Страсть передается по наследству

      С размаху Тео вскинул обе руки и впечатал свой кулак в нос Джорджа. За звоном цепи раздался резкий противный хруст, Джордж громко вскрикнул и повалился на траву чуть ли не под ноги Гермионе и Драко. К Джорджу бросился Невилл.       — Джордж, ты в порядке? — заверещал он. — Какого тролля, Нотт?       — Это я так здороваюсь, со старым приятелем, — любезно пояснил Тео, с довольной ухмылкой потирая сбитые костяшки. — Уизли давно привык к моим витиеватым манерам. Долг платежом красен. Верно ж говорю, Пифия?       Голос Тео сочился сладостью пуще, чем кровь сочилась из разбитого носа Джорджа. Густо и приторно.       — Я не понимаю! — стоя на коленях, Невилл беспомощно шарил по карманам.       Но Гермиона — сквозь ступор — начала понимать. Наконец-то Джордж разгадал загадку таинственного шпиона: он явно в курсе, что с самого начала войны не кто иной как Теодор Нотт был тем самым бескорыстным Пожирателем, что помогал Ордену Феникса, а потом и мятежникам. Зажав переносицу двумя пальцами, Джордж и не пытался подняться. Невилл неуклюже оторвал от мантии карман и протянул Джорджу кусок ткани. Тот принял, заткнул обе ноздри. Запрокинул голову, но его воротник уже пропитался красным. И трава вокруг — тоже. Значит, Тео бил наверняка. У Гермионы всё больше и больше кружилась голова. Слишком много крови пролилось в последние сутки. Тео — под свирепым Круциатусом Ройстона… Драко — безжалостно рассекает себе ладонь, сам… А теперь и смиренный мученик Джордж? Через мокрые ресницы Гермиона хмуро всматривалась в знакомое лицо Джорджа, молодое и уставшее одновременно, сейчас заросшее пучками рыжеватой щетины. С ранними морщинами вокруг глаз и меж бровей. Джордж будто стал жёстче, ещё злее, хотя куда уж больше?       Его нос явно сломан. Придётся вправлять. Гермиона оглянулась на Драко, на лице которого поселилась вселенская скука. Знакомая уловка: он закрылся. И это притом, что у Драко руки не скованы, магия не барахлит, не юлит, и он запросто мог применить лечебные чары. Но не торопился. Гермиона приоткрыла рот.       Видимо, Драко прочёл что-то в её глазах. Доброе понукание?       С шумным вздохом он ткнул палочкой в сторону Джорджа.       — Эпискеи… — в низком голосе Малфоя проступила крупная капля яда. — Уизли.       С не менее противным хрустом кости носа встали на место. Джордж грязно выругался, обозвав мошонку Мерлина лысой. Драко скособочил губы.       — Жаль, пришлось вправить. С горбинкой тебе б пошло больше.       — Заткнись, Малфой, — уже вполне себе дружелюбно посоветовал Джордж, с кряхтеньем поднимаясь на ноги. — Всё-таки прабабку Нотта стоило б поберечь. Пифия, слышал про такую?       Драко скрестил руки на груди и искоса стрельнул глазами в Тео. Снова нацепил скуку, точно на заказ пошитую мантию. Эту кольчужную броню хотелось сломать, скомкать и выбросить к горным троллям.       — Ни малейшего сходства. Тебе шарма не хватает, Уизли. — Теперь Драко пялился вбок, прямо Тео в глаза. Прекрасные, муреново-нефритовые, потусторонние. Мокрые глаза. Тео вопросительно вскинул брови, но Драко помотал головой. Что бы там ни было, он, по всей видимости, не собирался посвящать в разговоры о семье посторонних.       И Гермиона вполне его понимала.       Некоторые… нюансы касались только их троих. Только триады.       Однако броня Драко даже для неё казалось слишком прочной. Он застыл, побледнел сверх меры. Спасение Гермионы и Тео далось Малфою нелегко. И это ещё мягко сказано. Малфой наступил на горло своей родовой гордости, да и магии влил целую бездонную бочку.       А Джордж уже отошёл от взбучки.       — Не хотелось бы прослыть грубияном, но в лагерь вам пока что нельзя, — весело прочирикал он. — Сначала будьте любезны дать клятву, в том, что вы ни при каких обстоятельствах не расскажете, где мы прячемся.       Война создаёт свои законы.       Хоть требование Джорджа и было вполне здравым и совершенно уместным, Гермиона — от этого малейшего намёка на её неверность — ощущала себя не к месту. Она вот-вот встретится с Джинни, с Молли… с Роном. С другими волшебниками и ведьмами, кои не колеблясь последовали за братьями Уизли, когда Бруствер и Волдеморт объявили Перемирие. Многие нынешние мятежники сражались в Ордене Феникса годами, отчаянно. И не стали «стелиться под сахарные речи Бруствера и Того-Кого-Нельзя-Называть». А она, «Золотая Девочка», так уж вышло, стелилась. Невольно у Гермионы даже живот напрягся. И Джордж... Он теперь настойчиво искал её взгляда. Последнее воспоминание о нём — дикие, колючие от ненависти стеклянные глаза, перед тем, как Джордж запустил Конфринго прямиком в неё. И в Драко. И в Тео. Если бы не крепчайшее Протего Малфоя, Гермиона уже давно бы не дышала, а её останки — разве что кости — покоились бы в земле. На голом инстинкте Гермиона шагнула назад и ткнулась спиной в грудь Драко. Джордж смотрел на неё безотрывно и пытливо. Всё его балагурство будто ветром сдуло.       — Миона, — аккуратно позвал он, — я не хотел.       Тихо, но отчётливо.       — Почему? — треснутым голосом прошелестела Гермиона. Вместо того, чтобы и дальше всматриваться в голубые глаза Джорджа Уизли, она усердно изучала лесную поляну. Сколько у мятежников запасов? Надо бы собрать дремоносные бобы, дикий любисток, веточки чемерицы. Экстракт руты, которую можно найти тут же — Гермиона заметила непышный куст на самом солнечном участке поляны. Зеленовато жёлтые цветки благоухали жизнью: значит, куст здоров. И ей понадобятся лунный камень и ступка, чтобы его как следует растолочь… Камень по-любому найдётся у Джинни: в конце концов он входит в состав противозачаточного зелья.       Противозачаточное зелье.       Гермиона заледенела. Скользнула дрожащей рукой к животу.       И с Драко, и с Тео никто из них не…       Драко обхватил её за талию. Грубо. Мысли прочёл?       О, святая Цирцея. Ей срочно, очень срочно нужна двойная доза улучшенного Умиротворяющего бальзама. И своя магия. Без примеси магии Драко и Тео, без их всеведения. Оба раза, когда Гермиона была близка с Драко и Тео, никто из них не был осторожен. И Гермиона даже позже не выпила противозачаточного зелья. Глупая гусыня, хоть волосы на себе рви. Но… Гермиона принялась лихорадочно думать. Её навык целительницы перебирал все признаки, кои подавало собственное тело. Должно пронести: Гермиона не беременна, хотя проверочное заклинание она всё же наложит. Позже, когда останется одна. Мысли неслись галопом, изнутри голова чуть ли не лопалась, а во внешнем мире Джордж всё мялся и тянул с ответом. Она спросила его, почему. На самом деле, Гермиона и сама не знала, о чём именно она спросила его. Почему Джордж хотел её убить? Или почему не хотел убивать её, и всё же не сдержался, запустив в ресторан мощнейшим Конфринго? Он ведь сжёг всех кроме Гермионы, Драко и Тео. Если бы не Драко…       Гермиона устала.       Она едва не валилась с ног.       Драко Малфой, стоя позади, опутывая её торс жёстким как лом предплечьем, не давал ей позорно рухнуть от переизбытка чувств. От свербящего… опустошения.       А Джордж цветом кожи стал напоминать переваренную морковь — и тем походить на Рона в приступе ярости.       — Я не хотел, — наждачным голосом повторил Джордж. — Мама высказала мне первой, уж будь уверена. Заявила, что я сам как Пожиратель. — Было видно, что на последней строчке Джордж еле-еле ворочает губами. — Потом мы подрались с Роном, сильно. Он до сих пор не разговаривает со мной нормально, а цедит слова сквозь зубы.       Ну а Анджелина…       Джордж упёрся подбородком в грудь.       Вот она — суть?       — Что с ней? — мягко подтолкнула Гермиона. Волосы на затылке встали дыбом.       Ведь Джордж не врал. И чтобы обрушиться огнём на неё, ему нужна была более чем веская причина. Отношения Джорджа и Анджелины её ни коим образом не касались, но Гермиона — как и все Уизли — знала, что они вместе. Не встречаются, их связь не походила на чопорные ухаживания. Отнюдь. Вместо цветов — букет боевых заклятий, вместо сладких свиданий — боевые вылазки, которые часто оканчивались горько. Джордж берёг Анджелину, всегда в бою защищал пуще всех. Видимо, тогда… не смог?       Все мышцы в теле Гермионы оцепенели, до жути.       — Энджи жива, мама выходила её. И Энджи сказала, что… разочарована… э-э… во мне. Что я не имел права мстить тебе. Что твоя ноша не легче нашей, что ты в лапах монстра. Однако, — тут Джордж заметно повеселел, — оказывается, ты приручила дракона, Миона?       Гермиона неровно выдохнула.       Позади Драко издевательски фыркнул.       А Гермионе вдруг нестерпимо захотелось вернуться в Малфой-мэнор. К успокаивающему шепоту дома, к его заботе, к сердцевине — в библиотеке Малфоев. Лес ей чужой. Уизли, все они, разумеется, до сих пор Гермионе родные. Но как они воспримут то, что она… С Драко? И, наверное, теперь и с Тео? Она буквально чувствовала, что тоже краснеет. Щёки безнадёжно пылали. Кусала губы — под судом из подначиваний Джорджа. Она не обязана оправдываться за чувства, за судьбу, кою никто из триады, по сути, не выбирал. И тем не менее… Пять лет вражды, пять лет лютых убийств, пять лет, когда Драко был палачом Волдеморта, его смертельным оружием, а Тео — шпионом на обе стороны… А если Молли Уизли решит, что Гермиона их всех предала?       А если…       Позади раздался мучительный стон. Потом ещё один. До Гермионы дошло: это её отец стонал в забытьи. Да и Невилл после всплеска защитных порывов явно готов вот-вот упасть едва ли не замертво. Все они были донельзя измотаны.       — Джордж, моему папе нужна помощь. У вас есть куда положить его?       Джордж вскинулся.       — Ты нашла отца? Проверила на оборотное?       — Что? — Драко ослабил хватку, чтобы Гермиона смогла оглянуться на истощённую фигуру отца. Он стал таким хрупким… Таким измождённым. Похожим на жердь. И всё же в нём остро чувствовался тяжёлый авторитет главы семьи Грейнджеров — разве такое можно подделать? Конечно, в памяти отца могли основательно порыться, но всякие мелочи и самый опытный легилимент вряд ли бы смог раскрыть: Пожирателям это бы попросту не пришло в голову. Да и зачем? Кто мог предсказать, что в подземелье Мракс-мэнора Гермиона наткнётся на похищенного родителя?       — Мы не пускаем в лагерь непроверенных людей, — заартачился Джордж. Его чувство вины как языком слизало. — И, кстати, напоминаю: вас тоже не пустим, пока не дадите клятву не раскрывать, где мы прячемся.       Что ж, это требование вполне… разумно. Любой их них поклянётся, и магия скрепит узы обязательств. Но что делать с отцом? Мистер Грейнджер начал тихо скулить, его тело бессознательно дёргалось. Да и какие клятвы от магла? Поджав губы, Гермиона уже почти щёлкнула Джорджа по упёртому лбу, но тут Драко, резко, направил на её отца струю воды. И приправил заклинанием Гибели воров.       Её отец не очнулся.       Только промок до нитки. И дрожал пуще прежнего. И скулил как бездомный бродяжий пёс.       — Доволен? — мягко спросила Гермиона, и Джордж опустила глаза. — Я никому не расскажу о том, где укрываются мятежники, если на то не будет твоего позволения. Клянусь своей кровью и магией.       Меж грудей потеплело и стало покалывать, а потом стихло: её клятва воспринята со всей серьёзностью и принята.       — И я клянусь в том, что буду молчать как рыба, — насмешливо вставил Тео. — Клянусь своей кровью и магией. Доволен… Пифия? — Джордж стеснённо кивнул. — К слову, я давно знаю, где вы скрываетесь. И если б хотел, то сдал бы вас с потрохами.       Теперь можно было, наконец-то, идти дальше.       Драко наложил на её отца заклинание Левитации, а после уверенно направился в чащу, откуда и шагнул до этого Джордж. Видимо, с Драко клятву уже взяли. Тело отца плавно поплыло по воздуху рядом с ним. Гермиона, вместе с Тео, медленно двинулись следом. Краем уха Гермиона уловила, как Невилл тоже клянётся, и звучало это вполне искренне, а не марионеточно. Выходит, Империус рассеялся? Но уж точно не от Гибели воров Драко: тот направлял поток воды только на её отца. Проходя мимо руты, Гермиона сорвала несколько веток с листьями и цветами. Её бисерная сумочка с запасами на любой непредвиденный случай осталась, наверное, в Башне Старост? Надо будет спросить у Драко. Позже. Первым делом — забота об отце.

***

      Лес.       Глухой, давящий. Бескрайний.       В лагере мятежников их разместили со всеми удобствами. Гермионе казалось, что она попала в кошмар, по которому в глубине сердца всё-таки тосковала. Странное, искривлённое ощущение. Снова в нос заползал смолистый аромат ссохшейся, а местами наоборот прелой листвы, чересчур зелёной. Снова хруст валежника мешался под ногами, капризные корни буквально впивались в ступни на каждом шагу, шорох крон исполинских сосен и чуть розоватых буков… не успокаивал, а раздражал. Поутру сквозь туман сна к ней прорвался щебет настырных соек и перестук дотошных, как маятники, дятлов, а уже днём то тут, то там уши ухватывали трели малиновок и свист зябликов. Ночью же воздух вибрировал от уханья сов.       И на жёстких топчанах плохо спалось.       Главное — они прятались. Они все: И Драко, и Тео, и Гермиона. И её крайне слабый отец. Пока что все порознь. Не в палатках, правда, а в шалашах, чем-то похожих на вигвамы индейцев, наскоро построенных из сучковатых брёвен и веток, укрытых Мерлин знает откуда добытой дранкой. Конечно, Драко и Тео, как почти перебежчиков с вражеской стороны, поселили вместе, на задворках, и то и дело косились на их жилище с откровенной неприязнью. Отца Гермионы Молли сразу же поместила в самый просторный вигвам — местный лазарет. Про себя Гермиона окрестила сей лазарет вигвамом удачи. Увы, мадам Помфри с мятежниками отчего-то не было, как до вчерашнего вечера и не было самой Гермионы. Пришлось с ходу, с плена, окунуться в спасение если не жизней, то загноившихся от проклятий рук, скрошенных в муку костей ног, ноющих животов, боков с порезами… Разных недугов, от которых страдали её бывшие соратники по Ордену Феникса, вставшие на путь мятежа.       Упрямцы, но благородные.       Было голодно.       Не холодно, а невыразимо душно, даже ночью в затерянной лесной глухомани — недаром разгар июля. Как первобытные люди, мятежники перебивались случайной охотой на диких кабанов и оленей, коих встречалось не так уж и много. Хлеба печь было не из чего, чай заваривали из душистых лесных трав, в огромном медном котле. И, — куда без них? — каждый день дружно ели грибы. Особый грибной запах преследовал Гермиону на каждом повороте: пока она толкла в треснутой ступке подорожник и асфодель, пока вручную скребла плошки и чашки в ледяном ручье за опушкой, пока сидела у костра на толстом пне, под внимательными, испытующими взглядами поредевшей семьи Уизли. Своя семья за четыре месяца стала… чуждой. Не чужой, а именно чуждой. Вроде как Уизли — главные среди равных — взяли их всех на поруки, но не уберегли от грядущего строгого людского суда. Едва увидев её, Молли запричитала над Гермионой, однако не обняла.       И той стало зябко.       — Ты всё накручиваешь, Миона? — зашедшая в вигвам удачи Джинни хлопнула её по мягкому месту и прыснула весёлым смехом, а потом вдруг нахмурилась. — Что ты там опять варишь? Кровосполняющее? Мы стараемся не использовать магию. Нас могут выследить.       Какая уж здесь магия, ну просветите. Всего-то смесь трав в нужной последовательности.       — Кто выследит? Драко? — тут же вскинулась излишне напрягшаяся Гермиона. Как же она отвыкла от «Мионы»… кому-б донести эту истину. — Но Драко уже здесь.       «И вы всё ещё живы. И всё ещё не посадили его в клетку и не пытали его».       Слава Мерлину, где бы он не обитал после смерти.       В отличие от самой Гермионы, Малфой не разгуливал по лагерю и не мозолил глаза нервным мятежным бойцам. Тео тоже не лез на рожон. Они затаились, каждый в своём углу ветхого вигвама на окраине лагеря. А Гермиона… ну, не могла она иначе. Она опять была всем нужна. Духу сказать «нет» просто не доставало.       И совесть царапала ногтем по затылку всё-таки.       — Драко? Ого, Миона. О-о, твой Дра-а-а-ако сумел навести шороху. Если ты ему доверяешь… — в лисьей манере Джинни позволила словам оборваться. А Гермиона отряхнула ладони и сложила их на животе. Но спустя пару секунд возобновила работу.       Крововосполняющее не ждёт, пока успокоятся нервы.       — Я доверяю ему, Джинни, мы с ним связаны помолвочной клятвой, — ровно сказала она. — Магической. Но вот почему вы до сих пор не обрушили на него всю огневую мощь?       Зачем Драко было вообще аппарировать к людям, которые его на куски разорвать готовы?       Из-за Гарри — тому нужна помощь с рукой?       Не око за око, а услуга за услугу?       Глаза Джинни блеснули тем особым уизлевским лукавством, от которого по шее Гермионы побежали мурашки. Она не успела расспросить Гарри ни о чём, ведь как только они вырвались из Мракс-мэнора, Гарри умчался в Хогвартс за Ханной и пока, спустя уже больше суток, он не вернулся. А Драко напрочь отказался что-либо объяснять. Единственное, что он процедил, это то что из Поттера получился сносный союзник.       Великая похвала.       — Малфой дал Гарри Непреложный Обет.       Разинув рот, Гермиона выронила черпак, которым помешивала зелье, и тот стукнулся о край котла. Спасибо Цирцее, упал снаружи, а то пришлось бы варить Крововосполняющее заново.       Гермиона сжала челюсть.       Растяпа.       — И что они друг другу… пообещали? — на самом деле, ей не хотелось знать. — Ну-у-у, первым делом Малфой поклялся, что… — театральная пауза, барабанная дробь пальцами Джинни о край стола, — любит тебя и не причинит тебе никакого вреда.       — Что он сделал?       Бросив тихое Тергео на черпак, Гермиона продолжила помешивать. Двумя руками: из-за наручников, чья цепь хоть и не была короткой, но и недостаточно длинной. Её пальцы слегка подрагивали. И каким чудом она ещё не сбилась со счёта? Варево загустело и приобрело тёмно-красный оттенок. Запахло ржавчиной.       Почти готово.       — Так и было, — хмыкнула Джинни. — При всём честном народе. Заявил об этом так буднично, словно обсуждал… ну… морось в горах. А потом в ответ Гарри поклялся помочь Малфою освободить тебя и Нотта. Причём тут Нотт, Гермиона?       Лёгкая болтовня Джинни стала напоминать последние приёмы у Бруствера. Гермиона закусила губу. Что сказать? Кроме Джорджа вообще кому-то известно, что все эти пять лет именно Тео скармливал Орденцам сведения о Пожирателях?       Носитель десятка масок — без желания получить хоть что-то взамен.       — Я… — Гермиона почесала подбородок. — Я…       — Не хочешь говорить. Ладно. — Джинни ухмыльнулась. — Может, потому что они оба, судя по взглядам, готовы тебя съесть со зверским аппетитом? Кто бы мог представить, а? А ты ведь не ответила на мой вопрос, который я задавала по Протеевым чарам. Вы с Малфоем спите?       — А были ещё условия для Обета?       Джинни вознаградила её закатыванием глаз. Помешивания закончились. У-фф. Гермиона опустила плечи и — рукавом одолженной очень тесной кофты — вытерла бисеринки пота со лба. Из-за наручников Джинни, чтобы переодеть Гермиону, пришлось использовать на кофте лёгкую магию: рассекать, а потом сшивать рукава. А с магией здесь, в лагере, не шутили. Из чащи сквозь распахнутую дверь вигвама подул прохладный ветерок, который ощущался как райский зефир.       К счастью, Джинни иногда всё же понимала намёки.       — Ещё Малфой поклялся помочь нам победить Того-Кого-Нельзя-Называть и всех его прихлебателей, кто верит в превосходство чистой крови. Что ты сотворила с хорьком, Гермиона? Ну-ка давай, признавайся. Ты выматываешь его в постели, сводишь его с ума своими тончайшими ласками, и он обожает тебя так неистово, что наплевал на расистские убеждения Люциуса и Нарциссы?       Нет, младшая Уизли-таки сделала выводы. Гермиона моргнула.       До чего ж всё запуталось, в клубок, который не распутать уже никогда.       — Ты их не знаешь. Малфоев. Ты их совсем не знаешь, Джинни. Нарцисса, она… человечная, заботливая, а Люциус всё время защищал меня, — шёпот сухих искусанных губ.       — Хотела бы я сказать, Гермиона, что ты изменилась, но ты уже давно такая — прищур слишком уж понимающих глаз.       — Какая? — тише шепота.       А в ответ деликатное:       — Себе на уме. Не только скрываешься в книжках, ты скрываешь свои тёмные дела. Но мы принимаем тебя такой, какая ты есть. Без осуждения. В битве за Хогвартс Гарри почти одолел Вол… — Джинни скорчила гримасу, — Того-Кого-Нельзя-Называть. Почти победил, во многом благодаря тебе. Будем надеяться теперь с помощью хорька мы доведём дело до конца.       А дальше что?       Драко и Тео побратаются с Орденцами?       Власть целиком перейдёт к Кингсли Брустверу?       И… произойдёт сие во второе пришествие царя Гороха, когда рак на горе свиснет?       Джинни Уизли ей подруга. Практически сестра, как бы там ни было. Сестра навеки. Гермиона расслабила плечи.       — Странно всё это, Джинни. А Гарри что ещё Малфою обещал?       Со вздохом Джинни скользнула взглядом по растущему неподалёку кусту жимолости. Гермиона заметила тёмно-синие ягоды, уже спелые. Надо будет собрать и сделать отвар. Хотя Молли, скорее всего, и так уже эти ягоды приметила.       — Пойти на любые ухищрения и жертвы ради достижения цели. Даже если это будет стоить ему здоровья и жизни, — горькая усмешка. — Ничего нового, Миона. Малфой сказал, что ты разберешься с рукой Гарри. Когда я дотрагиваюсь до неё, я будто трогаю руку мертвеца. И она вся чёрная как жжённый уголь. Жуткая.       Гермионе чудилось, что разум охотится за озарением, но никак не поймает. Что-то с рукой Гарри было связано, что-то очень важное.       — Мне нужно его осмотреть.       — Успеешь. Он скоро вернётся. И Рон тоже.       И, Гермиона надеялась от всей души, их встреча не закончится очередной дракой. Наблюдать за Драко и Гарри в одной связке было в диковинку, но Драко и Рон… они просто не могли ужиться на одной планете.       — У Рона… появилась девушка? — сама не зная зачем спросила Гермиона.       — Малфой круто трахается?       — Джинни!       Нет, Уизли невыносима.       — Что Джинни? — передразнила эта рыжая бестия. — Прекрати уже строить из себя ханжу. Даже на шеcтом курсе про твоего жениха в Хогвартсе легенды слагали, мол Малфой любовник хоть куда. Но с Теодором Ноттом и его дурной славой царя зверей ему, конечно, не сравниться.       К горлу подступила тошнота. Надышалась парами Крововосполняющего.       — Я раньше не слышала… про Нотта.       И про его зверинец, из которого, по всей видимости, Гермионе теперь не вырваться. Слишком уж тягуче.       — Да с тобой и невозможно было о сексе толком поговорить, Миона. Ты ж краснела как помидор даже когда я просила тебя противозачаточное зелье сварить. Но теперь ты без пяти минут мужнина жена. Скажи, — Джинни оглянулась и, убедившись, что никто не ошивается поблизости, одними губами произнесла: — У Малфоя большой?       Ну, с неё и впрямь достаточно. Гермиона отпрянула.       — Вряд ли я стану обсуждать нашу с ним близость. Прости, Джинни.       — Ага! Значит, близость!       В дверях показался Джордж. Гермиона облегчённо выдохнула.       — Мама велела передать, чтобы вы на обед шли. Обе. И да, Миона, отнесешь потом похлёбку своему жениху и нашему достославному шпиону, ладно? Не королевские харчи, но чем богаты, как говорится.       Что ж — Джордж, видимо, пришёл в себя. Лес Дин вовсе не Нора Уизли, разумеется, но здесь у мятежников помимо бунтарского духа остро чувствовалась поддержка друг друга. Привычные к невзгодам бойцы шутили и смеялись, и пока Гермиона шла по расползшемуся по кустам и деревьям лагерю — к столовскому вигваму Молли, она заметила Невилла — у костра. Невилла переодели в простые брюки и рубашку, он сидел без мантии и напоминал обедневшего, отощавшего фермера, который упрямо не унывал. Просто расслабленно улыбался, переговариваясь с Анджелиной, а та бросила на Гермиону цепкий, холодный взгляд. Плечи Гермионы напряглись. Она среди своих, да — так почему ощущает себя не в своей тарелке? Невилл так легко влился обратно в компанию друзей… никто не укорял его, никто, похоже, и не мыслил высказать ни малейшего упрёка. Вчера по дороге в лагерь Джордж пытался аккуратно разузнать о том, что именно Невилл пережил в плену, зачем его вообще похитили. Ответ был краток, резок: Невиллу было что поведать, но говорить он станет только когда вернётся Гарри. И Джордж принял это, проглотил и не поморщился, а, наоборот, ободряюще похлопал Невилла по спине. Ох, впору глаза закатывать, верно?       Разница между Невиллом и Гермионой была по нервам.       Связи Невилла, несмотря на продолжительное рандеву под боком у Бруствера, а потом и в Мракс-мэноре, остались прежними. А у помолвленной с Пожирателем Гермионы соткались новые связи — крепче, прочнее. Связи — узы. Пусть мятежники без зазрения совести ждали от неё полной самоотдачи в лазарете, пусть ревностно рассчитывали, что Гермиона опять окунётся в мир скорой помощи при крайне скудных ресурсах… Никто здесь не понял ничего.       Она стала другой, сама того не желая.       Она шагала по лагерю, вроде и среди тенистых деревьев, но всё равно под палящим солнцем. Мокрая от усердия и спешки, хватала ртом воздух, только бы не ухватить грибной дух. Её долг, тот самый, тяжёлый, который с войны, висел на ней незримой, но прочной мантией, и сколь бы Гермиона не трясла уставшими плечами — всё никак не сбрасывался на притоптанную траву.       — Гермиона? Привет.       Она вздрогнула от хриплого девичьего голоса.       Худая ведьма с загнанным взглядом выросла прямо перед Гермионой и преградила дорогу. Худоба, как машинально отметила Гермиона, колола взгляд и была крайне болезненной: бледные скулы как два острых угла, провалившиеся в череп изнурённые глаза, распущенные сосульки волос — прямых, длинных. Чёрных, как вороново крыло.       Гермиона прикрыла рукой рот, а потом выдавила:       — Тебе нужно побольше есть. Ты ешь вообще?..       Лицо казалось пергаментным и смутно знакомым. Ведьма хмыкнула. Вздохнула.       — Ну, если честно… Ем, когда вспомню. Ты видела Торфинна?       Так вот кто это — осенило Гермиону. Уитворт. Джулия. Точнее, зыбкое видение прежней Джулии Уитворт.       — Последний раз на балу в Хогвартсе, в начале лета, — осторожно ответила Гермиона. В тишине она услышала шорох веток бука вперемешку с всхлипом Джулии.       — Так давно.       Уитворт была полностью разбита. Если вспомнить, какую невероятную историю поведала Гермионе Элис то… немудрено. Гермиона мягко взяла Джулию за руку. Кожа у той была тонкая, с трещинами. Если погладить, то можно почувствовать мелкие царапины на тыльной стороне ладони.       — Тебе нужно беречь себя.       Это прозвучало до мерзости лицемерно. Никто, даже Джордж, не спрашивал Гермиону о плене, хоть и коротком. Джулия провела в Мракс-мэноре сколько, два месяца? Три? Осознание ужаса её судьбы давило на виски. Жара плавила и корёжила любые добрые намерения.       Внезапно по щекам Джулии градом хлынули слёзы. На миг Гермиона растерялась.       — Я так боюсь, что Тот-Кого-Нельзя-Называть убьёт его, Гермиона, — залепетала Джулия сквозь плач. — Что накажет его из-за меня, вырвет сердце. А Торфинн всего-то хотел, чтобы я была в безопасности. Я умоляла его, но он…       Не выдержав этого отчаяния, этих сокрушительно траурных стенаний, Гермиона рывком прижала к себе более высокую, но гораздо более хрупкую чем она сама Джулию. Погладила по голове. На ощупь волосы были как жидкий шёлк, с изнаночной стороны. С комками, узелками. С искрами тока. Гермиона молчала. Её не заботила участь Роули, в самом деле. Всех Пожирателей, кроме Малфоев и Тео, она гребла под одну гребёнку. Но зубья ломались от внезапных открытий. Сначала Гарри рассказал про Снейпа. Теперь Джулия мечется от разлуки с Торфинном Роули — тем самым безумцем, что, в ночь убийства Дамблдора, вместе с Беллатрисой поджёг хижину Хагрида и танцевал в отблесках пламени. Гермиона сглотнула.       — Идём со мной, надо пообедать, — деликатно позвала она.       — Я не голодна.       О, Святая Цирцея… Словами не передать, как ей жалко Джулию. И сколько в Гермионе вдруг накопилось кротости.       — Раз Роули отпустил тебя, то наверняка хочет, чтобы ты позаботилась о себе. Нельзя тебе погибать от истощения. Он подставился ради тебя, не подведи его.       Будто бессознательно Гермиона взяла Джулию за руку. Потихоньку они уже двигались в сторону все более густого грибного запаха, к которому теперь примешивались и другие: чуть кисловатый душок тушёной капусты с морковью, и вроде бы даже что-то мясное? Похоже на оленину. У Гермионы потекли слюнки. Неужто им обоим повезло?       Джулия так и не отпускала её ладонь.       — Знаешь, Гермиона, здесь все ходят вокруг меня на цыпочках, а за спиной шепчутся о том, что у меня поехала крыша. Кличут бедняжкой, которой злой и коварный Пожиратель запудрил мозги. Они ни тролля не знают, — в хрипе Джулии прорезались грубые ноты. Она надсадно хохотнула. — Не бывает всё однобоко. Я знаю, что я пережила, и сколько доброты, заботы и любви получила. Я знаю, что произошло со мной. На тебя косятся также, как и на меня, будто мы обе тронулись умом. Малфой, конечно, учудил с этим Обетом… Лелей то, что имеешь, Гермиона. И наплюй на тех, кто тебя не понимает. Кто осуждает… Это не их дело — только твоё.       За разговором они наконец подошли к Молли, которая с ловкостью безупречной хозяйки разливала жиденькое рагу по жестяным мискам. Получив свою долю, Джулия устало присела на край поваленного бревна и принялась монотонно подносить ложку ко рту. Без церемоний Молли положила Уитворт два куска хлеба. В горле Гермионы отчего-то застрял комок. Миска в её руках жглась.       — Ты чего не ешь, Гермиона? — ласково просила Молли.       — Я хочу поесть вместе с Драко и Тео. У вас найдётся поднос? — так, чтобы Гермиона спокойно смогла отнести все три миски даже со скованными руками.       В наступившем неестественном молчании Молли, с поджатыми губами, стукнула черпаком о край котла и наложила ещё две порции, а потом водрузила все миски на простую деревянную доску. Аккуратно вручила ту Гермионе — на протянутые ладони.       — Приятно аппетита.       Забота от Молли покалывала кожу. Джулия доедала второй кусочек хлеба. Умничка. И, порадовавшись за Уитворт, Гермиона вскинула подбородок, направившись к дальнему вигваму. Как там маглы утверждают?       Война войной, а обед по расписанию.

***

      — Уже всю себя отдала им? — проворчал Драко, стоило Гермионе появиться с обедом. Он презрительно скривился при взгляде на жидкое варево. По крайней мере, нельзя не признать, что рагу пахло терпимо, но только благодаря кулинарным талантам Молли. — Нотт, надо поесть.       — Я не голоден, — из вигвама откликнулся Тео. У Гермионы от угрюмого голоса оглушительно забилось сердце.       — Чушь. Иди сюда. — К её бесконечному удивлению, Тео и впрямь подчинился команде. Показался в дверном проёме, если заслон из листьев можно так назвать. Со вчерашнего дня его лицо ещё больше осунулось, под глазами темнели круги-кляксы. Драко шумно вздохнул, забрал у Гермионы поднос и поставил прямо на землю. — Я бы призвал Ленни и попросил нормальный обед из трёх блюд с десертом, но блядская клятва скрывать их идиотский лагерь не позволяет мне.       Да, Гермиона всё понимала. Скрытность и бдительность — постоянно, незыблемо. Это завет давно почившего Грюма, который не слыл дураком.       Но… до чего ж она скучала по сконам. По старческим причитаниям добродушной Марли. По… — да, по Нарциссе.       В районе солнечного сплетения защемило.       — Как твои родители, Драко? — это ведь ничего, что Гермиона спросит?       Драко досадливо цокнул.       — Ждут, когда я привезу тебя в мэнор. С нетерпением, мама волнуется, а ей противопоказано, ты же в курсе. И надо ж нам тут застрять из-за дракклового Поттера. Спасителя блядского всея Британии, тоже мне. Тео, бери миску давай. И не выпендривайся. Капуста, — Драко картинно принюхался и скривился пуще прежнего, — и, хм, морковка полезны для мозгов. А оленина для мышц хороша. С Круцио не шутят, Нотт, и наша кровь не заменит нормальной еды.       — Ну да, я ж не вампир, — язвительно отозвался Тео.       — С этим нынче можно поспорить.       Гермиона заморгала. Они что… так шутят? Ехидничают?.. Дико как-то. Вдруг захотелось улыбнуться.       — Как там мистер Грейнджер, Гермиона? — нежно спросил Драко.       Погладил её по правой, натруженной за сутки руке, по натёртому до мозоли запястью вокруг кольца наручников. Его кожа на кончиках пальцев была такой бархатной, пусть и тоже мозолистой. Её собственные зудели: Гермиона тосковала по магии, по своей волшебной палочке. Она не могла взять ту в руки: пустота… опустошала. Может, взорвать эти наручники? Прямо на ней, взять и взорвать, направленным Конфринго мини. Мочи ж ведь нет. А пострадавшую от ожогов кожу Гермиона знает, как заживлять. Рябиновый отвар, летейский бальзам… Время.       Время и магия.       — Я осматривала папу утром, — рассеянно отозвалась она в ответ на беспокойство Драко. — Он крепко спит. Напоила его сонным зельем пока.       Отец Гермионы спал беспокойно. Метался и то ли бредил, то ли и впрямь его память прыгала туда-сюда. На вопрос Гермионы о самочувствии он бодро ответил: «Великолепно». А потом отца затрясло. Спустя час он подскочил при виде неё снова, весь потный, лихорадочный, и очень интимно проворковал «Джин, моя конфетка». Гермиона едва не сломала об пол колени, рядом с его топчаном. Она ласково напомнила, что перед отцом не жена, а его дочь, Гермиона. «Гермиона? Кто это? — а после, спустя мучительнейшую минуту: — Гермиона, моя маленькая невинная девочка… Больно».       Да. Больно.       Двойная доза зелья наконец-то утихомирила терзания отца. Вздохнув, Гермиона вскинула подбородок. Стиснула зубы.       — Увы, я больше не его невинная девочка. И не мамина гордость. Не самая лучшая дочка в мире.       Не та, что ежечасно живёт по заветам магловской католической церкви и блюдёт себя до свадьбы — с одним избранником на всю жизнь, разумеется.       — Ерунда, — рубанул Драко. Его льдистые серые глаза сверкнули. Тео подошёл ближе и обласкал её щёки сцепленными руками.       — Ты напряжена. Ты страдаешь. Я чувствую даже через эту дрянную цацку.       Будто душу догола раздел.       — Я не хочу больше… Не хочу потакать чьим-то… — родительским, Орденским, даже Уизлевским… — Я сама решу. Мамина и папина любовь безусловна, но она… порой она… — Мерлин и Моргана, слова из Гермионы как клещами тянули… — их любовь — это гнёт.       Вот так. Она сказала это. Признала — вслух.       Тео поглаживал ей шею, будто успокаивал нервную кобылу. Драко массировал пальцы. Они не прерывали её. Не обвиняли ни в чём. И Гермиона решилась:       — Когда папа придёт в себя, он будет разочарован. И что дальше? Не оставлять же его тут, у мятежников.       Если уж Гермиона в лагере сама не своя, то её отец-магл вряд ли придётся ко двору. Да и зачем ему заморочки и дрязги волшебников?       — Заберём в Малфой-мэнор, там обмозгуем, — мягко предложил Драко.       Тео хмыкнул. Поддерживает? Возражает? Гермиону прорвало:       — По дороге за едой я наткнулась на Джулию Уитворт, ту самую, которую Роули спас. Она, кажется, влюблена в него. Никто из здешних не понимает её, не принимает… и Роули? Я откровенно в шоке.       Торфинн Роули.       Способен на самопожертвование. На… любовь к… маглорождённой? Взаимную, безумную любовь — по глазам Джулии это так очевидно. По шее и декольте Гермионы расплывался жар, а Тео тонко улыбнулся.       — Хочешь секрет, родная? Я слегка помог вашей Уитворт, когда копался в мозгах у Торфинна во время собрания Пожирателей. И потом на балу тоже поворошил ему мозг. У меня есть, — Тео щёлкнул языком, — скажем, одна знакомая. Воронёнком кличут, а так она из рода Селвинов. Черноволосая, молоденькая. Очень похожа на Уитворт. Глаза Гермионы округлились. Сердце ухнуло в пятки. Кажется, она помнит эту ведьму. Вроде четверокурсница.       Из тех, кто вечно пялился на Тео в Большом Зале.       — Ты хочешь сказать, чувства Роули — фальшивка?       Вот так запросто, как божественную подачку, Тео внушил Роули сначала голос совести, а потом и страсть? Но Тео качнул головой. Глаза — зелёные и обнажённые. Ранимые… Тео не смотрел так на Драко. Лишь на неё. С уязвимостью.       — Я всего-то помог Роули увидеть их сходство, Воронёнка и Уитворт. Насчёт Уитворт — увидеть ведьму там, где до этого была самка.       «Самка».       От красноречивого и точного словца Гермиону повело.       — Ты сама-то когда в последний раз ела? — вдруг втиснулся в разговор Драко.       — Вчера.       А потом стало некогда. И не хотелось особо.       Пусть, пусть здесь ей будет голодно. Как только станет можно, Гермиона уйдёт в Малфой-мэнор, с Драко. И с Тео. Но она хотя бы оставит мятежникам существенный запас зелий на все случаи жизни. Так на неё никто не будет злиться, по крайней мере, Гермиона надеялась на благоразумие всех. Ну, почти всех.       Оставалось уповать на железо стратегии Рона. Рон не продавит её, верно? Не станет топтать… разве что покричит немного — это в его духе.       — Поешь, Гермиона. И ты, Тео, не артачься, — уговоры Драко перетекли в откровенно строгий приказ. — А после поговорим, серьёзно.       Все трое уселись прямо на траву. И принялись отдавать сверх должного овощному рагу с мелкими вкраплениями оленины. Когда насилу насытившиеся Гермиона и ни крошки не съевший Тео отложили миски и оба откинулись на шаткие стены шалаша-вигвама, Драко тихо сказал.       — Тео, твоя прабабушка Пифия умерла. Это произошло на моих глазах. Я её не трогал, не вмешивался в её магию, она сама взяла и… Соболезную.       Стиснутый кулак Драко дёрнулся, Гермиона не увидела этого, а, скорее, почувствовала бедром. Она заёрзала — посередине. Оба слизеринца подпирали её плечами. Поэтому Гермиона и уловила, как после признания Драко Тео резко сглотнул и как будто сжался в комок, хотя на самом деле застыл. А Гермиона непроизвольно ахнула и зажала себе рот. Она и хватить воздух опасалась. Умерла? Ещё одна смерть в семье Тео… Ещё одна капля в почти бездонный колодец его одиночества. Драко протянул руку над головой Гермионы и стиснул затылок Тео, а тот откинулся назад, к стене. Гермиона сидела меж ними и как будто за сотни миль. Ей всегда неловко давалось сочувствие. Что сказать, какие осторожные фразы выбрать… К троллям. Дёрнувшись вправо, Гермиона положила голову на грудь Тео. Сердца почти не было слышно.       — Как она умерла? — прошептал сверху Тео.       Драко всё ещё не отнял руку. Кажется, перебирал волосы?       — Я искал вас, след привёл меня в её дом, — ровно отозвался он. — Сначала мне почудилась, что Пифия молодая. Красивая… у тебя цвет радужек, как у неё.       Смешок.       — Прабабушка это любит, пыль в глаза пустить.       Любила.       Ни за что Гермиона не стала бы поправлять.       Вжавшись в Тео сильнее, так что ухо стало гореть, она скользнула руками к его шее. Сплелась пальцами с Драко.       — Что потом? — голос Тео слегка дрожал.       Его вьющиеся волосы повлажнели, и Гермиона растирала отросшие пряди между своими пальцами и пальцами Драко. Нежно и деликатно. А что ещё они могли? Только трогать. Только слушать. Только говорить — руками.       Гудения магии не хватало до ломоты.       Драко отвечал тихо и спокойно. Даже напевно.       — Потом, я подозреваю, Пифия показала мне своё истинное лицо. Древнее. И мудрое. Она намекнула мне, что мы трое можем переломить ситуацию, по крайней мере, я так понял. Только слова были пророческими. Меня она назвала драконом, Гермиону — львицей. А тебя змеем.       Грудь Тео тряхнуло.       — Ну да, как же. Я тот ещё змей. И что дальше?       — Пифия говорила о нас. О триаде. — Замерев, Гермиона ловила каждое обдуманное слово Драко. Тео смотрел поверх неё, в никуда. Его адамово яблоко ходило ходуном. — Нам нужно, мы должны… — Драко облизнул губы, вжал обе ладони — свою и её — в затылок Тео.       — Зачем?       — Зачем? — монотонно переспросил Драко.       — Да, зачем. Ну, трахнемся мы втроём. Ты зафонтанируешь счастьем?       Гермиона отпрянула. Отсела. Ей надо срочно взглянуть на них обоих. Таких близких, на расстоянии выдоха. Притягательных. Чужих. Трахнуться втроём — как же пошло. Гадко даже.       И, в отличие от Рона, у Тео сейчас проскользнула намеренная словесность. Его хамская пошлость разила как, как… сабля. Как обоюдоострый меч, да только врезался он в Драко и Гермиону, точно в податливое, растопленное масло.       Или она чересчур накручивает?       Ищет подвох там, где Тео его не прятал?       Однако просто «трахнуться» — это уже давно не про них троих. Разве Драко и Тео не чувствуют этого? Тонких граней слов?       — Разве всё сводится к личному счастью, Нотт? — переиначил её внутренний анализ Драко. — Мы поклялись отомстить. Освободиться. Очистить наш мир от Лорда, или тебя так шандарахнуло пыточным, что ты забыл?       — Драко, Драко… — Тео морщил губы, — мир не заслужил ни моего уважения, ни моих усилий. Но ради вас — ладно. Ради Гермионы и, пожалуй, тебя, я согласен. Ты помог нам сбежать. Я помогу опрокинуть Повелителя, а потом отойду в сторону. Для начала избавимся от подарочка Долохова, а потом разнесём всех в пух и прах. Ну и… м-да… — шлепок языком, — мы… переспим.       Тео выпрямился, и рука Драко осталась висеть в воздухе.       — Без опрометчивости, Нотт, — рявкнул он.       — Р-р-разумеется, Малфой, — с издёвкой. — Исподтишка — я на этом собаку съел, разве ты не расслышал? И вашим, и нашим — моя любимая тактика. Пришёл — ушёл.       — Ты не хочешь быть с нами? — уточнила Гермиона.       Глаза нещадно защипало.       Тео грустно улыбнулся. Протянул руки к её скуле, но так и не коснулся.       — Я бы хотел, родная. Но я не имею права.       Из горла Драко вырвался рык.       — Какого драккла, Тео? Сколько ты трепал мне мозг триадой? Сколько доказывал, что наша связь — грёбанный дар свыше? Я смирился, я, блядь, принял это. Я, Малфой, проглотил, что ты спал с моей невестой. Блядь! — со всего маха Драко шибанул кулаком о стену шалаша, послышался треск веток. Теперь за головой Тео зияла дыра.       — Она не виновата!       — Ты тоже, Тео!       Скукожившись, Гермиона закрыла ухо ладонью, другая ладонь болталась у сухого, трясущегося горла. Внезапно её пробрал озноб, до стука зубов, и Драко, заметив это, ринулся к ней. Обхватил лицо руками.       — Прости, прости… — серые глаза метались по ней.       — Я так и не выяснил, сколько Пифии лет, — в спину Драко пробормотал Тео. — Иногда прабабушка видела во мне своего супруга, иногда и вовсе принимала за непонятных волшебников. Называла разными именами и прозвищами. По правде говоря, я никогда не воспринимал всерьёз её гадательные бредни. Где ты оставил тело?       — В лондонском доме.       — Выберемся, надо будет похоронить её.       Не глядя, Тео схватил миску и ложку и принялся жевать. Гермионе хотелось утешить его, опять зарыться пальцами в кудри, прижаться к его лбу лбом. Но она не смела. При всём желании — нет. Тео крутит эмоциями других людей, однако свои эмоции он держит под нерушимым замком. Подобрать ключ — дело не одного разговора. Не одного поцелуя, и даже не одного секса.       Гермиона лишь исцеляла тела — и то не всегда.

***

      С отцом исцелить тело у неё, вроде бы, получилось.       — Из чего, говоришь, этот отвар? — родной, низкий тембр любимого голоса.       От которого мурашки восторга.       — Это зелье, пап, — терпеливо разъяснила Гермиона. — Ну, вообще-то, мы называем его Умиротворяющим бальзамом, однако по сути это всё равно зелье.       — Зелье, — в повторе отца смешались недоверие и насмешка. Он поднёс фиал к носу. Вскинул брови. — Пахнет грибами.       Да уж — и славного мистера Грейнджера не уберегли от грибного бедствия. В любом трактате по целительству чёрными рунами по белым написано, что первым делом после пробуждения пострадавшего от Круцио следовало накормить чем-то жидким. Вот, пожалуйста — грибным супом. Гермиона неловко потёрла шею сзади.       — Тут всё пахнет грибами — Молли чаще всего их и готовит. Благо лето, и мы в лесу. А бальзам состоит из чемерицы, любистока, дремоносных бобов…       — Никогда о них не слышал, — перебил Гермиону отец. Он отложил ложку, не доев и половины супа из миски. Хмурая складка прорезала лоб, и Гермиона вдруг почувствовала себя так, будто вернулась из младшей школы с огромной, краснющей двойкой в дневнике.       Она прикусила губу.       — Это волшебное растение. Как и лунный камень, тоже волшебный ингредиент.       Её отец нахмурился ещё сильнее.       — Так вот чем ты занималась последние несколько лет? Бродила по лесам и добывала эти бобы?       Мерлин… Отца то и дело бросало из крайности в крайность. Ещё пару минут назад он был ласков и взахлёб рассказывал о стоматологической клинике, которую они с «дорогой Джин» открыли в Австралии. Но потом грибы, видимо, изрядно попортили ему настроение. А может службу сослужили откровения Гермионы — про затяжную магическую войну. И то, она поведала лишь о своей работе целителя.       Никакого Монтегю.       Никакой битвы при Шеффилде.       Тогда откуда это чувство, что она стоит на иголках?       — Да, я часто сама собираю цветы и травы, чтобы сварить зелья.       — Тебе надо поехать со мной, — настойчиво отрезал её отец. — К маме, в Австралию. Дом у нас с тремя спальнями, двухэтажный. Но не обязательно жить вместе, можно найти что-то и по соседству, скажем, снять для тебя квартиру. Ты ж уже взрослая барышня. Мы с мамой поможем тебе.       — Папа… — она неуклюже облизнула губы.       — Ты слишком долго была одна, Гермиона. Этот ваш магический мир, ты ничего ему не должна. Здесь живут монстры.       Голова отца затряслась, зубы громко заклацали, словно отбивали чечётку. Гермиона поднесла фиал с Умиротворяющим бальзамом к его губам, бережно обхватила щетинистый подбородок. Он выпил остатки буквально в три глотка.       Откинулся на подушку.       — Тебе лучше, папа? — от скованности в горле Гермиона прозвучала едва слышно.       Главное, нежно. Нежнее.       — Этот твой Малфой мне не нравится. — Она вздохнула. — И второй, как там его? Раньше отец не жаловался на память, но опять же — разве Гермиона могла обвинить отца в пусть и нарочитой забывчивости?       Она — стерпит. Гермиона сегодня всё стерпит.       — Теодор Нотт.       — Точно, Теодор Нотт. Чувствуется в нём что-то липкое, знаешь? Изворотливое.       Случись её отцу родиться волшебником, то дорога перед ним вилась бы одна, и вела бы она в гостиную Гриффиндора. Отец, хоть и тихо, измождённо, но пылал. И сочился недоверием к слизеринцам. Гермиона устала от битв с врагами, но с семьёй? Малфой тоже её семья. И Тео, даже нынешний, подавленный Тео, полный самоуничижения — Тео Нотт её семья всё равно.       — Оба они, как и я, прошли войну, папа. Не на последних ролях. Жизнь вынудила их стать хитрыми, чтобы выжить.       — Хочешь сказать, что и они кого-то пытали. Убивали.       Слепящее обеденное солнце, что пробиралось сквозь щели в дранке, будто измывалось над мрачной темой, поднятой отцом. Трудно было найти, что возразить на очевидную истину. В глазах отца только Гермиона оставалось белой и пушистой? Она ощущала, как внутри неё, в напряженных мышцах, в стянутых венах зарождается тёмное пламя сопротивления.       Сродни бунту подростка, который подавлялся целую вечность. Что скажет отец, признайся Гермиона в своих смертных грехах? В гневе — до ярости. В унынии — до хандры. В убийстве — до массового сожжения.       Каков будет его вердикт для неё?       Виновна.       Ви-нов-на.       В-и-н-о-в-н-а.       Отец всматривался в её лицо, искал своими карими глазами её карие глаза, но Гермиона отводила взгляд от его заботы и доброты. Уворачивалась от непререкаемой опеки, что рождена от любви к ней.       — Это война, пап…       Что ещё можно тут ляпнуть?       Это старуха война, та самая — бессмертная. Уродливая.       — Тебе не место на ней. Вот поставишь меня на ноги, и отправимся. Мама…       — Не помнит меня. — Гермиона вскочила с топчана, всплеснула руками. — прости, что говорю это вслух, но мама меня не помнит. Да и ты то и дело путаешь меня с ней. Это пройдёт, не зря же я пою тебя бальзамом. Но, папа, ты вспомнил меня очень дорогой ценой. Непомерной.       Отец сощурился. Гермиона догадывалась о ворохе хаотичных мыслей, что танцевали джигу в его умной голове. Вот-вот отец сложит два и два. И тогда… Он побледнел, отёр рот ладонью.       — Я вспомнил тебя из-за тех жутких истязаний, так?       — Это единственный способ снять чары Забвения. Мне жаль, папа…       «Мы что-нибудь придумаем». Такие слова бы произнесла самая примерная и хорошая девочка в мире? Самая умная ведьма столетия? Как отец себе это представлял? Он наплетёт маме, что Гермиона их внезапно нашедшаяся дальняя родственница? Четвероюродная племянница двоюродной тёти? Ведь не заметить внешнего сходства просто невозможно. И... Гермиона похожа и на маму тоже.       — Я хочу поболтать с твоими ухажёрами.       Упрямец.       Отец тоже встал, медленно, зашатался, и Гермиона тут же с готовностью подставила ему своё плечо. Хрупкие кости да кожа почти ничего не весили. Они вышли наружу — в полуденное пекло, к хмурым Драко и Тео. Их ожидал щекотливый разговор, в который ей — как дочери и невесте — навряд ли разрешат вмешиваться. Разговор начался молча, с поединка взглядов.       Именно этот душераздирающий миг выбрал умница Гарри Поттер, чтобы наконец-то вернуться в лагерь.       Рядом с Гарри бодро вышагивал Рон.       Сердце Гермионы скакнуло вверх и застряло в горле. Заклокотало бешеным пульсом. Рон шёл прямо к ней, суровый, с яростно сжатыми губами. О, Гермиона знала его как облупленного. Она бы бросилась к Рону — вспыльчивому, родному, — но как оставить отца. Она бы обсудила всё с Роном наедине. Её мотивы, её решения… Пусть выльет на неё ушат упрёков, и Гермиона упрекнёт Рона в ответ, пусть…       Спину начало слегка покалывать, магическое ядро Гермионы встрепенулась, и ей не нужно было оглядываться, чтобы догадаться, что оба, Драко и Тео, выросли у неё за спиной, будто два воина-хранителя. Драко положил руку Гермионе на талию. Тео принял на себя вес её очень слабого отца.       Рон уже подошёл вплотную, и Гермиона не секунды не могла выделить, чтобы хотя бы поздороваться с Гарри.       — Рон, привет, — обыденно произнесла Гермиона.       — Так это правда, — зашипел вовсе не обыденно Рон. Глаза зло зыркнули разяще-голубым поверх макушки Гермионы. — А Джинни-то распиналась и уверяла меня, что ты просто стараешься не сгинуть в этом клубке предателей, что Малфой и Кингсли заставили тебя подыграть им и состряпали сказочку о любви. Но это правда, Миона!       — Здравствуй, Рональд! И Гарри, — спокойно встрял её отец.       Моргана, разнеси их всех.       Рон не обратил на её отца никакого внимания. Гарри, как ни странно, тоже. По крайней мере Гермиона не услышала от Гарри ни звука. Хватка Драко на ней стала крепче.       — Та гадость у Скитер, это правда!       Рон что, серьёзно сейчас хочет обвинить её в чём-то? Гермиона не сообразила сначала, но… он бесится из-за статьи в «Пророке» что ли? Она покачала головой. — Ты влюбилась в него! — Рон брызнул слюной. — Как ты могла… Ладно Малфой, столь неровно к тебе дышит, что аж расщедрился на Непреложный Обет. Но ты как додумалась, а?       — Это не то, что зависит от разума, Уизли, — наконец-то подал голос и Тео.       — А ты вообще б помолчал. Джордж отстаивал тебя, но я ни на секунду тебе не верю. Правда, Гарри?       Гарри всхлипнул, и Гермиона тут же высвободилась из объятий Драко, чтобы метнуться к нему. Лихорадочно зашарила сначала по лицу, а потом и ниже, по шее, груди, рукам…. Дело в проклятой руке? Стало хуже? Но Гарри не стонал от ран, кожа на руке была по прежнему чёрной, однако не высохшей. И от Гарри не исходили миазмы ранений, но… От него исходило страдание. Агония. Внешне всё казалось благополучно: цел, невредим. Но лицо мертвенно бледное, губы треснуты и опухшие. Красные, будто Гарри вгрызался в них с особым остервенением.       Послышался топот, и спустя пару мгновений на Гарри напрыгнула Джинни.       — Гарри, ты здесь! А… где Ханна?       Гермиона резко хватила воздух. Неужто? Гарри затряс головой. Моргнул.       — Сразу отвёл её к Невиллу.       Выдох. Однако… Если не Ханна, то кто? Гермиона уже корчилась изнутри: она слишком хорошо усвоила знала это выражение лица Гарри. Безнадёжность и вина. Беспросветная трясина. Опять кто-то погиб ради него, на войне, где Гарри Поттер играл первую скрипку, но его поддерживал огромный траурный оркестр.       — Почему ты не признаешься, что не притворялась в «Пророке», Миона? Трусишь?       — Рональд, оставь Гермиону в покое, — гробовым голосом выдал Гарри. Сунул здоровую руку в карман и выудил пару ключей. Маленьких, резных.       Тео цокнул.       Тоже узнал ключи от наручников Долохова.       У Гермионы грохотало в ушах, и поэтому она не сразу почувствовала, как Невилл, с по-обезьяньи висящей на его груди Ханной, тоже подошли к ним. Она с тревогой, даже с паникой изучала Гарри. Джинни молчала, теперь. Узнала этот гробовой взгляд. От этого становилось всё более жутко. Невилл разорвал тишину.       — Гарри, слава Мерлину, ты вернулся. Спасибо за, — Невилл запнулся, — за Ханну. И раз уж все здесь, Гарри, я хочу настаивать, что нам срочно нужно разобраться с Долоховым. Я пришёл в себя, уж не знаю, каким чудом. Империус на меня накладывал именно Долохов, он даже не скрывал этого, когда приходил в свой кабинет в Мракс-мэноре. Они там не просто исследуют совместимость крови маглорождённых с чистокровными, Гарри. Не так, как мы делали с Гермионой на Гриммо. Тот-Кого-Нельзя-Называть хочет использовать маглорождённых, чтобы те рожали детей для семей чистокровных. Как я понял, они хотели создать какие-то интернаты… или общины, бараки, что-то в этом роде. Нужно…       — Не стоит беспокоиться, Невилл, — как болванчик отмахнулся Гарри.       И тут Гермиона не выдержала.       — Кто?       Белый как полотно Гарри протянул Гермионе несколько смятых листов пергамента. В кляксах, но исписанных аккуратным ровным почерком. У неё расплылось перед глазами. Она не хотела — не хотела читать, не хотела узнать, кто написал ей. Кто и почему. Отшатнулась. Вместо Гермионы пергаменты взял Драко. Пробежался по первым строчкам. Его лицо разгладилось, с него ушли все признаки эмоций.       — Поттер, — окликнул Тео. — Отдай наконец-то Малфою ключи.       Первым делом Драко снял наручники с Гермионы, и магия хлынула в неё как цунами, так неизбежно, что мир покачнулся. Драко не дал ей упасть. Тео высвободился из наручников сам. Припечатал:       — Мерзость.       Впрочем, Тео не стал долго сетовать. Конечно, он отпустил отца, бережно усадив его на пенёк около вигвама. А сам обратил свое полное внимание на Гермиону. Они оба держали её сейчас, за талию, спину, плечи… Драко всё-таки протянул Гермионе пергаментные листы.       — Вот ублюдок, — вдруг ругнулся Тео. Он весь скорёжился, словно от невыносимой муки. — Жаль.       А Драко подтолкнул её.       — Прочти, пожалуйста. Это тебе, только для тебя. Но мы оба рядом.       Дат на пергаментах не было.       Гермиона резко зажмурилась и распахнула глаза. Округлые буквы с завитушками складывались в слова. Теперь она узнала манеру письма Падмы.

***

      Если ты не знала, Гермиона, то Антонин — не легилимент. Хвала Мерлину за это.

***

      Парвати здесь, со мной, в Хогвартсе, пусть её и вижу по-настоящему только я. Ты зашла к ней в теплицы, Гермиона, увидела нас вместе, и у тебя было такое лицо… Я бы назвала его лицом пуританки, которая не хочет выдавать себя. Подумаешь, поцелуй в губы. Да, мы с Парвати близки. Необъяснимо близки для тех, кто не знаком со связью однояйцевых близнецов. Это благословление и проклятье, и именно из-за проклятья мы оказались втянуты в этот любовный треугольник. Мы — это я, Антонин, и ты, Гермиона. Для Антонина это всегда была ты.

***

      Антонин заставляет меня пить Веритасерум каждый раз, когда требует от меня отчёта о тебе. Так забавно: умнейший Пожиратель, создатель того проклятия, что погубило Парвати. Ты спросишь, почему окончательно погубило, Гермиона? Это гриффиндорство в Парвати — оно заставило ее воевать за вас, за мерзкий Орден Феникса. Парвати не может ходить, ты знаешь. И для наших родителей сея неприглядная правда сродни смерти дочери, по сути, обеих дочерей. Наверняка ты читала про касты на нашей родине, в Индии. Тебе они кажутся дикими, несправедливыми, и, пожалуй, так оно и есть. Род моих родителей безупречен, и там не может быть детей с увечьями. Парвати выжила от проклятия Антонина, но стала сиротой. Впрочем, как и я: я не могу бросить своего близнеца.

***

      Я увидела Антонина голым. Он позволил мне. Он позволил мне дотронуться до себя, а потом выгнал. Ненавижу.

***

      Антонин красив. Он снится мне по нескольку раз за ночь. Я опять на коленях.

***

      Опять Веритасерум. Опять вопрос Антонина, а не рассказала ли я тебе о нашей с ним маленькой договорённости. Не рассказала. Ты же не читаешь мой дневник, правда? А если читаешь, то нам обеим — и мне, и Парвати — уже всё равно. Он требует отчёта о каждом твоём шаге, о твоих мыслях, о тебе, о тебе, о тебе… И кормит нас с Парвати обещаниями. Антонин помог, он сделал так, что Парвати рядом. Но я теряю своего близнеца.

***

      Сегодня я написала для Антонина подробный список, что Гермиона Грейнджер любит кушать на завтрак, обед и ужин. Сконы, блинчики, какао… Я теперь досконально изучила твой вкус, пришлось заглядывать в твою тарелку чаще, чем в свою. Хотела вписать и грибной суп, но Мерлинов Веритасерум… А ещё я не хочу остаться без награды. Антонин никогда не разделяет со мной трапезу, понятия не имеет, что я с детства не переношу перепелиные яйца и по утрам пью чай с двумя ложками мёда, без молока. Но он кормит меня кое-чем другим.

***

      Гермиона.       Мне пришлось сознаться, что ты переспала с Малфоем. Прости, но следы вашей близости буквально светились на твоём лице. Я правда думала, Антонин оторвёт мне голову, так крепко он схватил меня за косу, так сильно мотал. Назвал ошибкой магии. А я, когда почувствовала его пальцы на себе, пришла в полный восторг, и с моим телом начали твориться странные вещи. Я поплыла, Гермиона.

***

      Парвати ведёт себя отрешённо. Всё возится в теплице со своими мандрагорами, воркует с ними. Ей я тоже докладываю каждую мелочь о том, что происходит в Хогвартсе, но в последнее время мне кажется, что она не хочет слушать. Даже про Симуса Финнигана. Раньше Парвати часто спрашивала о тебе. Кажется, ей нравится твоё смущение и отчётливое чувство вины, которое проступает на твоём лице, когда ты видишь её калекой. Ты всегда так стремишься починить всех, Гермиона. Глупая.

***

      Антонин опять дал обещание, что найдёт контрпроклятие для Парвати. Он пообещал, но не поклялся. Время ещё не пришло: так он сказал. И потребовал отчёта о том, в каких ты отношениях с Бруствером. А мне откуда знать, Гермиона? Я сыта по горло твоими важнейшими в мире делами.

***

      Оборотное на вкус — такая дрянь. А поцелуи Антонина — слаще сахарной ваты, моего любимого детского лакомства. Детство окончательно кончилось нынче ночью. Я не жалею. Только твои волосы… По ощущениям, Гермиона, твоя грива — сущее наказание. Но Антонину она нравится. Он называл меня «моя гениальная грязнокровка». Я и впрямь грязная. Не из-за крови, хотя сегодня она текла.

***

      Хочешь услышать, как всё началось? На балу у Малфоев, когда ты облажалась. Мы танцевали, и Антонин — тогда ещё Долохов — сделал нам с сестрой предложение, от которого я не имела права отказаться. Шпионить за тобой, Гермиона. Выспрашивать, вынюхивать, и докладывать ему, в обмен на помощь Парвати. Он пояснил, что для лечения её ног потребуется время, и пока я могу быть ему полезна. Парвати насторожилась, она сомневалась с самого начала, но для меня не было никакого выбора. Я должна помочь сестре, пусть это и значит позволить растоптать себя под каблуками Пожирателя Смерти.

***

      Сегодня ночью Антонин трахнул меня четыре раза, все под оборотным. Ты совсем не следишь за своими волосами, Гермиона! Дура. Какая же ты упёртая дура… Антонин был груб и жесток, пока я смотрела на него своим собственным лицом, но стоило зелью подействовать, он превратился в другого человека. Отнёс меня в постель на руках, шептал нежности, непристойности. Вылизал меня. Мерлин, да я до этой ночи вовсе не знала, что мужчина способен так ласкать женщину. А он всё бормотал, что моя — твоя смазка — особенно терпкая и густая, потому что она другой крови, грязной. Он благоговеет перед тобой, Гермиона. Он трахал меня и выкрикивал проклятия судьбе: за то, что его истинной парой оказалась я, а не ты. Магия неисповедима в своих путях, правда? Мне в пару достался Антонин Долохов, который меня не хочет. Он хочет тебя, Гермиона. Только тебя, всегда тебя. Твоё имя вызывает у меня тошноту. И зависимость, ведь это твое имя Антонин стонет, когда его член таранит меня.

***

      Парвати требует, чтобы мы прекратили. Уехали, только вдвоём. Взяли её мандрагоры с собой. Но я не могу. Парвати поцеловала меня в губы, и во мне шевельнулось что-то дремлющее, позабытое… Нить нашей с ней связи. Мне стало безумно горько, Гермиона. А уже не знаю, кто я. Оболочка сестры. Оболочка подруги. Ты отдалилась, ты не делишься со мной подробностями твоей жизни с Малфоем, не рассказываешь, как рядом с вами оказался Нотт. Мне нечего докладывать Антонину. Он только трахает меня — тебя — а потом сразу уходит. Я долго смотрела в зеркало, на себя настоящую. Красивое, похудевшее лицо. Длинные волнистые волосы, черные и блестящие. Изящные округлые руки, наливная грудь. Я не скелет, в отличие от тебя. Когда я в твоём теле, у меня пупок прилипает к позвоночнику. Моё тело красивее, совершеннее, чем твоё, Гермиона. И я умнее тебя, ведь ты так ни о чём и не догадалась.

***

      Парвати требует личной встречи с Антонином. Ещё она требует, чтобы я зачаровала дневник так, чтобы если мы с Парвати обе вдруг умрём, дневник попал к Гарри Поттеру, а он уж передаст его тебе. Ха, Парвати всё-таки витает в своих больных грёзах. Разве Гарри непогрешим? Он бросил тебя, Гермиона. Оставил обгладывать Малфою, будто ты — кость. А ты и впрямь костлявая, я уже выговаривала тебе… Но для спокойствия Парвати я согласилась. Она угрожает, что всё расскажет тебе, если ты к ней зайдёшь. Но ты перестала заходить, ты уже напоминаешь мне гнусного Симуса Финнигана. Бежишь от того, что дурно пахнет.

***

      Если я рожу Антонину малыша, он примет меня? Если я как-то обхитрю его, если он не прошепчет противозачаточного заклинания сразу, едва оборотное подействует… Я не пью противозачаточное зелье, потому что оно может не сработать из-за оборотного. Ярость клокочет во мне каждый раз, когда волшебная палочка Антонина направляет мертвенный луч на нижнюю часть моего живота. Потом ярость сменяется калёным и грешным предвкушением, и я становлюсь той ведьмой, которую Антонин хочет. Я умничаю в постели, в твоей манере, Гермиона. Обсуждаю с ним различные чары, проклятия, особенно те, против которых ты нашла средства. Антонин так восхищается твоей находчивостью, начитанностью и смекалкой, Гермиона, и будто не понимает, что за маской все эти рассуждения, гипотезы и выводы исходят от меня, Падмы Патил. Чистокровной ведьмы, предназначенной Антонину самой магией. Ведьмы, от которой он отказался. И даже не задумался, почему в нашем случае магия свела двоих чистокровных.

***

      Ты пропала, Гермиона, опять. Мне опять нечего докладывать Антонину. Я могу подарить ему только свой ум, запертый в твоём отвратительном теле. Парвати давит на меня, сегодня ночью мы разговаривали долго-долго. Она — мой близнец. Антонин — моя жизнь. Парвати умоляет убедить его дать ей контрзаклятие уже сейчас, ведь это ясно и каждой крысе, что я уже никуда от Антонина не денусь. Мне уже не нужен повод быть с ним в виде Парвати. Она не осуждает. На самом деле, её глубокие карие глаза похожи на бездонные колодцы потусторонней мудрости. Разве в такие глаза невозможно не влюбиться? Почему нет, Антонин?

***

      Я спросила его, Гермиона. В лоб. Когда была тобой, и его сперма вытекала из меня на мою постель, в комнате на том же этаже, где ты в открытую живёшь с Малфоем. Слава Мерлину, ты исчезла, иначе я бы расцарапала тебе щёки. Но я отвлеклась. Я спросила Антонина насчёт Парвати. И он, видимо от удовольствия, которое я доставила ему твоим телом, признался, что контрпроклятия не существует. Что он благодарит Мерлина, что проклятие досталось Парвати, а не его обожаемой Гермионе Джин Грейнджер.

***

      Парвати впервые после того рокового ранения вызвала Патронуса. Я так соскучилась по её змее. Она назначила Антонину встречу в теплице, сказала, что мы обе хотим сообщить ему кое-что важное, про тебя и про Орден Феникса. Мне она отказывается говорить, что это.       Последний пергамент был исписан другим почерком, угловатым и корявым. Прежде, чем приступить к нему, Гермиона посмотрела вниз, на свои руки и ноги. Она бы не назвала свои ноги костлявыми. Но они отчего-то стали слишком тяжёлыми. А спина ссутулилась.       Осталось немного.

***

      Гермиона, если ты это читаешь, значит мы с Падмой уже мертвы. Надеюсь, нам удалось прихватить с собой за завесу и гнусного Антонина Долохова. Мне жаль, что Падма пудрила тебе мозги столько месяцев, Гермиона. Прости за то, что она следила за тобой, она делала это ради меня. А Долохов только кормил её пустыми обещаниями и подпитывал наши ложные надежды. По крайней мере сначала мотивы у Падмы были родственные, она мечтала спасти меня. Долохов выполнил лишь одно обещание, помог устроить меня в Хогвартсе, в теплицах, с моими любимыми друзьями-мандрагорами. Они нашептали мне способ идеальной мести, Гермиона. Тебе понравится, я надеюсь. Спасибо, что всё-таки пару раз навестила меня. Спасибо за это чувство вины и не-смирения в твоих глазах. Я ценю это, хотя я и наслаждалась твоей неловкостью сверх меры. Ну признай, у калеки вроде меня должны же быть развлечения? Прощай, Гермиона. Это была долгая изнурительная война, которая на самом деле и не кончалась. Закончи её, вместе с Малфоем или с Ноттом или с кем угодно, закончи ее, Гермиона, я в тебя верю. Выбери любых союзников. Я помогала Гарри в Хогвартсе, он передаст тебе моё последнее письмо вместе с исповедью Падмы и отпущением грехов. Я не зла ни на кого из вас, даже на Симуса. С ним что-то неладно. Если возможно, позаботься о нём, Гермиона. А я позаботилась об Антонине Долохове. Он (я надеюсь!) мёртв. В отличие от моих мандрагор.       Обнимаю,       Парвати.       Подняв на Гарри омертвевший взгляд, Гермиона расклеила губы.       — Как? — Сухое рыдание. — Как это случилось?       Все замерли. Гарри потёр грудь.       — В теплице… Парвати выпустила на всех троих мандрагор. Те визжали так громко, что было слышно даже в кабинете Снейпа в директорской башне. Выбило все витражные стёкла. Половина студентов Хогвартса валяются в кроватях в лазарете, с пробитыми перепонками. Ну а у Падмы, Парвати и Долохова не было ни единого шанса выжить. Крик Мандрагор разорвал их в клочки. Вся теплица разрушена до основания.       Всхлип.       Идеальная месть.       Идиллия распада. Джинни открывала и закрывала рот точно выброшенная на сушу треска. Ханна сползла с Невилла — к его ступням. Она что, не застала?.. Самого Невилла закачало вперёд-назад. Рон стиснул челюсть. Тео — над ухом Гермионы — резко выдохнул, и у неё в голове раздалось: «Вот это поворот, родная».       Ни капли сочувствия.       Три вещи произошли одновременно.       Драко зашипел ругательства и схватился за предплечье — там, где на нём паразитировала Тёмная Метка. Гарри заорал и со всей дури захлопал по проклятой чёрной руке. И зрение Гермионы словно раздвоилось.       Она лёгким толчком пробралась в память Драко — в давнее, покрытое дымкой мгновение, когда Волдеморт в знакомой мрачной гостиной Малфой-мэнора, в окружении толпы Пожирателей и Нарциссы, с тщанием отличника, однако окровавленными пальцами выжигал Метку на до того чистом предплечье тщедушного подростка Драко Малфоя. Запах гари и жжёной крови проник ей в ноздри, но Гермиона отбросила гадкое ощущение кислой желчи во рту.       Как по щелчку, она переключилась.       Буравила теперь память Гарри.       Никаких заслонов — лишь податливый, ошалевший от боли разум Избранного. Вдруг Гермиона узрела, как посреди весеннего лагеря одетый в протёртые джинсы и пыльную футболку Гарри Поттер валится на колени, стонет и баюкает правую руку. Та чернеет не постепенно, а почти мигом. Из загорелой кожи — вот уже запёкшаяся, обугленная. И опять, палёная плоть, жжённая кровь. Тёмные завитки связующей тёмной и жадной магии.       Голова кружилась, тошнило просто отчаянно, глаза чесались, но тем не менее Гермиона явственно, благодаря разделённой памяти, видела.       Она… видела.       У Драко Малфоя и Гарри Поттера обнаружилось кое-что общее. Общие оковы, с общим крепчайшим замком. Кровавое, проклятое родство. Их связывала отныне общая кровь — кровь Волдеморта. В сосудах, в сердцах и в магическом ядре. А значит, им обоим, да им всем, нужна помощь Нарциссы.       Рон вскинулся. Выражение его лица стало хищным.       — Твоя догадка, Миона, что бы ты там ни надумала, верная. Это правильно, я так чувствую. Всем нутром.       — Блядь! Я вернусь, Гермиона, — засипел Драко и аппарировал.

***

      Mors ultima ratio — «Смерть — последний аргумент» (Латынь).