Компьютерщики

Прошло несколько дней, а Миша до сих пор вспоминал, как Князев укрыл его пледом. Точнее Миша не уверен, что это был именно Андрей Сергеич, но попросту больше некому. Поручик был однозначно вне подозрений, потому что он таким не занимается, да и Саша в тот момент крепко дрых, пуская слюни на клавиатуру. Плед сам собой лечь на Мишины плечи не мог, а когда Горшок проснулся, он уже был, значит кто-то его туда положил. Все улики указывали на начальника, но Миша почему-то запрещал себе в это верить. Горшенев, задумавшись, не замечал, что в упор смотрел на Князева, который, вальяжно облокотившись на спинку дивана и подогнув одну ногу под себя, грыз кончик карандаша, иногда что-то подчёркивая в своих бумажках. Поручик в это время чатился со своим парнем и был вообще отключен от реальности. Слышно, только как гудят трубы в коридоре. Одним словом, идиллия. Горшок был бы просто в восторге от дня, уже начинавшего клониться к вечеру, когда дверь в их помещение резко распахнулась и вырвала Мишу из раздумий. На пороге показалась Ленка, Князевская секретарша, и Миша поморщился — у него с ней была взаимная неприязнь. Лена была единственной, кто ненавидел их подвал — остальные о его существовании попросту не знали. В последнее время ей приходилось по нескольку раз на дню совершать падение по классовой лестнице, чтобы на самом дне найти Андрея Сергеича и сказать ему какую-то супер важную информацию. Тем более чудики, обитавшие на этом самом дне, ее, честно говоря, пугали. Один, лохматый и беззубый, казался вообще не от мира сего, второй вроде поприличней, но тоже был каким-то странным. Мише Лена тоже абсолютно не нравилась. Она всегда ставила себя выше него, по понятным причинам, конечно, но Горшка все равно это злило, и фукала на его священный подвал. Но это был не самый главный ее проеб. Первой причиной, по которой Горшок ее недолюбливал, было то, что она открыто подкатывала к Андрею Сергеичу. Мишу это ужасно бесило, потому что у нее как будто было больше шансов на успех, чем у него. Она была красива и умна, все при ней, особенно зубы, а ещё Лена была Князеву ровесницей. Каждый раз, когда она появлялась на Мишиной территории, у Горшка сводило оставшиеся зубы, и он делал самый страшный вид, который был в его арсенале. Ленка никогда не заходила в подвал, как будто думала, что если хотя бы краешком носа окажется в нем, то обязательно обо что-нибудь замарается, поэтому Андрей Сергеич всегда сам подходил к ней, замирая на ступеньке чуть ниже нее. Миша заметил, что секретарша всегда слишком сладко говорила с Князевым, слишком близко стояла и слишком часто прикасалась к нему. В этот раз она превзошла сама себя и оказалась настолько близко к начальнику, что чуть ли не в губы ему дышала. Она что-то томно ему шептала, бросая настороженные взгляды на Мишу, сердито сложившего руки на груди. Тут она подняла руку и коснулась ладонью чужого предплечья, наклоняясь ещё ближе. Горшенев не выдержал и раздраженно крутанулся на стуле, громко проехавшись им по полу. Он уставился в монитор и сделал вид, что работает, поэтому не заметил, как Андрей Сергеич обернулся на него, внимательно рассматривая его напряженную спину. Миша увидел оповещение о сообщении в телеграмме. Оно оказалось от Поручика. «Бля ты можешь хотя бы не так палиться, что ревнуешь его?» «Чо бля?» «Ты придурошный? Думаешь, он не заметил, как тебя эта клоунша бесит?» Миша почувствовал, как от волнения похолодели кончики пальцев и в подмышках неприятно закололо. Сердце сжалось в грудной клетке. «Ты уверен, что он заметил, да?» «Да сто процентов» Миша не успел напечатать свое коронное «емое», когда на его плечо легла тяжёлая рука Андрея Сергеича, и тот наклонился к нему, оказываясь в паре сантиметров от чужого лица. Горшок дёрнулся и провернулся на стуле, оказываясь нос к носу с Князевым. Вот черт. Миша широко раскрыл глаза и, осознав, насколько близко находится к предмету обожания, покраснел и тут же опустил взгляд вниз, на руки, вцепившиеся в край футболки. — Пойдем выйдем, — сурово сказал Андрей Сергеич, отстраняясь от Миши и не оборачиваясь, идя к двери. Около нее он остановился и повернулся, дожидаясь Горшка, чтобы пропустить его вперёд. Вместе они сделали пару шагов в темноту коридора и остановились. Горшенев обнял себя руками, потому что здесь было прохладнее, чем в их уютном подвале, и сжался ещё сильнее, всеми силами стараясь не подать виду, что ему до пизды страшно. — Ты знаешь, что у тебя очень выразительное лицо? — вдруг спросил Князев. Он был абсолютно спокоен и расслаблен и как будто специально понизил голос, добавляя в него хрипотцу, — если хочешь что-то скрыть, то тебе стоит лучше себя контролировать. Миша попытался открыть рот и что-то сказать. Он уже понимал, к чему тот клонит и нужно было как-то себя оправдать. Ну не стоять же столбом, емое. Князев терпеливо ждал, когда Миша соберется с мыслями и что-нибудь скажет, но тот в итоге совсем смутился, стушевался и вообще замолчал. — Я знаю, Миш, — Горшок кивнул в ответ, не понимая, что начальник имеет ввиду, и попытался ретироваться в теплый подвал, шмыгнув под Князевской рукой, которой тот упирался в стену справа от чужой головы. Андрей Сергеич мягко схватил Мишу за предплечье и прижал обратно к стене. Горшок вообще перестал вкуривать, что происходит — близость Князевского тела пьянила, и у него уже начинали подкашиваться ноги. Он очень надеялся, что его состояние незаметно, но судя по тому, как Андрей Сергееич обреченно вздохнул — очень даже заметно. — Что такое? Тебе плохо? — обеспокоено спросил он, пытаясь заглянуть Мише в лицо, которое тот старался спрятать в своём плече. — Нормально, — тихо пробубнил Миша, чуть ли не оседая на пол в попытке отстраниться. — Так вот, — начал Князев, — ты слушаешь? — и только получив утвердительный кивок, продолжил, — я что хочу тебе сказать, я знаю о твоих чувствах, Миш, но, — он снова прервался, потому что Горшок резко повернул свое пунцовое лицо и уставился прямо Андрею в глаза. Тот почувствовал, как у Миши сбилось дыхание и как он задрожал всем телом в крепкой хватке Князева. — Да боже ты мой, успокойся, пожалуйста, — воскликнул Андрей, решив, что Миша сейчас ебнется в обморок, — я принимаю их, понял? И хочу, чтобы ты тоже принял мои, понимаешь, о чем я? — он продолжил, так как Горшок вообще не реагировал, — ты мне тоже нравишься, Миш, в этом ключе. Он засмеялся, когда увидел, как Горшеневские глаза расширились настолько, что грозились выпасть из орбит. Миша сглотнул и проехался спиной по стене, твёрже вставая на ногах и выпрямляясь рядом с начальником. Тот, улыбаясь, за ним наблюдал. — Как насчёт увидеться в воскресенье? — спросил Андрей Сергеич, когда заметил, что Миша приходит в себя и может воспринимать информацию. — Если Балу не сторгуется на концерт, то я свободен, — задумчиво протянул Горшок. — Концерт? — на лице Князева расцвела заинтересованность, и глаза начали блестеть в темноте, — у тебя есть группа? — Ну типо того, — смущённо ответил Миша, — у нас пока ещё не всё наладилось, но мы иногда играем в клубах. Горшеневский монолог прерывает звонок телефона Андрея Сергеича, разрушающий их уютную темноту. — Твою мать, — раздраженно бросает тот, поднимая палец, чтобы Миша прервался, и сбрасывает, — извини, у меня сейчас собрание с отделом кадров. Запомни, на чем мы остановились, — Горшок кивает в ответ и Князев продолжает, — я напишу тебе про воскресенье, хорошо? Он не замечает, как Миша бросает смущённое «угу», потому что ему снова звонят, и он срывается с места, взбегая по лестнице. Горшенев пару минут стоит на месте, хлопая глазами. Он на ватных ногах возвращается в подвал и обессиленно валится на диван. Он мечтательно прикрывает глаза и довольно жмурится, устраивая лохматую голову на жёстком подлокотнике. Поручик выжидательно пырится на него, сложив руки под подбородком. — Ну говори уже! — нетерпеливо восклицает он, когда понимает, что Миша не собирается ему ничего не рассказывать. — Дома, а то лень потом Балу пересказывать, — на самом деле Горшок просто сам ещё не разобрался в том, что сейчас произошло. Нужно полежать и все хорошенько обдумать. На душе было впервые так приятно и спокойно, и у Миши всё время перед глазами стоял образ Андрея Сергеича в темноте с заинтересованно горящими глазами, и тепло само собой растекалось под сердцем. Он счастливо рассмеялся, поняв, что совсем расклеился, и Поручик подумал, что у Горшка окончательно поехала крыша.