился вовсе сему опусу. Взял волшебную палочку, поразмышлял с пару секунд, и родил:       — В порядке? Да, как никогда, подруга!       Лишь занят я проектом — не для смеха:       Всё утро нянчу милое потомство,       Чтоб дух Весёлого волшебника не гас!       Патронус Уизли — юркая мелкая сорока — с писком умчалась прочь. А сам стихоплёт захохотал:       — Ну и моська у тебя, словно сам Мерлин тебе яйца облизал. — Фу. Тео уже не таясь сморщился. — Мы с моей девочкой играем в одну шараду… не парься. Просто ролевой ритуал. На, угостись, а?       Протерев глаза, Джордж предложил Тео несколько завернутых в газету сухарей. Те рассыпались на фоне синюшной рожи мёртвого Рабастана. Как тут не заворчать:       — Получше скатёрки не нашлось?       — Само то. — Джордж хрустнул сухарём. Возвёл очи горе. — Послушай… внучок. Говорю начистоту. От тебя так и несёт самоубийством. Я чую, безошибочно. И, поверь, догадываюсь, почему. Любовь окаянная, будь она проклята. — Тео крякнул, подавившись пресным крестьянским сухарём. Наклонился и прямо рукой зачерпнул ледяной воды из ручья. С удивлением понял, что это… безумно вкусно. — Да-да, любовь, и ты сигаешь от неё, только пятки сверкают, — продолжил Джордж. — Я вижу. Сам так делал, много лет. Но ты подумай вот о чём. Угробишь себя. и твой папаша, этот ублюдок Ройстон, обставит тебя.       Так?       Блядь. Тео зачерпнул воды. Хлебнул. Он — он! — не мог говорить.       — Хм…       — Мионка наша славная ведьма, верно?       Не просто, тролль его дери, славная ведьма. Сверхведьма. Тео со зловещей ясностью прозрел. Ройстон Нотт так боялся свою супругу Колумбину Нотт, урождённую Певерелл. До ломоты в зубах боялся. Одарённая жена была способна изменить его суть, а Ройстон даже бы и не заметил. Но вот Волдеморт, первый умник в Хогвартсе и после Хогвартса — заметил. Ублюдок, в буквальном смысле. Оба — ублюдки. Инферно для них мало.       Гермиона — сверхведьма, истинная целительница душ, даже тех, кои не хотят, чтобы их исцелили. Тео не хотел, чтобы Гермиона его исцеляла, не хотел разговаривать ни с кем по душам больше. Его забота — это любимое оружие Драко.       Холод. Отчуждение.       И не кошки-мышки со славными ведьмами.       — Это неважно. Мы с Грейнджер связаны магией, ты об этом талдычил мне?       Уизли странно посмотрел на него.       — Ну если угодно.       — Ты легилимент? — вот поворот.       Глаза Уизли торжествующе блеснули.       — Не-е-ет. Ты бы знал. — Он помедлил. — Послушай, Нотт, не лезь в скорлупу. Хватит. От тебя ведь несёт и другим желанием, обладать нашей Мионой. И не только ей, верно? Вполне себе естественное желание, а ты его загнобил. Прими совет, не сочти за грубость. Разыграй все свои козыри, которые вам вручила сама магия… внучок. Разве ты не видишь в этом её волю? Не тебе тягаться с нашим главным божеством, Теодор Нотт. Ты слишком умён, чтобы сдаться на милость твоего старика, да и на милость твоего Повелителя. Я годами кумекал, что тебе нужно от нас, ты ж ни драккла у нас не просил. Это меня увлекло. От тебя в первые годы войны не было запаха нужды даже. Но вот он, теперь я остро улавливаю. Ты, стервец, мечтаешь умереть. Это абсурдно, как Пифия тебе глаголю. Хватай то, чем наделила тебя природа. Жги самые подходящие ветки.       — И что это значит, Пифия? — ломко, но с бравадой спросил Тео.       На что Уизли вздохнул.       — Ты и сам допёр уже. Прими эту проклятую связь с Гермионой. Ну и с…       Скорчив уродливую рожу, Джордж сплюнул. Оно и понятно: некоторую заскорузлую вражду невозможно забыть. Она вплавлена в кости. Тео дожевал сухарь, прополоскал саднящий рот. Потянул уголок губы вверх.       — Спасибо, о Пифия. — Он сложил ладони вместе на манер монахов. — Ты обрела подлинно божественную проницательность.       Джордж поднялся и принялся затаптывать провалившийся костерок.       — Обратно пора, с этих сухарей я голодный как волк.

***

      Положа руку на сердце, Тео никогда не грызла совесть за свой врождённый талант читать чужие мысли. Зачем корить себя, если ты буквально поцелован в темечко самой магией? Мытарств Тео хлебнул по другим причинам. А его разум всегда его выручал. Разум, бесспорно, самое неэтичное волшебное оружие. А магия, конечно, та ещё мудрая вертихвостка. Как магия раздавала дары? Одних угостила природной способностью к легилименции, иных — к оклюменции. А избранных облагодетельствовала и тягой к невербальным беспалочковым заклинаниям. Жуткий, полезный навык. Как ни крути, вся мощь не только в магическом ядре — мощь в склонности к ментальному колдовству. Тео, Малфой и Гермиона в этом смысле везунчики. А прочие… горемыки… Что ж, бедолаги ещё до рождения вытянули короткие спички и. по-хорошему, не представляли маломальской угрозы, а значит и с чувствами жертв Тео не считался. Да и о ком волноваться, ну правда? О Каэру-в-миру-Долорес-Амбридж? О Дафне Гринграсс с её влажными снами о плотской любви через любовь к шлепкам и укусам? О мартышках, капибарах и белочках? О воронёнке?       С Торфинном Роули воронёнок, конечно, знатно помогла Тео. Помогла посадить Роули на крючок, подкормила червячка сомнения в стройной доктрине превосходства чистокровных. Да Тео стал творцом любви, разве что чужой — не своей.       Что сделает с ним Гермиона, как только оправится от горя и смекнёт, что Тео сумел обуздать непомерную жажду трахаться с ней, стоило ему проникнуть в её золотой разум? До плена в Мракс-мэноре от его дара их двоих спасали льды окклюменции Драко. Теперь же, после того как Тео вкусил крови Малфоя, достаточно лишь вызвать образ его пыточного северного щита — и вот, все сумбурные мысли Гермионы уже сервированы перед ним на блюде, бери и смакуй. Вороши их. Растлевай их — и тем самым её. Пока что Гермиона не заметила перемен. Родная… Опытная, губительная для врагов, самоотверженная, но с ним — такая доверчивая.       А Тео беспринципный подлец.       Который прямо сейчас греет уши над шепотком Гермионы с самим Гарри Поттером, без единого намека на стыд. Поймают? Можно всегда оправдаться, что любое шпионство во благо, разве не так? К тому же право шпионить вручено Теодору Нотту её величеством Магией.       Лагерь мятежников был весьма неприхотлив.       При всей внешней опасности, друг с другом обитатели держались беспечно до преступной наивности. Нужно посекретничать? Пожалуйста — закулисные разговоры у них велись под сенью деревьев. Оттого и Гермиона с Поттером выбрали раскидистый древний дуб, чей кряжистый ствол якобы надежно скрывал их от снующих туда-сюда зевак с плошками-поварёшками. Пахло похлёбкой. Из-за связи триады Тео покрылся испариной, как и Гермиона, которая наряду с едой вдыхала с детства уютный, чуть землистый аромат поттеровского пота. Сам Тео брезговал, а Гермионе вот — нравилось. Воспоминания о друзьях-львятах, о беззаботном времени, когда она сама, покусывая перо, ещё до ночи торчала под оком мадам Пинс, корпела над эссе по древним рунам и арифмантике — для друзей. Всё время мира маленькая, миленькая Грейнджер посвящала учёбе, не только своей, но и для их строгого академического счастья, пока те самые друзья носились как оголтелые над полем для квиддича. Связь триады бузила: из-за неё, плутовки, скрытого от любопытных глаз Тео накрыло ложным чувством принадлежности, словно зефирным пуховым одеялом в безвкусной спальне Гриффиндора. Неприкаянным взором Гермионы Тео гулял по сгорбившемуся у дуба Поттеру. А тот, и ни сном ни духом не ведая о вторжении чужака, баюкал правую руку.       Так расслабленно — простодырый Избранный.       Щелчком пальцев Тео настроил их голоса. Шпионить за любимой — так на всю катушку, на полной громкости. Тем самым можно и непрошенные советы «Пифии Уизли» заглушить. Зелёные очи Поттера провалились.       Дрожащими чёрными пальцами он сжал переносицу.       — Пойми, Миона, я не мог заранее рассказать тебе о планах побега, Кингсли за тобой следил как коршун. И я не знал, на чьей ты стороне. — В ответ на её возмущенный вскрик Поттер мотнул головой. Выставил ладонь. — Нет, не оправдывайся.       Гермиона аж подскочила.       Умница.       — Я не собираюсь ни оправдываться, ни приносить извинения, Гарри! — как ножом отрезала. Поттер упялился в землю, тряхнув лохматыми вихрами. — Мои причины ты знаешь. Ты же видел отца. А семья превыше всего.       Хмурая складка прорезала лоб Гермионы, и Тео впитал волну её истового негодования. Как вкусно, нектарно и основательно. Десертно. Отчего-то Тео не хотел лицезреть, как Золотая девочка возьмётся за старые истёртые вожжи и станет нянчиться с Избранным. А тот — через стёкла круглых очков — опять взирал на Гермиону предельно сумрачно. И кусал губы.       Внезапно Тео понял, что несмотря на зной Гермионе прохладно. По позвонку затопал озноб, вязкий, навязчивый. Ток крови в венах убыстрился.       — Он-хочет-занять-место-Того-Кого-Нельзя-Называть, Миона.       Тео выпрямил спину. Гермиона — тоже. Почти перестала дышать. В очках отразился её приоткрытый рот. Трагичные глаза. Наконец она выдавила:       — В смысле, занять место? Что… о чём ты, Гарри?       Что ж, Тео сразу ухватил суть. И Гермиона тоже, но… Былая вера в непогрешимого лидера Ордена Феникса крошилась о нынешнюю изворотливость Бруствера. Поттер поскрёб затылок.       — В самом прямом смысле. Кингсли прям тронулся умом, уж не знаю, кем он себя мнит, спасителем там или мессией… Ну ты уловила. Перед вашей помолвкой с Малфоем он вызвал нас к себе в кабинет.       А вот и пикантные тайны. Тео подобрался, глазами Гермионы скользнул по глазам Поттера, отметил то, какой огромной стала чёрная радужка. Как при этом сузились веки. Поттера словно опоили смесью Веритасерума и дурманящей настойки.       — Кого вас? Тебя и Рона? Хотя нет, Рон уже сбежал… Тогда Джинни? — однако Гермиона уже прозрела, впрочем, как и Тео. Головоломка начала складываться.       Ответ Поттера звучал трезво как стёклышко:       — Меня и Симуса. Расхаживал по кабинету, твердил о нашей высокой миссии, о том, что нарочно разыграл карту с Перемирием, чтобы подобраться к Пожирателям поближе. Ты, Гермиона — необходимый ущерб, это Кингсли слова. Прости. Я отказался, Симус — тоже.       Тоже? Вот это Поттер дал маху. Поттер-то намылил пятки и свинтил, а Финниган — ввинтился в горстку оставшихся Орденцев, и причём не просто сохранил репутацию Ангела Возмездия, нет, он пошёл дальше — вверх по лестнице, до поста телохранителя Министра магии.       А ведь Финниган, по мнению Гермионы, был приверженцем идеи мгновенной расправы, отнюдь не подковёрных интриг.       Вслед на Гермионой Тео сжал кулаки. У него тоже раздувались ноздри. И тоже образовалась яма в желудке. Кингсли Бруствер — лидер Ордена Феникса, златоуст с ядовитым жалом. Паук. Но нельзя спугнуть приступ откровенности Гарри… Поттера. Вынужденно Гермиона пожала плечами: мол, пустяки.       Поттер вдруг хихикнул.       — Чего Кингсли уж точно не ожидал, это Малфоя с его бурной страстью. Ты влюбила в себя Пожирателя смерти и сломала Кингсли всю игру. Чудеса. А ведь он охотится за тёмной магией Того-Кого-Нельзя-Называть. И Симус ему всячески помогает. Гермиона прикусила щёку изнутри, а Тео чуть не застонал в голос от ярчайшей сахарности её крови. Не вовремя, ох, родная, не вовремя. Пришлось дать себе лёгкую оплеуху. Слабая, но всё-таки боль спустила Тео с небес похоти на землю добродетели золотой девочки. Он проморгался. Гермиона кипела, металась перед выбором. Открыться Гарри или поосторожничать? Рассказать, что мозги Симуса нынче что перепрелая овсянка? Гарри наверняка возмутится и объявит а-ля крестовый поход. Бравый Гарри Поттер… он так радеет за семью и друзей, у него от близких нет секретов: нет секретов от Джинни, не секретов от Рона. А Рон… ох, это Рон. Блестящий стратег, когда остынет. Вдруг подскажет элегантное решение?       Рано посвящать в тайны Гарри, рано.       Ведь он её, Гермиону, слишком поздно во всё посвятил.       — Что за тёмная магия?       — Метка.       Твою… чёрную руку. Лихо. Тео тряхнуло, а Гермиона наоборот, повела себя хладнокровно.       — Зачем Кингсли Метка? — принялась вслух рассуждать она. Любимый способ успокоиться: разложить всё по полочкам. Гермиона даже вообразила, что в библиотеке Малфой-мэнора читает увесистый талмуд по истории магических войн. А после, печально известное «Волхование всех презлейшее» — и пером прилежно выписывает самые важные детали. — Тёмную Метку можно получить только одной ценой: продав душу темнейшей магии. Для чего такой риск? Разве что… просто и обывательски: подчинение.       — Подчинение? Ты права, — с иронией признал Поттер. — Банальщина, да и только. Кингсли привык править на войне, вот и охотится за величием. Так, что готов принести на алтарь мира свою душу, а на самом деле завладеть властью и над Британией, и над Орденом Феникса, и над Пожирателями в придачу.       Где подчинение — там угнетение. Идут руга об руку, друг дружку пестуют.       — И как он хотел этого добиться?       Тео уже знал, как. Гермиона права, головоломка сходилась. Ай да Бруствер, ай да дракклов сын. Поттер пожал плечами.       — Ну, на месте Кингсли… Я бы поймал в сеть Пожирателя смерти с Меткой. Живого. Набросил бы на его камеру антиаппарационный барьер, чтоб гад к хозяину не сбежал. Ну и как следует изучил Метку в застенках Министерства. Мало ли кого метла правосудия замела, на узников всем плевать.       Браво, Поттер не безнадёжен.       Осталось вынюхать, где именно Финниган с Бруствером держат Лероя Макнейра. Пока не стало слишком поздно. А дальше… что? Доложить Повелителю что ли? Или сыграть ва-банк и позволить Брустверу завладеть господством над приспешниками Волдеморта? Значит — и над Малфоями?       Не хватало ещё всем Ближним кругом под Бруствера стелиться. Ладно там, к бешеным взбрыкам ярости Волдеморта давно привыкли, а Бруствер… тот ещё волк в овечьей шкуре. Верховенства ни одного из них Тео не желал.       Оба недостойны. Психи.       Да и Малфоя это морально убьёт.       — Подслушиваешь, Нотт? — раздался над ухом бархатный шёпот Малфоя.       Уголки губ Тео приподнялись. На ловца и зверь бежит. Явился, не запылился, не прошло и полных дня и ночи. И вроде бы даже не пострадавший от Круциатуса на сей раз.       — Т-ш-ш. Как видишь, — отчитался, будто по басовой струне ударил.       — За кем?       — За Гермионой и Поттером.       Па-пам.       Вскинув безупречные брови, Малфой с изяществом воина присел рядом на траву. Прищурился. Тео покосился на него. Красавец. Высеченные черты лица, упрямый подбородок. Акульи глаза.       — И как там наша девочка? — шёпотом.       — Наша девочка? — тонким, скрипичным голоском спопугайничал Тео. — Ты что, и впрямь принял меня, Драко?       Смирился с тем, что они оба трахают Грейнджер. Что они связаны — читай, прокляты магией — на всю жизнь. Что оба — любят. Малфой не дрогнул. Выстрелил взглядом.       — А ты?       Мерзавец. Тео прижал палец к губам Малфоя.       — Т-ш-ш. Тут самая мякотка. Carpe diem. (лови момент)       Отпрянув от прикосновения, Малфой потемнел лицом, но Тео не мог его не подразнить. Ревность Малфоя — Драко — была обольстительной. Такой музыкальной. И в кои-то веки вызванной не флиртом Гермионы и Тео. Тео открыл Малфою мысли, и теперь — с помощью его, Тео, глаз — они наблюдали вдвоём. Ревность? Увольте. Подумаешь, Поттер. Подумаешь, лучший друг. Над коим их любимая Гермиона сейчас кудахтала как наседка. Заставила Поттера снять футболку и на всеобщий страх и риск вызвала диагностические чары, с которыми ни Тео, ни Драко не были знакомы. Перед нею замаячила сеть кровеносных сосудов, мышц и сухожилий. Сгусток тёмной, недовольной энергии разбух под обугленной кожей Поттера. Тот заскулил — на парселтанге. А Гермиона на чистой латыни зашипела:       — Финималедикциум, — и направила белый луч на левую руку Поттера.       Всхлип. Грохот: Поттер грохнулся в обморок. Вымученное:       — О, Мерлин… Прости, Гарри.       Вскочив, Тео грубо дёрнул Малфоя за воротник и подтолкнул к тому самому дубу, за которым скрытничали Гермиона и Поттер. Он чуял её отчаяние, Малфой тоже остро его ощущал. Они домчались за два вдоха-выдоха. Гермиона — на коленях — водила палочкой над левой рукой Поттера. На которой фантомными всполохами бугрилась алая, ржавистая, слишком знакомая татуировка. Гнуснейшая змея, что вылезла из оскалившегося черепа. Топот возвестил о ещё одном свидетеле, и рядом с Гермионой шлёпнулся Рон Уизли.       — Что это такое, Миона? — Казалось, он должен визжать. Но Уизли шипел. — Гарри не клеймили, я бы знал…       В мгновение ока Метка Поттера выцвела. Сначала до снежно-белого, потом до полупрозрачного. Пара минут — и змея совсем пропала. Левая рука Поттера стала чистой, а правая по-прежнему чернела обугленным поленом.       Малфой наклонился и осторожно потянул Гермиону вверх. Вряд ли пока выйдет помочь Поттеру. Ясно одно: нет худа без добра. Гермиона наткнулась на ключ к разгадке. Или вот-вот наткнётся. Поттеру снова придётся подставиться под Аваду? Рискнуть и умереть? Связь между ним и Волдемортом до боли очевидна: вон, даже Метка переползла Поттеру на руку. «И, возможно, всем это на руку», — мелькнула у Тео крамольная мысль. Малфой деликатно гладил бледную Гермиону по затылку, зарываясь носом в её грязноватые кудри. Но глаза не отпускали Тео. А он — тоже протянул руку. Не робко.       — Ты искусница, родная, — мягко признал Тео и принялся утешать Гермиону ласковыми поглаживаниями по шее. Плевать на то, что пальцы сплетаются с пальцами Малфоя.       Плевать на глубоко обморочного Поттера.       Плевать на рыжего Уизли.       Тот вздохнул и отмер-таки: похлопал Поттера по щекам, а потом освежил щадящей струёй Агуаменти. Поттер резко сел и вскрикнул, глазами-блюдцами глазами уставившись на левую руку. Уизли с колен присел на корточки. Сморщился.       — Тебе не почудилось, Гарри, — мрачно подтвердил он. — Предлагаю собрать большой совет.

***

      Лохматая рыжая макушка примостилась чуть ниже более спокойной, однако всё равно кое-как обкромсанной, полу-облезлой рыжей шевелюры. Рядом — рыжий кудрявый взрыв, с пегими веснушками и бакенбардами. Рыжеватая жердь с ярко-рыжим кустиком и двумя точками круглых голубых глаз. Густо-рыжая красавица с роскошным телом, в коем припухлости были именно в самых сочных местах. Рыжий брутальный парень-каланча с благородным хвостом и росчерками отнюдь не ужасающих шрамов.       Забавно, однако. Гермиона терпеть не могла грибы, но её обожаемый клан Уизли рыжел будто многодетное семейство лисичек, с Молли и Артуром во главе — самых широких и даже подгнивших рыжих шляп. Тем не менее лисички — изысканный деликатес, наравне с трюфелями. Видимо, у миссис Уизли родовой дар — обращать гниль в конфеты? Ну или проще — несъедобные вроде бы коренья — во вполне себе съедобное рагу. По крайней мере, от мамской стряпни Молли Уизли все вокруг если не толстели, то добрели.       Тео чувствовал цепи поддержки со всех сторон. Эти цепи душили, словно железный ошейник. Не его — ни в коем случае. Он сам одиноко притулился под тисом в стороне от полянки, на которой сгрудилась целая грибница Уизли, а с ними — как без царя грибов? — чернявый маслёнок Гарри Поттер. Ну и Гермиона с Малфоем.       М-да. Грибники.       Джордж бросил косой взгляд на Тео, дёрнул уголком рта, однако решил до поры промолчать. Постучал только новой клюкой о землю. Хм, как же, мол, как же… Почесав темечко, Тео откинулся в хвойный рай ягодного тиса. Его осенило — почему ему здесь так… экзотично. Собрался Совет — с пару десятков опытных бойцов под началом братьев Уизли. Они явно главари, однако… Никто не благоговел, не пресмыкался, ни перед кем. Не мямлил, не хлюпал ртом и не лопотал. Совет как совет, можно сказать, народное ополчение, а не молебен во славу Тёмного Лорда. И никаких вам мокрых штанишек под гордым плащом Пожирателя. Никакого страха, ужаса, унижения… И Тео пока не разобрался, по нраву ли ему нынешний подход к обсуждению дел.       Поляна гудела. Галдела. Размахивала руками. То тут, то там звенели колокольчики смеха. Слова порхали туда-сюда, вылетали из ртов и влетали, по сути, в звонкий летний вечер. Повсюду цвело доверие.       Да мятежникам бы вёдер сто бурного ливня.       Глядишь — подрастут.       И мозги-рыжие шляпы проветрят. Драко — чадо Пожирателей — тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Зыркнул под тис, поджал властные губы. А Тео в ответ выжал свой лучший оскал. Похлопал рукой по мшистой кочке рядом: ты как, идёшь сюда? Тут удобно. Но увы, Гермиона застряла посреди грибного балагана. Она принадлежит двум мирам, этого никак не изменить. А Драко, конечно, ни на шаг от неё не отходил.       «Ах, не хватает им жёсткого кнута Лорда, да, Драко?» — с ехидцей метнул Тео.       Каким образом Орден при таком… равноправии вообще пять лет в войне выживал, а? Не бойцы, а, видит Моргана, — пещерные люди.       Хмыкнув, Малфой без лишних расшаркиваний щелчком пальцев окатил всё честное собрание дождиком. Разве что на него с Гермионой ни капли не попало.       — Хватит, — отрубил.       И внезапно все замолчали. В знак мужской и слизеринской солидарности Тео всё-таки упруго встал и танцующей походкой счастливого грибника подскочил к рыжему Совету. Как раз подгадал, чтобы поймать, как Джордж кинул Малфою краткий взгляд благодарности. Молча. А Малфой не стал дожидаться, когда ему любезно предоставят слово.       — Я не могу сказать, зачем Лорд меня призывал уже дважды, однако вам следует знать вот что. Тёмный Лорд вернулся в Британию. Поэтому мы с Гермионой и Ноттом должны уйти. — Гермиону под его боком тряхнуло, даже Тео почувствовал это. Малфой сухо добавил: — Разумеется, будущего тестя мы заберём с собой.       — Куда? — ещё слабым стоном, спросил Поттер, весь тощий зад которого так и остался пыльным.       — В Малфой-мэнор пока. Там обмозгуем, отец поможет.       Тео не вмешивался, позволяя Малфою милостиво озвучивать свою волю. Совет-советом, но Малфой с ними не советовался, отнюдь. Просто снизошёл и поставил в известность. Да и что им троим торчать в лагере? Какая напасть случилась с Поттером — более-менее понятно: старая песня, переплетён душой и судьбой с Волдемортом, мученик вселенский. Как вылечить Поттера, при этом не убив обоих, здесь не смекнёшь. Тео был готов отколоть себе второй кончик зуба и поспорить на то, что, не успев оказавшись в мэноре, Гермиона ринется в библиотеку.       Всезнайка родная.       — Ну да, Люциус Малфой укроет в своём особняке магла? Да скорее рак на горе свиснет, — противненький голосок донёсся откуда-то с окраины поляны.       Р-а-в-н-о-п-р-а-в-и-е.       На этот трусливый выкрик Поттер и братья Уизли обратили внимания не больше, чем на жужжание шершня. Мол, шумит, да прихлопнуть недосуг. Тео распушил все щупальца, раскрыл дар на полную катушку. Вбирал, наблюдал. Интуиция вопила следить именно за Роном, на веснушчатых щеках которого рябили волны сомнения. Он весь подобрался, напыжился, точно орангутанг-самец перед кувырком. Ноздри раздувались. Впрочем, никто не шарахался, не ставил Протего, будто для Рона Уизли то была обыденная аура опасности и гнева.       — Давайте сведём воедино, — наконец припечатал он. Скипуче, так, по-долоховски. Тео смаковал уизлевские эмоции. Гнев его теперь не шаял, а распалился в калёную ярость, и отнюдь не рука Малфоя на талии Гермионы служила тому причиной. Как занятно. Рональд — зол. Явно, яро. И на кого? На Кингсли-мать его-Бруствера.       Галдёж возобновился.       Дар Тео ликовал.       Что за роскошь.       У них такая картина в порядке вещей? Джинни Уизли споро подала Гермионе сероватый магловский блокнот и почему-то облезлое перо. Та присела на пенёк — записывать. Ну конечно. Драко встал позади неё, Тео — прилип — рядом. Отчасти, чтобы подрезать вездесущих и опять оглушительно ревущих Уизли. Отчасти — чтобы заткнуть глотку именно Джорджу Уизли. Вон, мол, Пифия, глаза разуй. Мы с Малфоем — два стража. Два ваших страха. Вместе и заодно. Я усвоил твой лесной урок. Я с нею рядом, и с Малфоем — рядом. Дышу с ними в унисон, причём легко и стихийно. И — никакого вреда. Никакой Само-Авады.       Да и к чему Тео приспичило кончать с собой вообще?       Когда жуткое искушение резать вены пробралось в его мысли? С чьей, на самом-то деле, подачи, тяга к собственной смерти забрела к нему в голову и поселилась там основательно?       Гермиона забарабанила сводку с фронта. Отчётливо, как сводку погоды:       — В Мракс-мэноре десятка полтора пленных маглорождённых ведьм, которых Тот-Кого-Нельзя-Называть хочет заставить рожать детей для семей чистокровных. Заведуют… — поперхнулась, откашлялась, — заведовали проектом ныне покойные Рабастан Лестрейндж и Антонин Долохов. Возможно, и Ройстон Нотт.       С недавних пор Тео ненавидел отцовское имя. Лютое крошево букв.       — Другие Пожиратели из Ближнего Круга тоже замешаны, — невозмутимо впрыснул яду Малфой. — Родольфус. Яксли. Петтигрю.       Опершись на Малфоя, Гермиона зачиркала пером. Заучка-милаха. Тео про себя цокнул:       Малфой не упомянул Торфинна Роули.       Не слизеринская — любовная солидарность.       Слово взял Поттер:       — Кингсли копает под Того-Кого-Нельзя-Называть. Прям землю роет. Он исследует Тёмную Метку, скорее всего вместе с Симусом. Мы не в курсе, насколько он преуспел. И какие методы использует.       Старательные скрипы пера. Жирная точка.       — Власть до сих пор у Тёмного Лорда, — обронил Малфой. — Сущность Метки не изменилась, по-прежнему жжётся как блядство. И ведёт прямиком к Тёмному Лорду.       На блокнот упала клякса. Гермиона вскинула подбородок. И, одними губами, при алых скулах: «Драко».       При всех Малфой интимно нагнулся к ней. И выдохнул в ухо, с томной чёткостью: «Блядство». Гермиона шумно сглотнула. Тео — тоже. У неё хрупкое, соблазнительное горло. Пожалуй, Совет мятежников не совсем скис, хотя бы для них троих. Для триады. Если прислушаться к старческим наставлениям Джорджа Уизли, им придётся как можно быстрее укрепить связь. Способом самым крепким — тройственным слиянием плоти. В груди Тео, там, где бьётся сердце, отчаянно запекло, кровь хлынула к члену, и он тихо, почти невесомо, мазнул по второму ушку Гермионы самыми кончиками украдкой смоченных слюной пальцев. Она раскрыла рот. Вдохнула. Выдохнула — мелко, поверхностно. И сама прильнула в его руке.       На Тео снизошла благодать.       Сквозь марево неги он встретился взглядом с Роном Уизли. Тот стискивал челюсть до хруста. Пусть побесится… и заткнёт свою гриффиндорскую мораль обратно в глотку.       — Тут ещё кое-какая мелочь, — скучающе добавил Малфой. — Когда я утром аппарировал к Лорду и, так уж вышло, мимоходом заглянул в Министерство, то в подземельях, около главного зала суда, наткнулся на вашего Финнигана. В позорном виде, без рубашки. Он выглядел сильно пьяным. На предплечье красная повязка с рисунком из перевёрнутых рун, не произведение искусства, но…       — И ты сообщаешь об этом сейчас? — рявкнул Поттер. — Он тебя видел?       Малфой выпрямился. Кольнул:       — Не будь идиотом.       Рональд Уизли яростно молчал, по скулам гуляли желваки. В висках Тео начался отсчёт: тик-так, тик-так, тик-так.       — Так что, наш бравый малыш Симус теперь под вашим Повелителем? — мрачно хохотнул Джордж. — Косит под Пожирателя и стучит?       Со всхлипом Молли Уизли прислонилась лбом к плечу супруга. Джинни Уизли — к затылку Поттера. К красиво-брутальному Уизли с лицом в рваных шрамах притиснулась глянцевая блондинка с наследием вейлы, чьё врождённое очарование на Тео ни капли не действовало. Вот и доказательство, что его бесповоротно, судьбоносно обольстили — Гермиона с Драко. Он привязан. Осуждён без права на обжалование магического приговора. Жаль… Как бы его не уговаривали, и как бы Тео сам ни старался, он не мог ощутить облегчения.       Застрял здесь, с ними, как на поводке. И не желает другой участи.       Давняя клятва себе и погибшей маме, самая жгучая и самая искренняя — отомстить отцу с Волдемортом и во что бы то ни стало пойти до конца, до смерти — смерти — смерти, висела на шее неподъёмным булыжником. Клятва — вовсе не тот животрепещущий вопрос, который Тео станет обсуждать на нынешнем Совете. Однако в душе он смирился. Размяк мякишом и потёк куда велено.       Он ведь готов на всё что угодно.       Помочь стороне весьма сомнительного мятежного добра? — Да запросто.       Слиться магическими ядрами с триадой? — С разбегу.       Предать и подставить себя самого? — Хоть в сию секунду.       Без проблем — Тео всё сделает. Как всегда. Примет свою суть, ради того, чтобы раздавить Тёмного Лорда и отца как двух жирных свиней. А потом — гори всё синим пламенем.       В желудке у него будто гвозди ворочались. В сочетании с никуда не исчезнувшим стояком было… противоречиво.       — У вас троих сила, — как кувалдой, наконец разродился Рон.       Малфой скривил губы. Тео отзеркалил. А Гермиона — затаилась.       Перестала дышать.       И вот теперь, воочию, Тео узрел всеобщее поклонение мятежников «нашему королю» Рональду Уизли. Впитал его вкус. Даже Джордж вмиг прекратил егозить и паясничать, а Гермиона — писать. Она безмолвно отложила перо.       — Что мыслишь, Рон? — серьёзно рассёк тишину Джордж.       Рон Уизли шевелил ртом, таращась в никуда, на Гермиону и сквозь неё. Его крупные, обожжённые солнцем руки тряслись.       — Этим троим суждено одолеть и Того-Кого-Нельзя-Называть, и Кингсли. Я пока не улавливаю, не вижу чётко, как именно и благодаря каким обстоятельствам, но Гермиона, Малфой и Нотт блестят в будущем. Слепят мои глаза. Они — золотой ключ к самому важному замку. Они — конец нашей войны, не путём Перемирия, не кровавой резнёй, а как-то сложно. Я… — Рон покраснел пуще прежнего, набычился, сжал кулаки. Мясистые губы чуть посинели. — Я сдамся. В плен.       Охнув, миссис Уизли схватила его за руку.       — Что?.. — взвизгнула она.       Раздались пёстрые вопли и клёкот, семья Уизли впала в раж, и Рон — младший сын — терпеливо дождался, когда семейное волнение если не увянет, но хотя бы затихнет. Воздух на полянке ощутимо похолодел и кусал взмокшую шею Тео, трепал кудри на затылке. Навязчиво, неуловимо. А Тео упорно вгрызался щупальцами дара в чужие эмоции. Все Уизли, кроме Рона, буквально содрогались в лихорадке. Тряслись. Не только руками — телами. Пуще всех дрожал глава дома, Артур. Тот, кто пока не произнёс ни слова.       Стоял столбом, будто врос пятками в землю.       Рон усмехнулся, куда только ярость просочилась? Пояснил с ленцой:       — Малфой с марта за мной гонялся, ловушки по болотам раскидывал, угрожал не лезть к Мионе. Но мне какое дело до его глупых угроз? Не хотел сцапать? Иначе б давно сцапал. Давил — вот и поймал. Пусть приволочёт меня как трофей и швырнёт пред очи своему Повелителю.       Ага, и перевяжет шею гипюровым бантиком, непременно алым, чтобы кровушки уизлевской не заметно после Круциатуса было. Тео облизнул губы: разве Уизли не дерзок? На грани, на тончайшей кромке рассудка, как Тео и предпочитал. Только в чём всеобщий выигрыш? Где тут не вред?       Сузив глаза цвета закатной карамели, Гермиона пристально смотрела на Рона. А затем, вдруг, подняла брови. Ей-то Рональд Уизли родной, тот самый дружок-братец, который и любимый, и взбалмошный, и чёрная овечка, перемазанная дёгтем. Умная черная овечка, хотя, скорее, рыжий барашек. Рядом с Гермионой Малфой — с виду — скучал. На выпад Уизли Малфой предпочёл не откликнуться.       «Позёр», — весело швырнул ему Тео.       «На себя полюбуйся, царь зверей. Теперь ты и в царство грибов сунулся. Ну и извращенец ты всё-таки, Нотт».       «Доберёмся до Малфой-мэнора, придётся мне хвастнуть перед тобой с Гермионой моими порочными талантами».       Придётся вывернуться прям наизнанку. И Малфой прекрасно понимал это. С миной ледяного сфинкса он запустил в Тео невербальным жалящим заклинанием, которое попал во внутреннюю, нежную сторону левого бедра. Член резко сдулся, а Тео облегчённо выдохнул. Не оплыл лицом.       «Спасибо, Драко».       — Уизел, ты природный окклюмент? — требовательно процедил Малфой.       Тот мотнул головой.       — Нет, и близко не окклюмент, но этого и не надо. У нас ведь есть Миона.       Та Миона-Гермиона, которая вмиг выцвела. Которая шумно рванула внутрь себя воздуха. На что Уизли ей намекнул? Опять на её умения играть с памятью? Швырнул ей камень — со скальной, виноватой каменоломни Грейнджер.       — Ты предлагаешь наложить на тебя Обливиэйт? — чуть слышно промямлила она. — Ты… ты уверен, Рон?       Тот присел перед нею на корточки, взял за руку. Улыбнулся. Белозубый, патлатый. Возле неё Уизли горбился — огромным губчатым грибом. Принялся увещевать её, скользко и деликатно:       — Я доверяю твоей магии, Гермиона, и ты доверяй моему чутью, как и прежде. Я всей кожей чую, что это верное решение. Я сдамся Малфою. Тот сдаст меня Тому-Кому-Нельзя-Называть. Этот безносый ублюдок, конечно, тут же увязнет в моей голове и отроет там, что… Как там? Что нам, извечным врагам, суждено жить втроём. Под его гнётом, очевидно. Поэтому красноглазая мразь устроит уже тройную помолвку, а может и сразу свадьбу. Он же спит и видит, как нас подмять. Я читал, что Нарцисса Малфой готовит твою свадьбу в мэноре? Что ж… — Рон скорбно хохотнул, — я только рад. Пойду с тобой под венец посреди пышных малфоевских роз. Я ж о тебе всегда мечтал, Миона.       Малфой рыкнул. И Тео, блядь, зарычал в голос. Это уже чересчур.       Уизли отпустил её тонкую руку.       — А как же Лаванда, Рональд? — с бессильной обречённостью напомнила Гермиона. — Кэти Белл? И все остальные твои ведьмы?       От чувственной ласки в тоне Уизли Тео едва падучая не разбила.       — Я никогда не утверждал, что с ними у меня что-то серьёзное. Стоящее. Но с тобой…       Тео ухватил Малфоя за руку, за скрюченные пальцы, что уже сложились в щелчок. Роковой. Не сейчас — нужно знать, что она, именно Гермиона, ответит. Как откликнется Рону Уизли. Поляна опять смолкла. Дыхание умерло, но Тео дрожал от невидимых нитей истории между Рональдом Уизли и Гермионой Джин Грейнджер. А её теперь уже широко распахнутые глаза метались от его голубых к распахнутым глазам Гарри Поттера и обратно. Она потёрла ладонями щёки, блокнот упал с её колен, перо следом. Гермиона и не заметила.       — Но… я не могу, Рон. Не так, не с тоб… прости.       Ох, родная… Тео расслабил плечи. Малфой стряхнул его ладонь со своей.       Отказ Рона Уизли не обескуражил.       — А тебе, вам, — всё так же на корточках, он поднял подбородок, чтобы прошить издёвкой и Малфоя, и Тео, и их руки, — и не нужно закреплять связь со мной. Обыкновенная замануха, правдоподобная. Внуши мне дикое влечение к тебе, я ж знаю, тебе не трудно усилить мои чувства раз в десять. Только потом отмени, лады? Ну и когда эти твари все в мэноре соберутся, разомлеют, вы сможете напасть на Того-Кого-Нельзя-Называть и всех его оставшихся в живых шавок.       Всех птичек сразить одним камнем. Недурно.       — И ты рискнёшь жизнью Гарри?       Поттер потупил взгляд, спрятал за спиной чёрную руку. Рон медленно выпрямился. Самый высокий из Уизли. Как гранитная стела.       — Так надо. Что-то случится, скоро, что-то поворотное, разве ты не чуешь? Это пылится в воздухе, прям зудит у меня на кончиках пальцев. Прихватим Гарри, — Рон обернулся, — если ты не против? Под мантией. Тебе туда надо, с ними, триада подсобит с твоей больной рукой и со всем остальным. Я никак не разгляжу, каким образом, триада встряхнёт самые наши устои, опутает Того-Кого-Нельзя-Называть, но… лучше сначала опробовать их мощь на ком-то, на Симусе, к примеру.       Снова Финниган — подопытный кролик? Но Гермиона ж предупреждала, что тогда у него треснет мозг. А Уизли о Финнигане просто никто не донёс. И, к тому же, триада ведь уже колдовала сообща — в Мракс-мэноре, на Рабастане. И Рабастан Лестрейндж погиб от палочки Повелителя. Зная театральную горячность Лорда, вряд ли от тривиальной Авады. Впрочем, это Тео Гермионе уже донёс.       — Достаточно, — стойко обронил Рона Поттер. — Согласен.       Поттер сунется с ними под нос к Тёмному Лорду? Угу. Если только выскользнет из кандалов Джинни Уизли, коя, похоже, вот-вот зарядит сглазом в смелого до безрассудства рыжего-прерыжего братца.       Джордж со всей силы хлопнул Рона по спине.       — Я сам тебя свяжу, Ронни.

***

      — Блядь, не брыкайся, — взревел Малфой.       Глаза сверкали злобой, и Тео его злобу полностью разделял. Мало того, что Рональд грёбаный Уизли не успел облегчить память, так сразу стал горным троллём. Мало того, что Уизли ринулся в бой и сыпал Авадами направо и налево. Малфой дрался так, чтобы Уизли остался в живых, Уизли дрался, чтобы наверняка отправить Малфоя в страну мёртвых.       Этого было мало.       Уизли еле-еле скрутили, как он раззявил рот и вылил ведро гнусных помоев своих пошлых воздыханий по Гермионе. Лил и лил, без умолку. Кудряшка, знайка, Мионочка… Малфою пришлось впихнуть Уизли в рот вонючий кляп, скомканный из оторванного рукава мантии. Поделом.       Удачно, что к тому времени Гермиона с отцом и Поттером уже аппарировали в Малфой-мэнор. Слава Мерлину, и где он шлялся раньше.       Стянутый ловчей сетью Уизли кувыркнулся в воздухе. Ругнувшись снова, Малфой с размаху впечатал его в массивную бронзовую дверь, которая вела в кабинет Министра Магии. Скрученный в канаты шёлк акромантула не подвёл: сеть не треснула. Хотя удар был неслабый. Поделом.       Тео вскинул бровь. Из всех убежищ Волдеморта, ему приспичило назначить аудиенцию в Министерстве? Не в Лестрейндж-мэноре, не в Мракс-мэноре и даже не в Хогвартсе. Нет — здесь. Под толщей древних защитных чар. Под землёй. Ни дать, ни взять, пожирательско-орденовский цирк — встречайте, встречайте.       Цирк, билеты куда, небось, не покупают.       Да и какому кретину досуг глумиться над двумя правящими Волшебной Британией клоунами?       На взвизг секретарши Малфой и ухом не повёл, а Тео крутанул в пальцах древко и с теплотой посоветовал туповатой ведьмочке заткнуться. Хохотнул от картины: на потном лбу Уизли набухла знатная шишка. Прямо услада для глаз. Пока ещё одинокая рана, но это ненадолго. Что ж, о посетителях вежливо объявили, пора пред взором Повелителя с гостинцем предстать. С драматическим изяществом Тео дёрнул ручку и, раскинув руки, открыл обе бронзовые створки. Малфой шагнул внутрь. Его живая ноша вплыла следом. Вингардиум Левиоса творит чудеса — разве то был не первый урок Рона Уизли на первом курсе? Повторенье — мать ученья.       Подмигнув секретарше, наверняка кротихе, Тео юркнул вслед за Малфоем.       — Драко и Теодор, какой чудесссный сссюрприз, — прошипел Тёмный Лорд из-за огромного дубового стола. Он восседал на месте Бруствера, в кресле, подозрительно смахивавшем на королевский трон. Сам Бруствер, в чересчур цветастой мантии и расшитой бусами тюбетейке, нашёлся у фальшивого окна.       Глухой стук, а потом сразу — низкий стон боли.       По взмаху палочки Малфоя чары левитации спали, и Уизли мешком рухнул на пол. Надо заметить, извивающимся, грязнющим мешком.       — Мой Лорд, Министр Бруствер, приветствую вас, — почтительно заурчал Малфой. Отвесил поклон с неизменным достоинством. — Мой Лорд, ваше поручение выполнено. Рональд Уизли к вашим услугам, живой и почти невредимый. Не скажу, что готовый повиноваться…       Обугленные паучьи пальцы Лорда постучали по столешнице. Щель бледного рта обнажила жуткую бескровную улыбку, а красные глаза засветились, когда он взглянул на пленника.       — Тсс, Драко. Я, разумеетссся, доволен тобой, но не дерзи, — Почему Уизли не под Петрификусссом?       Малфой потрепал копошащегося на полу Уизли носком ботинка.       — Я решил, так намного забавнее, мой Лорд. Разве Уизли не червяк? — с морозной непоколебимостью объяснил Малфой, после чего обтёр подошву о разорванную рубашку жертвы. От его бешенства в приёмной здесь, в кабинете Бруствера, не осталось и следа.       — Осторожнее, мистер Малфой, — высокомерно одёрнул Бруствер. — Мистер Уизли сражался против вас всю войну, и выжил. Он опытен и безусловно умён, пусть и безоружен сейчас. Один из лучших бойцов Ордена Феникса.       Фу-ты ну-ты, Бруствер. Каков лицедей. Про себя Тео поаплодировал. Малфой, тем не менее, не выглядел хоть сколько-нибудь пристыженным.       — Уизли настолько хорош и предан, что сбежал, поджав хвост, не успели мы заключить Перемирие? — ложка мышьяка. С горкой.       Цокнув, Бруствер поджал губы.       А Тео, позади Уизли и Драко, стоял, не шевелясь, и держал рот на замке. Как и привык. Как и положено в навязанной ему роли. Никто не упрекнул Тео за растраченные впустую усилия тех несчастных гувернёров, что прививали отпрыску Ноттов чистокровные манеры. Подумаешь, не удосужился поздороваться? Зато поймать Уизли подсобил. Ну, якобы.       Впрочем, что Брустверу, что Повелителю на грубость Тео было явно плевать.       — Полно, полно, Драко, — пропел Тёмный Лорд. — Не забывай, Миниссстр и я правим в обоюдных интересссах.       Чьих? Высокопарной фразы «Волшебной Британии» не прозвучало. Никто Волдеморта и не поправил, не посмел. Окклюменция Малфоя хрустела вечной мерзлотой. Тео больше не коченел. Неужто… он смаковал эту пытку льдом? Ему страсть как хотелось увидеть, как из лживого рта Малфоя вырвутся облачка пара.       Мягкой поступью Бруствер приблизился к Волдеморту и с отвратительный фамильярностью шепнул что-то на ухо. Тот кивнул с чрезвычайно довольным видом. А Бруствер плавным взмахом палочки поднял Уизли с пола и посадил на хлипкий стульчик перед столом. Тео про себя фыркнул: Бруствер что, наложил чары приклеивания? Уизли всё никак не желал угомониться, стул под ним ходил ходуном и безысходно исходил скрипом. Ясно ж как день, что Уизли с подземных этажей Министерства не вырваться.       Ну, на этот раз.       А про прошлый раз, в марте, когда Тео, правда, в полном пожирательском облачении, высвободил Рона вместе с Джорджем, Рон не помнил: Гермиона блестяще поработала с нитями его памяти. В бое с Малфоем Рон дрался как лев и сыпал матом поцветистее портового грузчика. Ну и к тому же отчаянно сходил с ума от пылкой любви к Золотой девочке. То, что Рон сам себе — до Обливиэйта — прописал.       — Здравствуй, Рон, — обратился к пленнику Бруствер. — Рад тебя видеть.       Что за отеческий тон, аж тошно. Из-под кляпа послышался вой.       — Драко, ты напал на их лагерь? — жадно прошипел меж тем Тёмный Лорд.       Они готовились к такому допросу. Малфой склонил голову к плечу, а Тео мысленно хлестнул себя по щеке. Он — царь зверей и неуместности. Он не слепой.       Каждый скупой жест Драко Малфоя был пронизан грацией. Словно хищный обрядовый танец.       — Нет, мой Лорд, — покаялся Малфой. — Уизли всего лишь тёрся в Касл Комб, маленькой деревеньке недалеко от Малфой-мэнора. Там я расставил для него ловушку, Уизли попался.       Солгал не бледнея, даже пальцев не скрестил, шельмец. А Волдеморт — предсказуемо, не полюбопытствовал о подробностях, хотя они бы позабавили любого тактика. Тео обеспечил надёжное прикрытие легенды. Все жители Касл Комба так или иначе помнили, что ярчайшая ведьма столетия и невеста наследника Малфоев, красавица Гермиона Грейнджер, в ближайшие выходные собиралась к ним на местную ярмарку по случаю первого урожая яблок и клубники.       Тут Бруствер соизволил вклиниться:       — Всё это похвально, мистер Малфой. Погоня, поимка. Кляп, сеть. — Голос Бруствера прокис. — Где волшебная палочка мистера Уизли?       В волшебном… гнезде.       На этот раз Малфой сказал правду:       — Передал с моим домовым эльфом отцу, в Малфой-мэнор.       — Зачем?       Драко холодно улыбнулся.       — Считайте, военный трофей. К тому же… мой Лорд, дозволено ли нам обсуждать личные дела при лорде Бруствере? — Волдеморт покровительственно моргнул. — Мы с Уизли вот-вот магически породнимся. Мне нужен рычаг и контроль. А от него требуется только магия ядра и покорность. Без выкрутасов.       — Афф… хорь… — задушенно хрипнув, Уизли свалил стул набок. Вместе с собой.       Теперь уже Тёмный Лорд усадил Уизли на место. Что нынче с его настроением? Волдеморт только что казнил Рабастана, потерял Долохова, Хогвартс раскурочен, а он… Заботится о Уизли? На стул его усадил. Только вот ножки стула не укрепил. Бруствер укоризненно зыркнул на бывшего соратника, мол, что за кутёж? И бросил в сторону Малфоя:       — Вы обнаружили мистера Лонгботтома?       А как же. Нашли, приласкали. Перевоспитали.       — При всё уважении, Министр, Лонгботтом ваш человек, а не моя головная боль. С чего мне искать этого недотёпу?       — Бруссствер любезно подарил Лонгботтома мне, продолжать опыты по совместсстимосссти. А он сссбежал, его упуссстил Рабассстан, — печально отозвался Тёмный Лорд. — Но ты прав, я не поручал тебе иссскать его, Драко. Мне и так извессстно, что ссс ним.       Раздражённо хлопнув глазами-жуками, Бруствер призвал из шкафа книгу с переплётом из змеиной кожи. Тео весь подобрался. И Малфой, незримо, тоже. От толстой, тускло блестящей обложки книги волнами исходила пульсация. Столь же тёмная, вязкая, как аура Тёмного Лорда.       Фолиант по Тёмной магии, без названия. Очень старый. Бруствер спокойно зашуршал пергаментными страницами. Тео сощурил глаза, пригляделся. Руны, написанные от руки, с наклоном влево.       — Обойдёмся без Лонгботтома. Тёмный Лорд, я прошу вас приказать мистеру Малфою доставить сюда его наречённую. Ваше предположении об их триаде с мистером Уизли необходимо проверить.       Чтоб его Горгона-медуза поцеловала.       Скрытно Тео скользнул в карман и стиснул древко Гермионы. Напрягся.       Её волшебная палочка была поистине волшебной. И давала Тео возможность черпать от её сладкой магической силы. «На всякий случай», — так буркнула Гермиона, когда сунула Тео своё древко аккурат перед отбытием Тео и Драко на миссию. Война жёстко её муштровала. Что ж, вот и проверят, очевидно без Финнигана, как задурить зрение и Тёмному Лорду, и Брустверу.       А тот читал и бормотал какую-то нелепицу себе под нос. Призвал чистый пергамент, стал что-то царапать на нём. Каракули.       — Драко, мальчик мой, будь добр, уважь волю Миниссстра.       Чёрная рука — уже тоже с палочкой — неестественно вывернулась, обнажив белёсые вены-личинки на внутренней стороне костлявого запястья. К горлу Тео подступила желчь. Волдеморт вёл себя неестественно. Схвати они Уизли раньше, и сразу же как швырнули его к ногам Повелителя, тот обрушил бы на Уизли дичайшую, расчётливую дозу Круциатуса. Ослабил бы его по почти смерти. А после перерыл бы все мозги.       К этому триада готовилась.       — Как вам угодно, мой Лорд, — покорно обронил Малфой. Дотронулся до помолвочного кольца, одинокого на безымянном пальце, провернул. И застыл — до нервного стука в дверь. Тогда Малфой впустил Гермиону.       Тео вдруг подумал, что тоже не отказался бы от кольца.       — Рон? Рон! — Салазар, сколько в её возгласе волнения. Беспритворного, аж оскоминой зубы сводит. — Рон!       Тот замычал точно одержимый бесами. Оттолкнув с дороги Малфоя, Гермиона рванулась к Уизли. Обхватила его голову в сетке. Ойкнула.       — Дорогая, — сдержанно начал Малфой, — отойди от него, Уизли не в себе.       — Почему он ранен? Что с его головой? Ты же обещал, что не навредишь…       — Клянусь чреслами Мерлина, я и пальцем Уизли не тронул.       Совершенная ложь. Это не Малфой виновен, а упёртая министерская дверь.       — Почему Рон в этой сети, будто какой-то неуправляемый оборотень? Разве не гуманнее просто оглушить его? И на худой конец, применить Инкарцеро?       Уизли с щенячьим восторгом ткнулся лбом ей в ладонь, и Гермиона — Тео видел — уже зашарила в складках мантии. Полезла за палочкой. Её волшебная палочка вовсе не похожа на его палочку. Её палочка светлая, безобидная, целительская. Его — из чёрного дуба. Ни Бруствер, ни Волдеморт не дураки. Но они не вмешивались в практически семейную ссору.       И Тео тоже никого не успокаивал.       Он стоял на страже. А Уизли — поделом.       Бесшумный выдох под громкие Гермионины причитания, и на его палочку накинуто заклинание иллюзии. Теперь древко приобрело приятный оттенок виноградной лозы. Тёплой, доброй. Гермиона тотчас направила ко лбу Уизли мягкий золотистый луч Эпискеи. Что примечательно, ловчую сеть не сбросила.       Хорошая девочка. Доверяет суждениям Драко. И суждениям Тео.       Ох… вроде бы их пронесло?       Около Волдеморта Бруствер картинно прочистил горло и хмуро потребовал, чтобы Драко наколдовал реплику родового древа Малфоев. Волдеморт свистяще подкрепил приказ.       Малфой встал в боевую стойку.       Гермиона как лиана обогнула Уизли, чтобы оказаться возле Малфоя. Тео вцепился в палочку Гермионы, ладони вспотели. Палочка неровно исходила током. Этот момент предсказывал Уизли? Всё решится сейчас, вот так спонтанно? Разве не слишком рано для убийства Тёмного Лорда? Разве они подошли к точке невозврата?       Сердце гулко забилось.       Бум — в колбасных пальцах Бруствера мелькнула пробирка. Бум — Волдеморт запустил в Малфоя, Гермиону и Уизли Диффиндо Минима. Бум — три струйки крови с их ладоней закрутились в спираль.       Густо запахло озоном. Реплика родового древа Малфоев вспыхнула алым. Гермиона поражённо охнула, Малфой зарычал: какого тролля? Уизли каким-то чудом выплюнул кляп.       — Миона! — надрывный, едкий от нужды вой.       Время замедлилось, а потом поскакало галопом.       От раскатистого грома, коим полыхнула реплика древа, дверь в приёмную практически слетела с петель. Сверкнула молния. В проёме мелькнула фигура, в чёрном плаще с капюшоном, без маски. Ещё вспышка. Фигура резко вскинула правую руку с палочкой.       — Грязный предатель! — Бум-бум-бум.       Финниган, демон Финниган. Сердце Тео лопнуло. Он щёлкнул пальцами одновременно с яростным ревом Финнигана:       — Депульсо!       Сердце Тео взорвалось ошмётками, но он не шелохнулся. В кратчайший миг перед последним ударом он толкнул Финнигана ювелирным потоком воздуха. Луч Депульсо прорисовал зигзаг и, вместо того, чтобы поразить Уизли, попал в Волдеморта. Брызги тёмной, темнёйшей, сладчайшей крови залили Тео лицо. Он резко отёрся. Гермиона… Драккл, он и вправду сию секунду сдохнет. Где Гермиона? Тео шарил по кабинету взглядом, но видел лишь алую мозаику пятен и клякс. Он ни тролля не слышал, из ушей что — тоже течёт кровь?       А потом его сердце забилось с утроенной силой.       Крупная туша Бруствера валялась в дальнем углу.       Над Бруствером горько скулил похожий на труп Симус Финниган.       Гермиона тряслась и тоже скулила, за спиной Драко Малфоя. Малфой был весь перемазан в крови. Гермиона — и сама в крови, но чуть меньше. Оба слизывали кровь с губ.       Чью. Кровь.       Чью… кровь?       Ответ распластался за обломками дубового стола. Грудой костей, лысого черепа, тлеющей чёрной мантии, пальцами на хрипящей груди, чёрными, белыми, будто клавишами осквернённого битвой пианино. Уизли, у ног Драко и Гермионы, взмолился:       — Миона, спаси… Спасай Гарри.       С кряхтеньем он кое-как сел на колени и всем корпусом подтолкнул её к Волдеморту. По щекам Тео потекли слезы. Отвратительные, кровавые. Сладкие, они лезли в рот и насиловали онемевший язык. Тео совершенно ничего не понимал. Вся вера в триаду рухнула. Тео не мог этого вынести. Сначала отклик родового древа Малфоев на кровь Рональда Уизли — ровно такой же, как на кровь Тео. А теперь кровь Волдеморта ему кажется сладкой?       Первородное кощунство.       В колебаниях воздуха Тео чувствовал, как вечная жизнь утекает из сосудов Тёмного Лорда. Выплёскивается по капле, нежно и неотвратимо, словно эманации дарованной мифическим Солнцем и Луной магией, их сплетёнными лучами. Кровь — что те священные хрустальные цветы. Сакральные, редкие — всего числом двадцать восемь.       Всю сознательную жизнь Тео жаждал окончательной смерти Повелителя.       Ради этого Тео отточил навык легилименции до ужасающей остроты.       Превратился в марионетку своего алчущего власти фанатика-отца.       Стал шлюхой. Царственным звериным членом.       Ради этого Тео растоптал самоё себя.       Он зажмурился, и внезапно почувствовал, как хрупкая ладонь Гермионы мазнула по щеке. Открыл глаза, их кололо как бритвой. В другой ладони Гермиона сжимала две волшебных палочки: и Малфоя, и Тео. В её бездонных глазах — униженная мольба. Заторможенно и безысходно Тео протянул Гермионе её собственное древко. И тогда она, очнувшись, подскочила к Волдеморту.       Кабинет окрасился радугой диагностических чар.       «Он без сознания. — Она судорожно чертила в воздухе руны. — Эпискеи бессильно. — Больше рун, как жгутов, сменивших оттенок на гнилостный. — Драко, зови эльфов с огромным чаном бадьяна. Ну, помоги, святая Цирцея. Ради Гарри. — Мгновенно Гермиона успокоилась. — Вулнера Санентур Максима. Вулнера Санентур Максима. Вулнера Санентур Максима…»       Тео словно смотрел тупой магловский фильм. Кадры менялись с головокружительной скоростью. С воротника мантии Гермионы капает кровь. Эльфы с хлопком тащат десятки фиалов с бадьяном. Осторожно Гермиона поит Волдеморта крововосполняющим зельем.       А после…       Красные, ласковые, покорённые глаза.       Когти Волдеморта на её выбившихся из пучка кудрях. И его пленённый, сбрендивший шёпот.       — Любовь моя… Ведьма моей триады. Сссуженная моя… Гермиона.       «Блядская магия! — у них в общих мозгах заорал Малфой. — Заавадь его! В твоих блядских руках все три палочки!»       «Я не могу, Драко! Это убьёт Гарри…», — Гермиона вслипнула и кулём свалилась на грудь Тёмного Лорда.

***

      Vincit omnia veritas. — Правда побеждает всё. (Латынь).