Неправильно

Вот он, мой друг по дружбе, у нас дружеская дружба, мы пьём дружеский чай, потому что если перейдем на алкоголь, то перестанем себя обманывать.

      Вечер был тихим. Он разморённо дышал лёгкими порывами ветра, пока солнце падало за горизонт, — играючи падало, в миллионный раз, так что уже и не чувствовало по этому поводу ничего особенного. Оно, словно профессионал, которому совсем недалеко до пенсии, проделывало этот трюк без труда, но уже не задорно, скорее по привычке.       Арсений следил взглядом за угасающим кругом с особым вниманием. В его голове крутилось невероятное.       «Слушай, ты мне нравишься» и «я знаю, что это неправильно, только не бей».       Да, вот такие дела.       Услышать подобное от Антона — его смешливого, на вид вполне натурального коллеги, — сравни обнаружению на Марсе жизни.       Арсений весь вечер на балконе проторчал, видимо, ожидая засечь неожиданный привет из космоса. Но в итоге на руках у него осталось всё то же скомканное признание Шастуна и чужой тяжёлый, серьёзный взгляд потемневших глаз. Никаких проблем или вестей, которые смогли бы перебить горькое послевкусие их последнего разговора. Никаких светлых мыслей, как жить теперь дальше.       Ничего не появилось.       Он же Антона — до позорной дрожи в коленках.       Им не нужно было оставаться вдвоём после корпоратива. Не нужно было стоять на улице, выискивая за крышами домов луну, и курить одну сигарету на двоих, потому что Антон свои где-то проебал, а у Арса осталась последняя. Не нужно было заводить никаких разговоров. Вся эта ночь теперь кажется бо́льшей ошибкой, чем то, что он в принципе влюблён в своего друга.       Потому что он не хотел знать, что Шастун чувствует. Ему было уютно в своём маленьком коконе, в том отчаянном одиночестве, которое не предполагает каких-либо надежд и перспектив.       Он ему не сказал в момент признания ни слова. Только посмотрел дико, в глубоком испуге и дёрнулся в сторону. Наверное, Антон не так его понял, ведь после этого просто ушёл обратно в здание, потупив взгляд. Так даже лучше, верно? Пусть он думает, что Арсений не мечтал об этом. Пусть каждый долгий взгляд списывает на случайность, пусть вообще от него отречётся, чтобы вылечить сердце от чувств, что не нашли адресата.       Им нельзя сближаться. Они и так за годы совместной работы слишком сильно притянулись друг к другу. Их связь прочна, но не нерушима. И порвать скрепляющую их нить легче лёгкого, нужно просто раскрыть свои чувства в ответ и запретить им существовать.       Арсения разрывает от противоречий.       Антон притягивает его, как магнит, душит вниманием и обезоруживает смехом. От него невозможно отказаться по собственному желанию. И так же невозможно забрать полностью себе. Кто он такой, чтобы брать его за руку, чувствуя холодный метал колец, и целовать длинные пальцы, сжимающие его ладонь в ответ? Он — никто. Коллега, друг, а большего — быть не может. У Антона есть девушка. У него — нет никого, но важнее то, что это место не может занять Шастун. Просто не может и всё.       Поэтому Арсений душит себя, запрещает мыслям перетекать в русло «А что, если?» — потому что как только он задумается, насколько тепло будет в объятиях Антона, если они останутся наедине и будут положительно в курсе взаимного выбора своих сердец, он начнёт сходить с ума. Уже немного сходит.       Ему давно не двадцать. А когда тебе в два раза больше, мир становится совсем другим. И как бы ты ни пытался бежать в ногу со временем, быть гибким, деятельным и неутомимым, — всё разбивается об опыт и возраст, как о непробиваемую огнеупорную стену. Кажется, Арс больше не тот, кто с лёгкостью — в омут с головой. Кажется, он стопорится всё сильнее с приходом нового года, но прячет это глубоко в душе, потому что даже себе не может до конца признаться, что постепенно меняется.       Меняется не в ту сторону, которая помогла бы ему с разбегу запрыгивать в уходящий поезд.       Антон слишком поздно ему признался. Может, пару лет назад он бы и ответил ему. Прямо там, на улице, причём далеко не словами, а сразу — губами к губам прижался и больше не нужно было бы тратить ресурсы организма на переваривание неотданной любви.       А теперь как будто стало поздно. Он испугался, по-настоящему испугался. Потому что такая вещь, как любовь, режет хуже самого острого ножа. Он успел за свою жизнь побывать центром многих интриг, о большей части из которых жалеет и которые сейчас уже ни за что бы не смог повторить, потому что в голове — не ветер, в голове — медленно леденеющее озеро. Корка льда пока не очень толстая, она трещала бы под ногами, если бы какой-нибудь любопытный решился испробовать её на прочность, но уже не раскололась, не пропустила бы студёную воду наверх.       И это его самая большая проблема. Арсений постепенно замерзает, упиваясь своим бессмысленным одиночеством.       Антон представляется ему кровавым закатом, отражающимся в потемневшей спокойной водной глади. Антон — океан, безбрежный, топкий, иногда сметающий бурей эмоций, иногда качающий на волнах тепла и доверия. Такой разный.       Ночами Арсений думает об Антоне. Кричит мысленно: «И ты мне нравишься. И ударить я тебя не смогу, только себя, себя и больше никого. За иррациональный страх и бегство от тебя.»       И ничего не меняется. Жизнь бешеными скачками несётся вперёд, не дожидаясь отстающих. Она безжалостна.

***

      Ни с чем, кроме сумасшествия, это сравнить не получается: Арсений обнимает Антона со спины в темноте коридоров, тычется лбом в лопатки и чувствует ладонями, как в чужой груди срывается на марафонский бег сердце.       Он две недели ходил вокруг да около, видел отчетливо, как Шастун упорно избегал его прямых побитых взглядов и перестал оставаться с ним наедине в гримерке или офисе. Уходил. Всегда вскакивал на ноги и уносился куда глаза глядят, заметно было, что без особой цели. Но Арсений его не остановил ни разу. Глядел вслед, исподлобья изучая широкую удаляющуюся спину и упорно молчал.       Он может сказать любую глупость на сцене. Он делает это годами, у него хорошо получается. Но когда дело касается собственных чувств, слова в предложения не складываются, мешаются в противную остывшую кашу и в глотке застревают комом, который проглотить или выплюнуть положительно невозможно. Это вызывает много вопросов, главный из которых, конечно, почему.       Почему он так слаб? Почему нещадно позволяет Антону рвать себя на части и сам от него не отстаёт? Почему так всё запутано?       Или это он сам всё запутал? Как глупый котёнок, которому дали клубок, а тот так с ним заигрался, что весь обмотался нитками и сам теперь освободиться никак не может.       Ему хочется сказать об этом Антону. Что он совсем заблудился, что думает о нём постоянно, что готов заплакать прямо сейчас так, как не плакал, такое ощущение, никогда.       Но говорит опять не он.       — Ну чего ты? — глухо спрашивает Шастун. Он пытается посмотреть на него через плечо и руки поднимает то ли чтобы положить их поверх арсовых, то ли чтобы расцепить замок на своей груди. Но не делает ни того, ни другого. Он не может ни оттолкнуть его, ни позволить приблизиться. Все силы уходят на глубокое дыхание и сохранение статичной позы.       — Ничего, — Арсений выдавливает одно жалкое слово и от того сильнее обнимает Антона, почти выпустив какой-то слабый скулёж на волю. Он сам не знает, чего хочет добиться. Он уже жалеет, что подошёл, что нагнал после длительных съёмок пулла, когда все уставшие, как собаки, и спешат скорее разъехаться по домам.       — Дай мне повернуться лицом, — эта просьба ударяет Попова под дых и отражается на лице странной гримасой, которую Антон не видит. Арсений борется с собой, мелкими порциями вдыхая запах, исходящий от чужой одежды. Побеждает, конечно, Шастун, потому что сам, не дождавшись инициативы, изворачивается в ослабевших руках.       И он видит перед собой такое одичавшее, мощное в своей природе страдание, что глаза округляет невольно, и лицо Арсения обхватывает ладонями, мягко сжимая колючие щёки и заставляя его смотреть прямо на себя. Ему открывается, что Арс не ненавидит его. Ему в лицо бросается такая гамма неозвученных чувств, что ноги начинают позорно слабеть. Им бы где-нибудь присесть. Но вокруг только пустота и тишина коридора почти в самом конце площадки.       Они смотрят друг на друга безмолвно, раздавлено и, наконец, понимающе.       Антон ловит подушечкой большого пальца слезу, скатившуюся по правой щеке Арсения. Она маленькая в своём отчаянии, но такая тёплая, буквально кричащая о чувствах своего хозяина.       Губы Арса подрагивают, их стягивает сухой плёнкой и желание облизать их растёт с каждым мгновением. И он бездумно делает это, тут же привлекая внимание Антона. Тот впивается в них нечитаемым взглядом, выдыхает через рот и, коротко стрельнув глазами вверх, проверив выражение чужого лица, наклоняется к ним, оставляя детский, нежный, первый поцелуй.       «Неправильно, неправильно, неправильно,» — взрывается в голове Арсения рой голосов.       «Наконец-то,» — обессиленно думает Антон.       Они слишком близко друг к другу. Дыхание замирает, даёт дорогу ощущениям, которые ярко отзываются в уставших телах лёгкой вспышкой адреналина. Арсений разрывается между желанием оттолкнуть и притянуть ближе, и Антон снова берёт всё на себя.       Он зарывается одной из рук в чёрные, растрёпанные после долгого рабочего дня волосы и мягко сжимает их у корней, массирует, опять наклоняясь за новым поцелуем. Ему хочется больше и глубже, чтобы Арсений сбивчиво дышал и жался к нему всем своим гибким горячим телом, чтобы их слюна неприятно смешалась, чтобы губы начало покалывать от лёгких несдержанных покусываний. Ему хочется взять своё. Но Шастун растаптывает это желание. Меняет его на очередной осторожный, мягкий поцелуй, стараясь расслабить Попова, дать ему время.       Арсений блестит голубизной плачущих глаз и не делает ровным счётом ничего. Его руки — где-то на спине Антона, сжимают его огромную рубашку, но совсем легонько, потому что его деревянные пальцы на большее сейчас не способны.       — Арс, — зовёт Шастун. Другие слова вылетают из его головы, не обещая вернуться. Три буквы становятся центром, опорой, и он держится за них, шепчет доверчиво, видя, как откликается на них такой важный для него человек.       — Что? — Хрипит он в ответ.       — Пойдём по домам, уже очень поздно, — это совсем не то, что он хотел бы сказать. Но говорит, наблюдая, как в чужих глазах взрываются звёзды.       — И правда.       Они расцепляются. Ничего не обсуждают. Забирают вещи из гримёрки и прощаются на парковке, подарив по вымученной улыбке на прощание.

***

      Арсений корит себя за слабость перед Антоном и за чувства к нему.       Он замечает, как тянется к нему неосознанно, отлично играя роль хорошего друга на публике, но раскалываясь на части, стоит им остаться наедине за пределами камер и чужих любопытных глаз.       Он всё ещё считает, что это неправильно. Куда им — вот это всё? У Антона всё ещё есть девушка, правда, она давно не приходила к ним в офис и праздновать круглое число подписчиков на «Импрокоме» тоже не явилась. Должно быть, у неё и своих дел по горло, да и ситуации разные в жизни бывают. Но Арс рад, что они не пересеклись. Потому что в глаза ей смотреть — точно не смог бы.       А вот как это делает Антон — самая настоящая загадка. Попову хочется саркастично осведомиться, зачем он крутит шашни сразу с двумя, но этот вопрос явно не будет уместен. Он из другой категории. Он для других людей. Их случай таких вопросов не предусматривает. Их случай вообще в клинической практике мало описан.       Они теперь часто целуются. И коротко, размыто, смешливо, — когда случайно проходят мимо и никто этого не замечает. И долго, глубоко, с запалом, — вознаграждая себя за очередной прожитый день.       И Антон приходит к нему в гости. Пьёт чай, шаркает тапками по полу в стиле самого настоящего деда, укрывается его пледом, (правда, ноги всегда остаются торчать), ругается на пустой холодильник. Арсений мало с ним разговаривает, больше — сбивчиво целует, крепко обнимает и неприлично долго разглядывает, повторяя про себя бесконечное «неправильно».       Антон не глупый, он что-то подозревает. Потому что между ними никакая не идиллия, а до нормальных отношений — как до луны на автобусе.       И всё же их обоих устраивает это взаимодействие, — искажённое, неразборчивое, интуитивное, — когда Антон испытывает на прочность своё терпение, а Арсений мечется обезумевшей птицей по клетке, которую соорудил для себя сам.       Арсений целует его острые ключицы и не может понять, как долго это будет продолжаться. Дни сменяются неделями, ощущение ошибочности происходящего накапливается. Антон только поощрительно гладит его по затылку и весь замирает, когда чувствует крепкие горячие пальцы на своём члене. Они немилосердны, неуступчивы, своевольны, — задают определённый темп, никого не спросив, но Шастун ему не противится, наоборот, толкается бёдрами вверх, сквозь лёгкую болезненность прощупывая те искринки удовольствия, которые так и норовят прорваться наружу.       Попов действует машинально, но правильно, приятно, не забывает оставлять лёгкие поцелуи на чужой длинной шее, прощупывая губами ускоренный пульс.       И Антон отдаётся на его волю, неразумный, чувствительный, несоразмерно уступчивый. Ему ничего не стоит кончить от чужих рук, это происходит слишком быстро, но они не выносят это на обсуждение. Арс вытирает ладонь о простынь, падает рядом и, когда Шастун лезет дрожащей рукой к нему в штаны, перехватывает его запястье на полпути, предупреждающе сжимая.       Подобное происходит почти каждый раз. Арсений не даёт ему по-человечески касаться себя, прячется и отталкивает, хотя лежит совсем рядом, совершенно открытый и такой же возбужденный.       Антону хочется разразиться громом у него над головой. Накричать так, чтобы барабанные перепонки перенапряглись, чтобы в голове зашумела кровь, а мелкие капилляры в глазах полопались от страха. Но он молчит. И создаваемая им тишина давит намного сильнее крика.       Арс не может долго выдерживать такое. Он поворачивается к нему боком, положив согнутую в локте руку под голову, и впивается своим фирменным побитым взглядом. Будто его заставляют поступать именно так. Будто он — жертва, которую маньяк истязает уже долгие недели, не давая умереть. Будто Антон может выбить из его головы всю эту дурь, которая её переполняет.       Но он ведь не может. Он — обычный человек, да, влюблённый по самые торчащие уши, но все ещё не какой-то выдающийся психолог. Просто человек.       А к настоящему специалисту Арс идти не хочет. Глаза навыкат делает и острит оскорбленно, хотя оба понимают, что больше никто им не поможет. Друзья остались за бортом их маленькой, намеревающейся в скором времени перевернуться лодки. Семьям об этом знать просто-напросто не положено. Вот и не остаётся никого живого, кто взял бы их за шкирку, как глупых щенят, и направил куда нужно.       Арсений смотрит на него так, будто хочет слишком много всего сказать, но ему вырвали язык. Антон устал жалеть его, но взгляд не отводит, опять машинально касаясь волос, в которых любит прятать пальцы. Попов запоздало моргает, а потом вдруг наваливается на него сверху и седлает бёдра, вызывая у Шастуна рваный выдох от неожиданности.       — Ты чего? — очередной ёмкий вопрос, который вмещает в себя все смыслы, даже те, которые не должен.       — Давай, — Арс расстёгивает собственный штаны и режет прямым уязвлённым взглядом, будто ожидает, что Антон оттолкнёт его также, как тот это делал из раза в раз. Но Шастун не делает этого, подчиняясь чужому порыву. Думать ни о чем уже нет сил.       Он проводит по его бокам ладонями, скользнув на спину и приобняв его, и одним рывком меняет их местами, стаскивая с него оставшуюся одежду. Арсений покладисто выносит это и шею подставляет под чужие губы, но вместо этого получает пальцы, ощутимо сжавшие его горло. Он смотрит в глаза Антону, а тот весь начинает гореть — от этой недоступной доступности, двух бесконечных ледяных океанов, неуёмных и нераскрытых до конца чувств.       — Я бы задушил тебя прямо здесь, не будь я так сильно влюблён, — Шастун давит на его шею, чувствуя, как чужой кадык дёргается, и Арс раскрывает рот, готовясь к потере воздуха.       В этот момент Антон, ощутив прилив странной тошноты, теряет интерес к его пересохшим губам и подрагивающему в напряжении телу. Потому медленно перекладывает ладонь ниже, а потом и вовсе убирает, слезая с кровати и уходя курить на кухню.       «Так сильно влюблён» — что это вообще значит?

***

      Под покрасневшими веками располагалось тепло блёклой зелени радужек, переливчатых, нежных, топко затягивающих в себя. Они плавно вертелись в проёмах век, искажались в подступивших в этот момент слезах, но неотрывно глядели и глядели, выискивали ответы на вопросы, которые принято считать риторическими.       И если бы не эта бездушная улица, на которой они остановились, он принялся бы отвечать на всё, что сорвалось бы с губ Антона в эту промозглую доверчивую тишину. Но они были частью умирающего вечера, безлюдного, небезопасного, так что никаких обнадеживающих слов и банальных признаний не могло было быть произнесено. Из доступных вариантов только — обрубить всё на корню или — что выбрал Арсений — своим громким молчанием показать всё, что скопилось и на душе, и между ними, заломанными бровями вывалить наружу горечь, отравляющую сердце и скапливающуюся в глотке до тошноты.       Нет таких слов, которые отразили бы микроскопически точно то, что повисло меж ними.       Но одним словом, пожалуй, без деталей и дополнительных объяснений, это можно было бы назвать пропастью. Или Большим каньоном. Это сравнение тоже какое-то не совсем верное, далёкое от той истины, которая всё вертится на языке, но так там и остаётся, будто боится выйти на свет и показать себя.       И всё же пропасть. Рождённая землетрясением из чувств, поступков и стечений обстоятельств. Хватающая любого своего зрителя в кулак страха перед головокружительной высотой. Дышащая холодным туманом общих недомолвок. Растущая, хуже раковой опухоли, не по дням и часам, а — секундам, коротким, скорым, как поезда, которые летают без остановок между двумя российскими столицами. Безответная. Кричи или нет — там, внизу, где разверзается её чёрная пасть, нет ничего, кроме пустоты дней, пронёсшихся за мгновение, дней, брошенных ими на произвол судьбы, когда никто не смел сделать первый шаг, а только прятал глаза в пол, кусал губы и скрывал всё, что рвалось изнутри, за улыбкой и глупыми шутками. Всё было как обычно, — бесполезно, расторопно, неправильно.       А как правильно? Как? Кто, чёрт его задери, написал справочник о том, что делать в таких ситуациях? Где купить его? На каком он языке? Антон не видел такого, разве что его ещё просто не перевели или не довели до ума, потому что не может быть такого, чтобы в их мире отсутствовало руководство о том, как разлюбить человека-труса, который никогда не сможет принять и свои, и чужие чувства, который захочет оставить его с этим наедине, жалкого, влюблённого, бесконечно по-собачьи преданного, потому что так проще.       Неделю назад Арсений попросил его больше не приезжать к нему домой. Отдал его вещи — все до одной, и у Антона сложилось ощущение, что тот мог в приступе своей паранойи даже поменять замки, чтобы Шастун больше не приходил к нему, не тревожил расколотый отрицанием мир. Конечно, проверять он не станет. Он достаточно насмотрелся в эти бегающие стеклянные глаза. Наслушался рваного сердцебиения. Надышался дымом от чужих сигарет.       Как так вышло, что они, взрослые люди, попали в эту странную ловушку? Шастун прокручивает в голове их историю, не понимая, что сделал не так. Почему Арсений продолжает отталкивать его? Ему не хочется признавать, что тот отдался на волю своего глупого страха того, что о них узнают. Ведь так не бывает, ведь Арсений — такой родной, давно знакомый, ему можно жизнь доверить запросто.       Они никак не могли нормально поговорить обо всём. Несколько недель близкого контакта, когда ночи пролетали за минуты, уже выжжены в памяти обоих, и о каждой можно сказать — у них было время всё обсудить. Но языки не ворочались, охотно двигались только тела (ей-богу, словно пещерные люди, которые просто не изобрели ещё язык). Они избегали друг друга, находясь на расстоянии вытянутой руки.       А теперь стоят на этой улице, забыв о существовании завтрашнего дня, и пытаются подобрать слова, которые должны были давно сказать.       — Ну что? — тихо произносит Антон. Он прошёл уже, кажется, все стадии принятия ситуации и сейчас медленно, но верно подбирается к последней. Примирение маячит на горизонте, поднимается восходящим солнцем где-то у него в груди, начиная понемногу согревать замёрзшие внутренности.       — Прости, — выдыхает Арс. Он видит, что Шастун начинает успокаиваться, что начавшиеся было слёзы его — постепенно высыхают, а морщинка на лбу разглаживается. — Я с самого начала не должен был начинать это всё. Я знал, что не справлюсь. Каждую секунду знал. Я себя за это ненавижу.       Антон склоняет голову в бок. Пустота заполняет его голову, делает тело лёгким.       — Я так устал от тебя, Арс, — он говорит чистую правду, то, что вертелось на языке долгое время, но он не хотел признавать это. Он всё ещё любит Арсения, но это не отнимает у него право быть уставшим. В голове проносится мысль о том, каким всё же диким и изматывающим является то, что он пережил, пока мотался к Попову домой, молчал с ним долгими часами, выискивал ответы в глазах, когда нужно было просто заставить его говорить. — Оставим всё в прошлом и пойдём дальше.       И это отнюдь не вопрос. Это утверждение, с которым Арсений безоговорочно соглашается.