Побеждая себя

Первое, что сделал Чуя с информацией о том, что ему придётся сдавать зачёты по истории - охуел. Он был готов разнести половину школы, только представив себя на зачёте у Лавкрафта. Но, успокоившись и настроившись окончить эту четверть без единой тройки, Чуя стал проводить вечера не за любимыми сериалами и играми, а за уроками. Он, сонно потягивая персиковую электронку в компьютерном кресле, допоздна засиделся с конспектами, учебником и включённым видео на ютубе, которое на ускоренном режиме рассказывало про даты и ход очередной замудрённой революции. Экран компьютера медленно мерцал, когда на видео менялись картинки важных исторических мест и деятелей той эпохи; клавиатура с подсветкой переливалась всеми цветами радуги, а светодиодная лента над письменным столом горела красным светом. Чуя сонно потянулся в кресле и зевнул, после чего звонко щёлкнул на пробел, поставив видео на паузу и отмечая, что уже десять часов вечера, а он и половины материала не запомнил, вдобавок уже начал пропускать информацию мимо ушей из-за срубающего наповал комбо из сонливости и скуки. Было принято решение взбодрить свой мозг порцией кофеина, и Чуя, напоследок затянувшись и спрятав электронку в карман домашних штанов, спустился на первый этаж на кухню, где за столом сидели его родители и о чём-то переговаривались. Чуя молча прошёл к кофеварке, особо не вслушиваясь в разговор. Он опёрся спиной на столешницу и опять зевнул. – Уроки делаешь? – заметила его мама с доброй улыбкой на лице. Чуя утвердительно кивнул, роняя на лицо выбившиеся из хвоста рыжие пряди. – Ага. У меня завтра зачёт по истории. Его отец многозначительно вскинул свои широкие брови и медленно кивнул, видимо, так показывая своё молчаливое уважение к стараниям сына. – Ну, – начала мама Чуи, медленно размешивая чай в своей кружке, – а что ещё нового в школе? Чуя пожал плечами и отвернулся к шкафчикам, чтобы зарядить кофе порцией сиропа. Так он точно взбодрится. – Да вроде ничего особого… Тачихару же из больницы выписали, и теперь уже в школе не так тухло. Ну и вся неделя будет в зачётах у нашего и параллельного класса. Там из журнала почти все оценки вылетели, – Чуя устало выдохнул и снова нахмурился, недовольный грядущей порцией мозговыноса в школе. Было ужасно обидно, что половина старательно заработанных оценок улетела в никуда. С таким же успехом он мог бессовестно получать двойки всё то время, что бешено совмещал хорошую учёбу с помощью Тачихаре на тренировках и с подработкой. И вот, ради чего он в итоге расшибался – ради пустых клеток в журнале. – Ага… – задумчиво протянула мама, но, кажется, она не особо вслушивалась в слова сына. – Ну, я больше хотела услышать немного про другое… – С дамой там твоей как? – своим басистым голосом прямо спросил отец. Чуя, стоящий к ним спиной, на секунду замер с бутылкой сиропа в руке: он и сам напрочь забыл про некую девушку, с которой он якобы начал встречаться и про которую насочинял родителям в прошлом месяце, когда те стали интересоваться, где он стал так часто пропадать после школы. Ну не скажешь же им, что он почти всё своё свободное время посвятил помощи другу из неблагополучной семьи. Родители Чуи всегда недолюбливали Дазая, а когда услышали, что их дружба закончена, были определённо довольны. И сейчас, когда речь заходила о Тачихаре, Чуе приходилось опускать многие подробности, чтобы предвзятые родители не были против его лучшего друга. Вываливать им всю свою личную биографию и объяснять, где Дазай соснул хуйца и почему Тачихара, несмотря на ситуацию в его семье, во всём лучше и надёжнее, – категорически не хотелось. Да и вряд ли бы родители стали слушать, скорее бы начали высказывать своё недовольство по поводу того, что Чуя не умеет выбирать друзей. – А… Всё нормально, вот на выходных в ресторан с ней ходили. Чуя неловко прикусил щёку, быстро возвращаясь в реальность и стараясь выглядеть как можно более непринуждённо. – Здорово! Ты не стесняйся, приводи как-нибудь к нам, познакомишь. Ты с её родителями ещё не знакомился? В глазах его мамы заблестели счастливые искорки. Отец листал свои документы, но при этом внимательно слушал всё, что отвечал его сын. – Нет, пока нет, – Чуя схватил кружку кофе и пошёл на выход из просторной кухни, в которой, казалось, в один момент стало катастрофически мало воздуха. – Я пойду, мне ещё много нужно выучить. Его мама сказала что-то вслед про то, чтобы Чуя обязательно их познакомил с его девушкой и, кажется, добавила не сильно засиживаться за уроками. Чуя кометой влетел по лестнице на второй этаж в свою комнату, чудом не разлив по пути половину кружки, и хлопнул дверью, после прокручивая замок. Он тяжело опёрся спиной о белую дверь и чуть сполз вниз, с кружкой кофе в одной руке, а второй вытащил из кармана одноразку и глубоко затянулся. Какое же дерьмо! Он устало прошёл к компьютерному столу, поставил кофе по соседству с открытой тетрадью по истории, после чего подошёл к окну, заглядывая во двор и продолжая медленно курить. Он нервно думал о том, что делать с этим дурацким враньём про девушку. Сказать, что расстались? Получается подозрительно. Сказать, что у неё строгие родители и она не может прийти в гости? Отлично, это самая наитупейшая отговорка из всех, что можно придумать. Чуя вдруг вздрогнул всем телом и едва не уронил электронку на пол, когда его прошибло осознанием одной вещи. Чтобы убедиться в своих догадках, он глянул сегодняшнюю дату: двадцатое октября. Чуя нервно рассмеялся, закрывая лицо ладонью. Удивительно, что он сразу не понял. Эту дату он не забудет никогда, поскольку именно двадцатого октября, ровно год назад его старший братец, Поль Верлен, стоял на пороге дома с собранными чемоданами. Чуя тогда успел застать его, когда вернулся со школы, а родителей дома не было. Верлен попрощался с младшим братом, сказав, что он переезжает и будет жить вместе со своим парнем. Вечером, когда родители узнали, из-за кого их старший сын ушёл из дома, скандал стоял грандиозный. Чуя в шоке сидел на втором этаже, и казалось, что стены тряслись от ругательств отца, который чудом дозвонился до Верлена. Это был последний раз, когда родители с ним говорили. После Верлен поменял номер, сообщив новый только Чуе, но Накахара так и не осмелился хотя бы раз позвонить ему или написать, даже на день рождения. Он никогда прежде не видел родителей настолько злыми и разочарованными. Чуя помотал головой, отгоняя дурацкие воспоминания, а затем горько усмехнулся: интересно, родители решили именно сегодня спросить про девушку, потому что тоже помнят эту дату, или просто совпадение? Чуя, сделав ещё несколько затяжек, раздражённо отметил, что электронка разрядилась. Ткнув её на зарядку, он плюхнулся обратно в кресло, заново пытаясь сосредоточиться на революции года, который он уже успешно забыл. Оставались считанные дни до конца четверти, которые большинство учителей были вынуждены посвятить внеплановой аттестации. По сему посещаемость уже не особенно контролировалась. Дазай особенно радовался: ему, в отличие от остальных, почти не надо было ничего сдавать. Потому большую часть уроков он пинал балду, проводя их либо на курилке, либо в столовой. Исключением была математика, которую никто хоть в сколько-то здравом уме не стал бы прогуливать. Фёдор, которому следовало сдавать математику, использовал свободу с пользой. Чаще всего в библиотеке. Он не раз видел там рыжий дуэт с каким-то невысоким улыбчивым пареньком, который что-то объяснял из недавней темы по математике. Иногда Достоевскому хотелось подойти и присоединиться к этой компании, но, словно каким-то местом чувствуя это, появлялся Дазай. Вот и сейчас Фёдор решился было подойти и заодно предложить свою помощь. Он уже хотел было окликнуть Тачихару, но тут ураганом ворвалась какая-то мелкая вертлявая девица с убивающим барабанные перепонки громким въедливым голосом. Она бесцеремонно схватила Мичизу за руку: – Идём биологию сдавать! Тебе ведь тоже надо! – Теруко, подож… – Идем, я сказалааа! – перебила Оокуро, уволакивая растерянного Тачихару. «Ну вот… не одно, так другое», – подумал, вздохнув, Фёдор. Чуя и тот парень, который объяснял тригонометрические уравнения, уже успели куда-то свинтить. – Тачихара-куууун! – радостно взвыл Мори, завидев одного из любимчиков на пороге своего кабинета. – Ты на аттестацию, да? – Ага, – ответил Тачихара, таща за собой упирающуюся Теруко. Завидев её, биолог переменился в лице и сморщился, будто таракана увидел. – Господи... а можно она за дверью постоит? – бесцеремонно бросил Огай. – Мори-сенсей, ей пересдать бы... – промямлил Мичизу, с мольбой в янтарных глазах глядя на недовольного учителя. Вот уж на кого, а на Мори обаяние Тачихары действовало волшебно. Биолог терпеть не мог, когда кто-то из его любимчиков грустил. – Ладно уж, но первым ты сдаёшь, – с хитрой улыбкой ответил Огай, вытолкав Оокуро за дверь и протягивая Тачихаре чистый лист и список вопросов. – Мори-сенсей, что это?! – удивился Мичизу, потому что вопросы были настолько простыми, что на них и ученик начальных классов ответит, притом, без ошибок. – Тачихара-кун, просто сдай мне тест, и мы в расчёте, – всё с той же улыбкой подмигнул биолог. – А можно Теруко такой же? – робко поинтересовался Тачихара. – С чего бы? – нахмурился Мори. – Исключения я делаю только для лучших. – Ну, Мори-сенсей, – взмолился Мичизу, понимая, что если Оокуро опять провалит эту чёртову биологию, то уж точно разнесёт школу. – А я Вам подскажу, что подарить Йосано-сенсей. – добавил он, хитро улыбнувшись. – Правда?! – глаза биолога загорелись заинтересованностью. – Ну-ка, ну-ка? – Но сначала я сдам Вам тест, хорошо? – Как скажешь, Тачихара-кун, – вновь заулыбался биолог, поправляя розочку на шляпке, нахлобученной на скелет по имени Элис-тян. За пару минут ответив на все вопросы, Мичизу сдал листок и получил свою пусть и не совсем законно заслуженную пятёрку в четверти. Затем Мори наклонился и зашушукал, не переставая заискивать: – Ну так чем ты там хотел поделиться, а? Мичизу поискал что-то в телефоне и повернул дисплей, чтобы биолог мог рассмотреть изображение. – Ваааауууу! – Мори едва ли не подпрыгнул от восторга, рассматривая очаровательную шоколадную фигурку в виде котёнка, держащего в лапках сердечко. – Ага, только дорого. Мамина знакомая – кондитер. Она всякий фигурный шоколад делает. Если хотите – можете по моему эскизу что-то заказать. – Эскизы покажи-ка! – подскочил Мори, понимая, что сердце неподкупной Йосано у него почти в кармане, и его конкурент химик теперь точно в пролёте. – Пожалуйста, – ответил всё с той же улыбкой Мичизу, вытаскивая из рюкзака скетчбук и листая страницы. – Вот! Орхидею давай! – Огай ткнул в один из эскизов. На языке цветов это... Хотя, рано тебе знать, – протянул он, – а, может, и не рано... – Мори-сенсей, уговор, – напомнил Тачихара. – Ладно-ладно, тащи сюда эту дубинноголовую. Тройбан ей поставлю, так и быть, – вздохнул Огай. – А четыре можно? – поинтересовался Тачихара, больше на всякий случай. – С чего бы такой тупой и четыре ставить? – оскорбился биолог, но потом, видимо, всё взвесив, сказал, – хорошо, будет ей четыре. Только никому ни слова. Тачихара кивнул, открывая дверь в кабинет биологии и пропуская насупившуюся Теруко. Между тем, Чуя вошёл в мрачный кабинет истории. Здесь всегда царил какой-то полумрак, потому что яркий свет Лавкрафт тоже не особо жаловал. Портреты важных исторических фигур над доской казались какими-то жутковатыми, словно сейчас застывшие в одинаковых рамах лица вот-вот изменят свой равнодушный вид на зловещий оскал. Ещё и пахло в кабинете старыми книгами, как в каком-нибудь архиве… Нервно сглотнув, Чуя прошёл к первому ряду, пытаясь понять, есть ли вообще в классе учитель. – Ты на аттестацию? – прозвучало над ухом. Накахара чуть ли не подскочил от страха. Обернувшись, он увидел историка. Тот выглядел каким-то слишком вымотанным, и даже на обычно равнодушном лице теперь отражалось желание быстрее закончить эту аттестацию и свалить из чёртовой школы. – Д-да, – промямлил Чуя, мечтая исчезнуть. Привычка Лавкрафта подходить почти вплотную и пристально затем смотреть в глаза могла кого угодно довести до нервного тика. – Присаживайся, – бросил историк всё тем же бесцветным тоном, указав на первую парту перед учительским столом. По пути к указанному месту Чуя обо что-то споткнулся. Чертыхнувшись, он тут же поспешил извиниться и перевёл взгляд на лежащий в проходе опрокинутый школьный стул. Подняв стул и убрав его за третью парту среднего ряда, рыжий ещё раз окинул взглядом кабинет. Тут и впрямь царила разруха, словно после побоища. Несколько парт вверх ногами, где-то под доской поблёскивали осколки чего-то, что раньше было керамическим предметом интерьера, а тряпка для доски почему-то свисала со второй парты среднего ряда. Это было странно, потому что Лавкрафт в плане аккуратности был не менее дотошным, чем Куникида. Историк, похоже, не обратил ни на что внимания и ходил, заглядывая куда-то под парты у крайнего ряда. – Лавкрафт-сан, я готов, – робко нарушил тишину Чуя, устроившись за первой партой и продолжая следить за учителем, которому эта аттестация, кажется, была до одного места. Лавкрафт словно в замедленной съёмке оторвался от своего занятия, выпрямился во весь свой двухметровый рост и повернул голову в сторону ученика. – Ты что-то сказал? – спросил он всё тем же неизменно бесцветным голосом и глядя, словно находился в прострации, куда-то сквозь Накахару, будто кабинет был пустым, а ученик – призраком или комком пыли. Это только больше нагоняло жути, отчего Чуя поежился. – Да, аттестация же, – напомнил он, боясь отвести взгляд от наконец-то сфокусировавшегося на нём историка. – А, это… извини. “Какой-то он совсем убитый!” – мелькнуло у Чуи. Лавкрафт подошел к своему массивному столу. С грохотом, разорвавшим мёртвую тишину, царящую в кабинете, историк выдвинул ящик тумбочки, затем минуты две шуршал там. Звук создавал впечатление, будто в учительском столе завелась крыса, которую аморфный учитель безуспешно пытался поймать. От этих мыслей Чуя позволил себе едва заметно улыбнуться, прикрыв рукой рот. Найдя нужное, Лавкрафт бесшумно положил перед Накахарой листок с коротким тестом из четырёх вопросов и чистый лист бумаги – для ответов. Не сказать, что вопросы были сложными, но расписывать ответы нужно подробно и максимально разборчивым почерком. Чуя повертел в руке ручку, написал фамилию, имя и класс в углу листа и приступил к первому вопросу. Историк же с каким-то полным горечи вздохом вернулся к своему прежнему занятию, продолжая что-то выискивать. В какой-то момент, дописывая ответ на второй вопрос, Накахара захотел размять затёкшие пальцы. Ручка, которая была отложена на стол, вдруг покатилась и упала под парту. От страха Накахара уже построил даже не завод, а целую корпорацию по кирпичному производству, пытаясь унять бешеное сердцебиение и бесшумно достать ручку из-под стола. – Не шуми, – буркнул историк. И больше не произошло ничего. Накахара ожидал, что из-за этой мелкой промашки Лавкрафт его из кабинета выгонит и поставит два, но, кажется, учителю было совсем не до падающих ручек. Этим Чуя и воспользовался, юркнув под парту. Помимо ручки там, к удивлению рыжего, обнаружилась плюшевая игрушка. Такие игрушки сейчас были популярны у младшеклассников. Это был осьминог-перевёртыш из очень приятного на ощупь материала. Если говорить проще – у осьминожки были светлая и тёмная сторона, отличающиеся и по цвету. Этот, кажется, был в черном и сером цветах. Судя по насупленной вышитой мордашке, плюшевый осьминог пребывал в том же настрое, что и историк, продолжающий копаться где-то на задворках кабинета. Чуя ещё с минуту повертел игрушку в руках, обнаружив, что у осьминожки, кажется, почти оторвана одна лапка. Даже стало жалко плюшевого страдальца и захотелось вернуть хозяину. Вот только чёрт его знает, кто был этим хозяином и где его искать. Решив, что разберётся с этим позже, Накахара хотел было положить игрушку на учительский стол и вернуться к тесту, но Лавкрафт, словно воспользовавшись телепортом, уже находился рядом с первой партой первого ряда. Накахара замер от ужаса, когда заметил, как в корне изменилось выражение лица учителя при виде недавно найденной игрушки. Теперь вместо титанового равнодушия на похожем на маску лице читалось изумление, а в ледяных глазах была нескрываемая радость. Даже зрачки расширились, отчего глаза учителя казались теперь чернильно-чёрными со светлой окантовкой. – Т-там лежал, – Чуя указал под свою парту. – Не знаете, ко… – Моё, – перебил историк и сграбастал осьминога, совершенно по-детски прижав груди. Чуя пребывал в тихом ахуе, созерцая счастливого Лавкрафта, зависшего с закрытыми глазами и плюшевым осьминогом почти у сердца. Это было до жути мило, или даже умилительно жутко, отчего Накахара почувствовал, что к горлу подкатил смешок. Однако, мысленно напомнив себе, где он сейчас находится, Чуя перевёл взгляд на свой недописанный тест и поспешил к нему вернуться. Следовало как можно скорее расплеваться с историей и мчать после неё на математику. И без того нервно – только вишенкой на торте ора Куникиды не хватало. – Убью… – прозвучал совсем рядом зловещий шёпот историка. Чуя вздрогнул и едва не выронил ручку. Подняв голову, он увидел опечаленного Лавкрафта, стоящего же у его парты. Тонкими длинными пальцами историк нежно поглаживал почти оторванную лапку осьминога. – Кого убьёте? – невольно вырвалось у Накахары. – Не тебя. Ту, что до тебя была. Из другого класса. И родителей в школу. Чуя силился понять, что вообще происходит. Вдруг в памяти всплыло, что Теруко надо было проходить аттестацию по всем предметам. Видимо, капитан волейбольной сборной довела историка почти до сердечного приступа и, кажется, испортила его любимую вещь. Теперь понятно, почему Лавкрафту на всё плевать, и его внимание теперь сосредоточено исключительно на дорогом сердцу плюшевом осьминоге. – Можно пришить аккуратно, – пробормотал полушёпотом Чуя, не понимая, в чём тут трагедия. Он когда-то и сам, ещё в детстве, точно так же, будучи расстроенным, что у любимой плюшевой собачки начало отрываться ухо, ремонтировал игрушку под чутким руководством Верлена. Денег в семье хватало, но игрушка была настолько любимой, что Чуя, будучи тогда шестилетним мальчишкой, ни на что бы её не променял. Пальцы все исколол, конечно, но с какой-то там попытки это принесло успех, и плюшевый щенок вернулся в кровать, на законное место под боком у своего маленького хозяина… – Умеешь? – прошелестело над ухом. Накахара встрепенулся и стиснул зубы, чтобы не выматериться вслух. – Ага, н-немного, – выдавил он из себя. Историк посмотрел на недоделанный тест, бросил короткое “достаточно”, после чего снова порылся в своём столе и вручил Накахаре иголку с ниткой. Чуя вновь охуел и уже не выхуел. – Пять поставлю, – безэмоционально сказал историк, бережно положив на недописанный тест плюшевого осьминога. Охуевать дальше уже было некуда. Чуя трясущимися руками взял игрушку, расправил повреждённую лапку осьминожки и затем вытащил иглу с ниткой. Что ж, этот экзамен ему на всю жизнь запомнится. Никогда бы и в голову не пришло, что придётся на аттестации по истории заниматься реанимированием плюшевого осьминога. “Надо Тачихаре рассказать – угарнёт. Это переплюнуло даже магию на информатике!” – подумал Накахара, довольно оперативно завершая пришивание плюшевой лапки к осьминожему туловищу. Когда работа была закончена, он вернул игрушку Лавкарфту прямо из рук в руки. – Спасибо. Ставлю пять, можешь идти. – Спасибо, – ответил Чуя, набрасывая на одно плечо рюкзак. Он хотел было спросить у историка, что делать с недописанным тестом, но, к своему изумлению, увидел свою работу на столе у Лавкрафта, силясь понять, когда тот успел её забрать. Окончательным шоком для Накахары стало то, что, покидая кабинет, он заметил, как Лавкрафт что-то дописывает прямо в его недоделанном тесте, старательно копируя почерк… Толпа у кабинета математики собралась внушительная. Доппо вышел из кабинета и, окинув взглядом всех собравшихся учеников, устало произнес: – Заходим по шесть человек. Я назову фамилии. Кого назвал – заходим. Всем ясно? – Да! – раздался унылый хор голосов. Это означало, что списать ни у кого не получится ни при каких обстоятельствах. Мало того, что Куникида рассадит так, чтобы невозможно было подсмотреть, ещё и будет по всему классу прохаживаться. «Кажется, сегодня уроки закончатся позже обычного», – мелькнуло у Дазая, который стоял у окна чуть поодаль, окинув взглядом толпу сдающих и желающих изменить оценку. Конечно, в глубине души он злорадствовал, надеясь, что хоть кто-то из рыжих экзамен провалит. Правда, он до сих пор недоумевал, какого черта Фёдор на это вот подписался. Нет бы убрать себе предмет попроще, а он матешу… В это время Куникида назвал первую шестёрку. В кабинет шагнули Акутагава и один из гончих – слепой блондин, за ними отправились Накахара с Тачихарой и Фёдор. И тут Доппо, готовясь назвать последнюю фамилию, неожиданно, бросив взгляд на Дазая, сказал: – Дазай, а ты чего там стоишь? Тебе на экзамен особое приглашение нужно?! – Какой экзамен?! У меня же есть оценки, – по телу Дазая пробежал табун мурашек. Доппо точно не стал бы вот так шутить, но Осаму же прекрасно помнил, что заработал свою тройку, не без помощи Фёдора, конечно. – У тебя ни одной оценки по моему предмету! Так что давай бегом в кабинет! – Но как это – ни одной?! – воскликнул Дазай, понимая, что что-то тут нечисто, и гадая, как такое могло произойти. – Если не веришь мне, – можешь посмотреть в журнале. К тому же, я оповещал всех пофамильно. У входа висит расписание экзаменов и списки с фамилиями кто какой предмет сдаёт. – Но-о я не слышал и не ви… – А нечего было ушами хлопать и курить бегать! – отчеканил Куникида. Глянув на растерянного Дазая, он тяжело вздохнул и вдруг сменил гнев на милость. – Ладно, в следующей группе пойдешь. Даю время на подготовку. По, вместо него пойдёшь. Высокий худой парень, завешенный челкой, нервно кивнул и проследовал в кабинет за остальными, кого назвал математик. Только сейчас до Осаму дошло, что все те, кто сейчас отправился на экзамен первопроходцами, были отличниками и хорошистами. То есть, Дазай остался с двоечниками и троечниками. Окинув взглядом тех, с кем ему предстоит сдавать экзамен, Дазай чуть не завыл. Одни «Гончие», из коих дубинноголовая истеричка и этот здоровый чурбан с тупым лицом чего стоили! Остальные, насколько знал Осаму, были в математике не лучше него, если даже не хуже. Хотя, куда уж хуже… Обречённо вздохнув, Дазай порылся в своём рюкзаке в поисках учебника или хотя бы тетради. Ясное дело, что никакого учебника там не было и в помине, а даже будь он, то не спас бы паршивого положения. Что до тетради, то она, к счастью, обнаружилась среди пары пустых пачек от сигарет и какого-то мусора, среди которого валялась и давно умершая электронка. Открыв тетрадь, Дазай пробежал глазами по страницам с решениями. И всё это сейчас, несмотря на то, что решалось почти самостоятельно, с божьей и Достоевского помощью, теперь как будто было вновинку. Дазай не понимал ровным счётом ничего, созерцая эту абракадабру из цифр и символов. Кажется, первая двойка в четверти ему обеспечена. Что ж, он вновь побил собственный рекорд по снижению успеваемости. В это время те, кому Доппо сказал зайти в класс, уже расселись по местам, на которые он указал. После этого математик раздал листы формата а-четыре, где были задания. Все эти задачи и уравнения были, соответственно, по пройденным темам. Это был своего рода тест, где следовало поставить галочку напротив верного решения, или вписать верное число результата решения. Вторая часть теста включала в себя геометрию, и тоже тестового формата. Только в последнем задании нужно было дополнить изображение, вписав верный ответ. Ничего из ряда вон, или того, что не было пройдено, здесь не было. Только темы, которые Куникида пытался донести за эту четверть. Тесты он составлял самолично, и Фукудзава даже оценил такую большую работу… Фёдор, быстро окинув взглядом свой листок с заданием, начал что-то писать и рассчитывать на клетчатом двойном листке. Эти листки также раздал Доппо – для решения. Калькулятором пользоваться на своих уроках он принципиально запрещал, и потому гора в углу из шести рюкзаков, а также шесть смартфонов на столе дополнили интерьер кабинета. Сложности ни с одним заданием, как Достоевский и предполагал, у него не возникло. Справившись одним из первых, он сдал тест и бросил взгляд на рыжий дуэт, который был беспощадно разлучен средним рядом, а затем на светловолосого высокого парня, чьё место было перед самым учительским столом. Кажется, у него был иной формат сдачи экзамена, потому что его Куникида спрашивал устно, а потом дал ему лист форматом побольше, чем у остальных. «Видимо, это тот из параллели, который на домашнем обучении» – догадался Фёдор, заметив на листе множество выпуклых точек и распознав шрифт Брайля. Достоевский даже проникся к этому блондину уважением. Обычно с таким недугом переводят в специальную школу, но Дзёно по какой-то причине остался здесь. Более того, он, кажется, ещё и в волейбольной команде состоял, несмотря на слепоту. Тут действительно было за что уважать. Не каждый готов бороться, чтобы и дальше ни от чего не отказываться. Дазаю следовало бы не вокруг своих проблем зацикливаться, а обратить внимание на других, у кого их порядком больше, подумалось Фёдору, когда он покидал кабинет. Дазай тут же поднял голову, услышав, как скрипнула дверь в кабинет математики, а затем оттуда вышел Достоевский. Забросив тетрадь в рюкзак и даже не потрудившись его закрыть, Осаму стартанул к другу и тут же набросился с вопросами: – Ну и как оно? Очень сложно? – Нуу, я бы так не сказал. Как видишь, сдал. Оценки Куникида позже озвучит, когда все напишут, – ответил Федор. – Там всё по пройденным темам. У нашего классрука как раз очень объективное ко всем отношение, в отличие от некоторых. – Я сейчас просматривал решения. Не верится, что это я решал, и вообще смог, – вздохнул Дазай, прекрасно понимая, что этот экзамен он провалит. Это не химик, от которого можно было конспектами откупиться. – Осаму, я не понимаю, почему ты себя так принижаешь и постоянно сдаёшься даже тогда, когда ещё не попробовал. Откуда такая уверенность в собственных неудачах? – Ты ещё скажи, что я похож на талантливого и успешного человека, – хмыкнул Дазай. – У меня вообще в жизни ничего нормально не складывается. Даже диван, потому что старый и развалился год назад. – Дело не в том, похож или не похож. И удача ни при чём, хотя, иной раз, и она имеет место быть. Тебе повезло с той же биологией, которую многие еле на четыре тянут. Разве нет? – подметил Фёдор, после чего Осаму довольно неуверенно ответил: – Ну-уу, возможно, да… – Ну вот. Но не бывает так, чтобы всё давалось легко. – Ага, расскажи это Тачихаре, – скривился Дазай. – Осаму, – Достоевский тяжело вздохнул. – Ты же знаешь, что в параллели есть парень, который находится на домашнем обучении? – Дзёно? Да ему на его слепоту скидки делают и оценки за так ставят. – Я бы так не сказал. И лично видел, как он сдавал математику наравне со всеми. Только больше устно и с использованием шрифта Брайля. – Чего шрифта бля? – захлопал глазами Дазай, то ли не расслышав, то ли специально исковеркав фамилию известного тифлопедагога. – Брайля, – поправил Фёдор. – Он шрифт для слепых изобрёл. И этот Дзёно сдавал математику сейчас как и все, разве что учитывалась его, эмм, особенность. – И? – Дазай, он слепой и, тем не менее, не хочет отставать и чувствовать себя иным. Он не сдаётся. Ты же спешишь сдаться, даже не попробовав сдать экзамен. Понимаешь? – честно говоря, терпение Достоевского начинало иссякать, поскольку он понял, что пробелы в знаниях у Дазая значительные. Осаму по уровню знаний застрял где-то на уровне класса седьмого. Как это исправить, Фёдор не имел понятия, поскольку являлся таким же школьником, а не профессионалом в области психологии. – Думаешь, я и правда сдам? Да у меня сейчас, честно, в голове полная параша. Смотрю и вижу одни неведомые каракули. – Не попробуешь – не узнаешь, – улыбнулся Достоевский. В этот же момент из кабинета высунулся Куникида: – Следующие шесть, называю пофамильно, заходим! Дазай, ты готов?! – Да, – равнодушно ответил Осаму. – Вспомни все вечера, что мы у меня за математикой проводили. Затем сосредоточься на предмете, отбросив ненужные мысли – они будут тебе только мешать, – после этого Фёдор почти невесомо накрыл ладонь Осаму своей. – Я уверен, что у тебя получится. Ты же веришь мне? Верит ли? Он и сам не знал. И вообще не имел понятия, как сдаст эту чёртову математику. Более того, уже перешагнув порог кабинета, Дазай, словно приговорённый к смертной казни, обернулся и глянул на Фёдора обречённым взглядом. Достоевский больше ничего не сказал – только улыбнулся, тепло и ободряюще, мол, всё будет хорошо. Естественно, получив тесты, как и предыдущая группа, вторая шестёрка шумно зашебуршала. Самой громкой оказалась капитан щенячьего патруля, которую Куникида за всего пять минут уже трижды пригрозил выгнать без права на пересдачу. Дазай же, понимая, что спасения теперь ждать неоткуда, тупо уставился в числа и знаки, понимая, что в голове полная пустота. «Вспомни все вечера, что мы у меня за математикой проводили», – всплыла сказанная недавно фраза Достоевского. Дазай-то вспомнил, только отнюдь не математику. Вернее, и её тоже, но больше как массовку или декорацию, которая не особо важна, но прекрасно дополняет всю композицию. Он помнил мельчайшие детали, и совсем не те, которые сейчас могли пригодиться на чёртовой аттестации у чёртова Куникиды. Вот в голове всплыло, как Фёдор, пока Дазай сражался с очередным кошмарным уравнением, играл с Мышкиным. Затем, когда кот наигрался и плюхнулся к хозяину под бок, мурча и требуя ласки, Достоевский в шутку скопировал кошачье мурчание. Даже глаза по-кошачьи слегка прищурил. Дазай в тот момент, забыв про математику, замер, мысленно дорисовывая однокласснику кошачьи хвост и уши… – Дазай, не в облаках витай, а займись работой! – приятные воспоминания мгновенно улетучились вместе с ударом блокнота по столу. Вздохнув, Осаму вновь попытался сосредоточиться на ненавистном предмете, опять же, возвращаясь мыслями в квартиру Достоевского. «Сосредоточься на предмете, отбросив ненужные мысли», – пронеслось в голове Дазая. Он-то сосредоточился. Только совсем не на грёбаном предмете, не решив пока ни одного задания. Все мысли опять были не в ту сторону. Настолько не в ту, что Дазай почувствовал, как от смущения начинают гореть щёки. Опять же, в один из вечеров, зависая у Достоевского, он изо всех сил старался победить в неравной битве ненавистную тригонометрию, от усердия чуть ли не язык высунув. На каком-то моменте решения случился ступор, и Дазай позвал было Фёдора, но тот не отозвался. Лишь повернувшись, Осаму понял, что Достоевский крепко спал и не слышал ровным счётом ничего. Рядышком с Достоевским уютно устроился Мышкин, который составлял хозяину компанию в сонном царстве. Именно в этот момент Осаму детально смог рассмотреть черты лица Фёдора, стараясь, какого-то чёрта, запомнить каждую деталь, отметить то, что так особенно цепляло его во внешности этого немного странного нового друга, готового жертвовать своим свободным временем ради кого-то вроде никчёмного идиота… В какой-то момент Дазаю стало уже плевать на это застопорившееся уравнение. Он сам до сих пор не понимал, зачем это сделал и почему. Как будто тело действовало само, послав подальше слишком замороченный мозг. И, хоть с того момента прошло не меньше двух недель, Дазай хорошо помнил именно этот момент. Когда какого-то чёрта сперва, еле уняв дрожь, мягко коснулся ладонью чужой головы, едва ощутимо проведя по волосам цвета воронова крыла, а затем согнутым указательным пальцем осторожно убрал падающую на лицо Фёдора челку, продолжая, как последний кретин, улыбаться и беззастенчиво пялиться. Почему же Достоевский назвал их похожими? Они такие же разные, как огонь и вода. Утончённый изящный Фёдор с аристократическими чертами лица, прекрасными манерами и блестящим умом, и Дазай – полное ходячее недоразумение, выскочившее из помойки или подвала. Слишком сильный контраст, который вообще, если так судить, сам по себе не сочетаем. Но как же в тот момент хотелось хоть какой-то малости. И Дазай вновь допустил непозволительную вольность, как будто забывшись и забыв обо всём, что там говорил ему отец, о коротких рваных диалогах с Накахарой на тему однополых пар и отвращения к ним. Было ли это отвращение настоящим? В этот момент Дазай совсем не был уверен. Мечтательно улыбаясь и рисуя в голове только одному ему понятные картины, Осаму, будучи убеждённым, что никто, даже, мать его, кот этого не увидит, тем же согнутым указательным пальцем плавно и нежно провёл по лицу Достоевского, очерчивая скулу и спускаясь к шее. Внутри всё словно кислотой обожгло, и этот жар стремительно распространялся по всему телу, потому что… – Дазааай!!! – в реальность снова вернул злобный хлопок блокнотом, только уже не по столу, а по голове Осаму. – Хватит мечтать! У тебя осталось двадцать минут! Дазай ойкнул и с грохотом упал со стула, обрушив на себя содержимое своей парты. – Из-в-вините, – промямлил он, поднимаясь и возвращая мятые листы на стол. Куникида показательно цыкнул и продолжил обход класса, попутно гаркая на Теруко. С тяжёлым вздохом Дазай вновь вперился в ненавистный тест, затем перевёл взгляд на настенные часы. Времени оставалось всего ничего. И почему-то стало неимоверно стыдно и даже страшно, потому что то, что он совсем не вовремя сейчас вспомнил, с огромной вероятностью могло исчезнуть из его жизни подобно призраку. И больше никогда уже не появиться. Конечно же, Осаму тихо радовался, что это была только его одного маленькая тайна, которую он вновь прикроет показательным презрением и своим привычным амплуа злобного идиота. Так легче, – даже легче не до конца во все это верить и убеждать себя… Мысли удалось кое-как собрать в кучу и даже с горем пополам решить полтора уравнения. Непонятно, каким образом наконец-то начали вспоминаться те формулы, которые объяснял Фёдор, все его подробные объяснения тем и решений. Но самая малость всё же получилась. Дазай уже стоически домучивал третье по счёту уравнение, когда Куникида начал собирать листы. Не дав ему дорешать, Доппо забрал листок, бросив затем взгляд на исписанный клетчатый листок с попытками решения. – Можешь же, когда захочешь, – хмыкнул математик, улыбнувшись лишь краешком рта. Затем, вернувшись к своему столу, сообщил, что после перемены заходит следующая группа. Дазай вышел из кабинета математики, еле волоча ноги, и просто повис на едва подошедшем к нему Фёдоре. Достоевский сейчас был единственным, кого Осаму очень хотел видеть. – Ну как, сдал? – поинтересовался Достоевский. – Угу, типа того, – пробубнил Дазай, уткнувшись другу лицом в плечо. – Федь, я хочу сдохнуть. – Рано ещё – четверть не закончена, – усмехнулся Фёдор, невесомо коснувшись ладонью жёстких волнистых волос Осаму. – Я же говорил, что верю в тебя. И я уверен, что можешь продвинуться дальше. Ты же веришь мне? – Тебе – да…