Компьютерщики

Миша не любил свою работу. Ну вот от слова совсем. Кому в девятнадцать лет захочется сидеть в душном подвале небоскреба, без окон без дверей, и отвечать на вопросы тупых людей, которые даже не знают, как включить вай фай. А как набрать номер тех-поддержки блять знают. Но Миша прикусывает язык и терпит. Ему с его образованием лучшей работы в жизни не найти. На пиво, сигареты и квартиру, которую он снимает вместе с Балу и Поручиком, хватает, значит жить можно. Тем более работёнка не пыльная — есть время и на гитаре поиграть, и в потолок поплевать. Миша все равно скорее всего уволился бы и пошел работать вместе с Балу барменом в гей клуб в нескольких улицах от их дома — там всяко происходит больше движа, чем в их с Поручиком подвале. Но что-то держит его здесь. Точнее не что, а кто — начальник, в которого Горшенев был влюблен. Точнее он в него влюблен по мнению Шуриков, которым он пересказал свои симптомы. Ну что ж, влюблен так влюблен, Миша в целом не против. Андрей Сергеич ровный чел, поднялся из грязи в князи, не к чему доебаться в общем. И Горшка на работу взял, что вообще очень странно, так как тот уверен: были кандидаты во много раз и ответственнее, и образованнее его. Князев приходит в их подвал довольно часто, раз в день то точно. Мише кажется, что ему у них нравится гораздо больше, чем там, наверху, в стеклянных цивильных офисах среди закованных в чистенькие, беленькие рубашки людей с вышкой. Поэтому от своей влюблённости Миша пока не сильно страдает. Увидел Андрея Сергеича хотя бы один раз в день, и уже хорошо. Ну о чем вы, он первый раз влюблен. Он даже не особо знает, что ему делать-то надо. Миша задумчиво щиплет струны гитары, которую он устроил у себя на коленях, и пырится в одну точку, покачиваясь на стуле. У них сегодня концерт в Балуновском гей клубе, в котором Шурик выторговал им площадку на ночь. Место для панк-рока не очень хайповое, но они выступают там почти каждую неделю, и людям нравится. Горшенев не против, он бы где угодно выступал, только дай попрыгать да поноситься по сцене, а когда люди орут слова твоих песен… У Миши сердце стучит в горле, и он в тот момент счастлив почти также как, когда видит Андрея Сергеича. — Здаров, ребят, свободны? — светлая голова начальника просовывается в дверь, и Горшок чуть не роняет гитару. Поручик поднимает наушник и в непонятках озирается. — Свободны, свободны, — тут же кивает Миша, боясь что Князев сейчас уйдет. Тот, довольно улыбнувшись, вваливается в их подвал и плюхается на диван, раскрывая уложенную на коленях папку — стол был завален каким то мусором, и Андрей Сергеич даже не рискнул его сдвигать, чтобы освободить себе место. Миша знал, что тот принес им эту папку для перевода в таблицы. Князев иногда сваливал на них некоторую свою нудную работу за то, что игнорировал парочку банок пива в холодильнике, кричащие постеры на стенах и, конечно, срач, который Поручик с Горшком с удовольствием разводили. Андрей Сергеич закончил копаться в бумажках, проверяя все ли на месте, и поднялся, подходя к Мише. Он чаще всего доверял свою работу Горшку, что для того тоже оставалось загадкой — Мишина усидчивость и внимательность никак не способствовали ответственному подходу к работе. Тем не менее Горшенев всегда старался сделать работу качественно, для любимого начальника все-таки. Миша весь сжался, когда Князев, опершись рукой на спинку его стула, устроился слева от него, периодически наклоняясь, чтобы рассмотреть что-то на экране. Тогда он оказывался в паре сантиметров от Мишиного лица, и тот каждый раз умирал на месте. Горшку казалось, что он может чувствовать чужое тепло, и, черт возьми, Андрей Сергеич случайно прижимался к его бедру коленом. Миша жутко краснел и отводил глаза, надеясь, что начальник ничего не замечает. Князев замечал и специально провоцировал его — Горшенев очень забавно на него поглядывал, проверяя смотрит ли Андрей Сергеич или нет. — У тебя тут ошибка — здесь другая формула, — говорит он, наклоняясь ещё ближе и прижимаясь грудью к Мишиному плечу. Горшок весь напрягается и застывает на месте, ощущая горячее дыхание на своей шее. Князев чувствует это и слегка отстраняется, давая Мише вдохнуть. Тот смущённо чешет основанием ладони нос и перекидывает одну ногу через другую, мысленно радуясь, что предусмотрительно надел свою огромную футболку, которая все прикрывает. — Вот, теперь правильно, — хвалит Андрей и отходит, возвращаясь на диван. Тот скрипит кожей под его весом, и Миша чувствует, как сердце сильно стучит в груди. Он поворачивается к Поручику, когда слышит его тихий обречённый вздох. Тот красноречиво указывает глазами на Князева, который удобно устроился, закинув ноги на стол и просматривая какие-то документы. Обычно Саша не был против того, чтобы начальник ошивался в их подвале — работать тот не заставлял и на нервы никаким образом не действовал. Но сейчас Шурик хотел подрыхнуть на том самом диване, так как они полночи репетировали и завалились спать только к четырем утра. Миша развел руками, мол, что я тебе сделаю, не выгонять же его. Поручик закатил глаза и агрессивно крутанулся на стуле, начиная что-то печатать на клавиатуре. Горшок подошел к маленькому зеркалу, висящему напротив дивана. Он заметил в нем, как Князев бросил на него заинтересованный взгляд и возвратился к чтению. Горшенев стянул розовую резинку с руки и старательно забрал часть отросших волос назад. Те не слушались и выпадали обратно, щекоча Мише нос и задевая глаза. Наконец после долгих потуг у него получается стянуть их резинкой, и он довольно осматривает себя в зеркале. Ну да, зубов передних нет, но в остальном он полный красавчик. Он в крысу разглядывает Андрея Сергеича и находит его просто великолепным. Сильный и крепкий — Миша старается не пускать слюни на его руки — с открытым добрым лицом и серёжкой в ухе. Тот сосредоточенно что-то читает, не замечая, что его так пристально разглядывают. Князеву под тридцать, но выглядит он, по скромному мнению Миши, просто охуенно. Горшок нехотя возвращается к только что вверенной ему работе. Ему она кажется очень нудной, внутренности скручивает от тоски, но он покорно садится ее делать. Трёхчасовой сон даёт о себе знать минут через пятнадцать после начала. Веки слипаются, и Горшенев постоянно засыпает на две-три секунды. Голова тяжёлая и мутная, и он уверен, что уже наделал дохуя ошибок, но рука продолжает двигаться по инерции. Миша слышит сопение Поручика и понимает, что тот тоже уснул, согнувшись на столе. Горшок отчаянно пытается прогнать сон до тех пор, пока его голова безвольно не падает. Миша утыкается носом в сгиб локтя, устраиваясь щекой на руке. Ему уже плевать на таблицы, потом сделает, только бы сейчас почувствовать сладкую негу сна. Сквозь дрёму он чувствует, как кто-то заботливо распускает его хвостик и укрывает пледом